Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

ModernLib.Net / Древневосточная литература / Ланьлинский насмешник / Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй - Чтение (стр. 57)
Автор: Ланьлинский насмешник
Жанр: Древневосточная литература

 

 


Аромат густой струит, словно только что зажженный мускус иль сандал. Отправишь в рот, и сладкая слюна фонтаном брызнет из-под языка. Положишь на ладонь, и пневмы теплота проникнет под пупок. Да, жизненной силы прибавит и семенную жидкость восполнит. И без волшебного порошка?[774] женщину в мужчину превращает. К чему искать бессмертья эликсир[775] Не деревенщине дается он, но пособляет возлюбленным, под пологом укрытым. Когда желанием томим, его прими и радостные сновиденья о Синем драконе тотчас посетят, а вовремя приступишь к делу, с Летящей Ласточкой[776] разделишь наслажденье. Кто сына жаждет, примет пусть. Тотчас исполнится желанье. А кто совершенствуется в истине, станет бессмертным на сотый день».

Приписка гласила:

«После приема пилюль следует воздерживаться от употребления в пищу мозгов и крови, а также редьки и лука. Соитие в нечетные числа сулит мужское потомство, а в четные – женское. Все зависит от желания. Употреблением пилюль в течение года можно достичь долголетия».

Юэнян прочитала, и радостная улыбка озарила ее лицо. Пакетик был тщательно запечатан. Она тонким острым ноготком провела осторожно черту, и пакетик открылся. Развернув три или четыре слоя черной глянцеватой бумаги, Юэнян увидела покрытую золотой пылью и красной киноварью пилюлю изумительной красоты. Она положила ее на ладонь и, действительно, почувствовала тепло под пупком. Поднесла к носу, и точно – рот ее наполнился ароматной слюной.

– Да, наставнице Сюэ в самом деле многое ведомо, – размышляла про себя довольная Юэнян. – Неведомо где добыла такое редкое снадобье. Неужели и чудесная киноварь не принесет мне счастья?! Кто знает.

Юэнян полюбовалась немного пилюлей и, чтобы она не выдохлась, опять тщательно завернула ее в бумагу, заклеила клейстером и заперла в шкафу. Потом она вышла в коридор.

– Если завтра, в день жэнь-цзы,[777] – обернувшись к небу, тяжко вздыхая, начала она, – я, урожденная У, после приема снадобья матери Сюэ зачну сына и тем одарю наследником дом Симэня, избавлю себя от участи духа, лишенного поминовенья, то по гроб не отблагодарить мне Владыку Неба.

Только под вечер Юэнян разговелась, но говорить об этом подробно не будем.

Симэнь прибыл в поместье придворного смотрителя Лю и вручил визитную карточку. Привратники доложили смотрителю Хуану и управляющему Аню, и те в безупречных парадных одеждах вышли навстречу Симэню. После обмена приветствиями сели.

– В прошлый раз мне посчастливилось с вами познакомиться, сударь, – начал смотритель Хуан. – Прошу прощенья, что осмелился обеспокоить вас своим приходом и причинил столько хлопот.

– Прошу меня извинить, господа, – что так опоздал сегодня, – говорил Симэнь.

– Я спешил тогда на прием к правителю Ху, моему однокашнику, – объяснил управляющий Ань, – потому пришлось с вами расстаться. Вы были так любезны! Ваше гостеприимство незабываемо. Так давайте ж сегодня насладимся до самого утра.

– Премного вам благодарен, – отвечал Симэнь.

Доложили, что стол готов. Хозяин пригласил всех в крытую галерею и предложил снять парадное платье. Стали рассаживаться. Симэня упрашивали занять почетное гостевое место. Он начал было отказываться, но потом уступил просьбам.

Вышли певцы и запели арию на мотив «Роскошной оранжевой сливы»:

Сказочно феи бессмертной обличие:

Зорькой горит ненаглядное личико,

Волны волос вороных переливчатых,

В жестах – изящество, блеск и величие.

Очи влекут несравненной загадкою,

Губы – пионы пахучие, нежные,

Стан обвивают шелка белоснежные –

Взглядом слежу за красоткой украдкою.

Симэнь похвалил певцов. Ань и Хуан поднесли Симэню вина. Он в свою очередь им наполнил чарки. Певцы опять ударили в кастаньеты и запели арию на мотив «Ниспослали одеянье царское – халат драконов»:

На листочках узорных

Я писать не хочу,

Ведь ответных лазурных

Писем не получу.

На сухой моей коже

Благородный нефрит

От нервической дрожи

Беспрестанно гремит.

Красотой без изъяна

Я гордилась всегда,

Смыли слезы румяна,

Губ сереет слюда,

Неуклюже повисли

Дорогие шелка.

Точат черные мысли –

Видно близок закат:

Юность блекнет с годами…

Зеркала я сниму;

Украшаться цветами

Мне теперь ни к чему.

На курильне из яшмы

Изотлел аромат,

На серебряной чаше

Гарь полночных лампад.

Мандариновым уткам

Полог мой украшать,

Мне же в холоде жутком

Поминутно дрожать.

Свои туфельки-крошки

Брошу о земь, порву,

Забинтовывать ножки

Я не буду к утру.

Винные чары и кубки вздымались до тех пор, пока все не опьянели, но хватит об этом пустословить.

Расскажем о Цзиньлянь. Накануне ей помешали встретиться с зятем Цзинцзи в гроте, но вот теперь, когда Симэнь пировал в поместье придворного смотрителя Лю, а Юэнян никуда не показывалась из своих покоев, она металась взад и вперед словно муравей, попавший на горячую сковородку. После встречи в гроте Цзинцзи ушел в лавку, но, томимый желанием, не мог спать всю ночь. Цзиньлянь и Цзинцзи, надо сказать, частенько перемигивались и шутили между собой, когда отсутствовал Симэнь. И вот, едва наступили сумерки и зажглись огни, Цзиньлянь, крадучись, пробралась в крытую галерею. Тут, откуда ни возьмись, очутился и Цзинцзи. Он крепко обнял Цзиньлянь и прильнул к ней, осыпая ее поцелуями.

– Моя дорогая! – говорил он. – Вчера нам помешала эта Мэн, будь она неладна! Я ночь напролет глаз не смыкал. Я от волненья едва держусь на ногах, завидев тебя, моя чаровница!

– Ах ты, разбойник! – говорила Цзиньлянь. – Тебе что, или жить надоело? Схватил тещу и давай целовать! А увидят, что тебе будет? Не боишься?

– Дорогая! – неустанно повторял Цзинцзи. – Нельзя упускать такое счастливое мгновенье.

Он сгорал от нетерпенья. Внизу под одинарной полой его халата было что-то похожее на брусок из твердого железа, охваченного огнем, и через одежду чувствовалось, как он стремится подняться, чтобы найти свое пристанище. Цзиньлянь прильнула к нему и, не в силах более сдерживаться, откинув полу халата Цзинцзи, принялась мять янский предмет. Это привело Цзинцзи в смятение, и он начал стягивать с Цзиньлянь панталоны. Раздался резкий звук сорванной юбки.

– У, растяпа! – в шутку заругала она запутавшегося в ее юбке Цзинцзи. – Не поднаторел еще! Эка трясет тебя, трус!

Она сама отстегнула юбку и раскрыла свои глубины. Положив ногу на перила, она приняла сучок Цзинцзи в свое лоно.

Следует сказать, что Цзиньлянь уже долгое время понапрасну растрачивала жизнь и потому была полностью готова к сражению. Вот Цзинцзи что есть силы толкнул в нее свое оружие, которое со звуком проникло в глубину. Он проговорил:

– Любимая, я ввел его, но не до конца, что делать?

– А ты просто толкай и вынимай, а там все само устроится, – подсказала Цзиньлянь, а Цзинцзи только к тому и стремился.

Вдруг у ворот дома послышался лай собак. Решив, что воротился Симэнь, любовники тут же испарились как дым. Оказалось, однако, что это Шутун и Дайань привезли парадные одежды хозяина.

– Ух, и устали! Чуть живы! – кричали они.

Юэнян послала Сяоюй узнать в чем дело.

– А где же батюшка? – спросила горничная пьяных слуг.

– Мы первыми лошадей пригнали, – отвечал Дайань. – А то поздно, думаем, будет. Сейчас и батюшка пожалуют. У них скакун быстрый.

Сяоюй доложила хозяйке. Немного погодя и Симэнь спешился у ворот. Он намеревался пойти к Цзиньлянь, но был пьян и забрел к Юэнян. «Завтра, двадцать третьего, день жэнь-цзы, – размышляла она. – Если оставить его нынче, тогда завтрашний день упустишь. А очищусь я только завтра…»

– Вон до чего напился! – молвила она. – Нечего тебе у меня оставаться. Нечистая я нынче. Лучше сейчас к другой ступай, а завтра ко мне приходи, ладно?

Она шутя подтолкнула Симэня, и он направился к Цзиньлянь.

– Это ты, моя потаскушка? – спрашивал он, ухватив ее руками за подбородок. – Я ведь к тебе шел, а выпил лишнего, попал как-то к Старшей.

– Болтун несчастный! – заругалась Цзиньлянь. – Скажи лучше, завтра к ней пойду. Чтоб у тебя язык отсох! Ты, бесстыжий, и святому праведнику будешь зубы заговаривать. Неужели, думаешь, я поверю?

– Что ты ко мне придираешься, болтушка? – оправдывался Симэнь. – Почему мне не веришь? – же правду говорю.

– Скажи, почему тебя Старшая не оставила? – выпытывала его Цзиньлянь.

– А я почем знаю! – отвечал он. – Пьяный ты, говорит. Взяла и выпроводила. Завтра наказала прийти. Я и поспешил к тебе.

Цзиньлянь готовилась совершить омовение. Он прильнул было к ней, но она отстранила его обеими руками.

– Отстань! – заругалась она. – Погоди! Не готова я пока…

Симэнь ее не послушался и дал волю рукам.

– Что это у тебя подмокло? – спросил он. – Истомилась? Уж и дождаться не могла?

Надобно сказать, что Цзиньлянь после встречи с Цзинцзи не успела себя в порядок привести, а Симэнь, сам того не подозревая, раскрыл ее тайну.

Цзиньлянь густо покраснела и, совершая омовение, смехом да шутками всячески старалась отвлечь мужа от подозрений.

Они легли, но говорить об этом не станем.

Расскажем пока о Юэнян. Встала она рано утром. «Перед уходом матушка Сюэ строго наказывала, чтобы я приняла пилюлю в день жэнь-цзы, и тогда ко мне придет счастье материнства. А нынче ведь как раз день жэнь-цзы. Хозяин вчера пришел навеселе, и я его выпроводила. Наказала сегодня прийти. Так что все обошлось хорошо». Радостно было на душе Юэнян, поэтому она и встала так рано, сразу приняла ванну и причесалась, потом сотворила молитву Будде и дочитала сутру «Гуаньинь в белом облачении»,[778] к которой обращаются все, кто ждет потомства, о чем ей говорила и мать Ван. День жэнь-цзы – день особой важности, поэтому Юэнян заперлась, воскурила благовония и зажгла свечи. После молитвы она достала в задней комнате снадобья и велела Сяоюй подогреть вина. Отказавшись от обычного завтрака, Юэнян отведала немножко печенья и, взяв в обе руки снадобье, творя молитву, растворила пилюлю наставницы Сюэ. В нос ударил необыкновенный аромат. После пилюли она взяла снадобье, приготовленное монахиней Ван из детского места первенца. Хоть это и был мелкий порошок, от него несло горелым, и Юэнян заколебалась, будучи не в силах превозмочь отвращение. «А не приму, никакого проку не будет, – уговаривала она себя. – Что делать?! Раз надо, придется потерпеть». Она кое-как всыпала порошок в рот и, прикрывая его рукой, стала поспешно запивать вином. Большими глотками она выпила полчашки. Ее чуть было не вырвало. Глаза налились кровью. Она пропустила еще несколько глотков вина, чтобы отбить противный привкус, потом попросила теплого чаю и прополоскала рот.

Когда Симэнь проходил мимо ее покоев, дверь оказалась на запоре. Юэнян спала. Симэнь кликнул Сяоюй.

– Что это у вас тишина такая? – спросил он. – Может, матушка недовольна, что вчера заходил, а? Для чего заперлись?

– А мне откуда знать? – отвечала горничная.

Симэнь вошел в покои и кликнул Юэнян. А она после приема снадобья крепко спала во внутренней комнате и, разумеется, ничего не слыхала.

– Что ты меня в грех вводишь, негодяйка, рабское отродье! – заругался Симэнь. – Я матушку зову, а она стоит как вкопанная.

И он, сразу охладев, вышел из покоев Юэнян. Тут ему повстречался Шутун.

– Дядя Ин прибыл, – доложил слуга.

Симэнь встретился с Ин Боцзюэ.

– Ну, брат, как вчерашний прием в поместье? – спрашивал Боцзюэ. – Наверно, полное удовольствие получил, а? Долго с их сиятельством пировал?

– Господа были со мной очень любезны, – отвечал Симэнь. – Они тогда у меня недолго побыли. К правителю Ху спешили. Зато на этот раз попировали в свое удовольствие. А сколько выпили! Поглядел бы, как они меня оставляли! Да ведь дорога дальняя. Я в первую ночную стражу отбыл. Сам не знаю, как я, пьяный, до дому-то добрался.

– Вот и приезжие господа, а какое гостеприимство! – воскликнул Боцзюэ. – Да, брат, придется тебе их в дорогу с подарочками провожать.

– А ты прав! – поддержал его Симэнь и позвал Шутуна: – Пиши перечень подношений. Чтоб на двух красных листах одно и то же было: плоды личжи и «глаза дракона», персики и финики, гусь и утка, бараний окорок и свежая рыба, а также два жбана южного вина. Да не забудь на визитных карточках каждому выразить благодарность за прием.

Шутун пошел исполнять распоряжение, а Ин Боцзюэ подсел поближе к Симэню.

– Брат, а ты помнишь, о чем мы намедни говорили? – спросил Боцзюэ.

– Ты о чем?

– Забыл, должно быть, в делах-то? – продолжал Боцзюэ. – А помнишь, когда мы с Се Цзычунем у тебя пировали. Перед самым уходом у нас разговор был?

Симэнь призадумался.

– Может, о Ли Третьем с Хуаном Четвертым, а? – спросил он наконец.

– Вот именно! – воскликнул Боцзюэ. – Прямо в точку попал.

– А где ж ты мне прикажешь взять серебро?! – Симэнь насупил брови. – Я все за соль отдал. Ты же сам видал. Нет у меня денег. Я сам у свата Цяо пятьсот лянов занял. Нет у меня таких денег.

– У тебя, брат, кругом барыши, – говорил Боцзюэ. – Залезь в сундук да в уголке поройся – найдешь. Ты ведь накануне от Сюя Четвертого две с половиной сотни получил. Значит, половина уж есть.

– Так-то оно так, – протянул Симэнь. – А остальные где? Ступай скажи им: получит, мол, долг сполна, тогда и даст.

– Как доброму скакуну взмаха хлыста, так порядочному человеку единого слова достаточно, – не унимался Боцзюэ. – «Когда человеку нельзя доверять – непонятно, какой в нем прок».[779] Если б ты мне раньше не обещал, это одно. Но я им уже сказал, их обнадежил. Будут, говорю, сегодня наверняка. Как же я им теперь на глаза покажусь?! Как же так, брат?! Они тебя всегда за щедрость и широту натуры уважали. Неужели тебе приятно, если тебя за глаза начнут упрекать какие-то дельцы?

– Ну, уж коли так, брат, настаиваешь, придется дать, – сдался, наконец, Симэнь и пошел в покои хозяйки.

Там он достал двести тридцать лянов и те двести пятьдесят, которые получил накануне от Сюя Четвертого и велел убрать Юйсяо. Всего оказалось четыреста восемьдесят лянов.

– Вот набрал четыреста восемьдесят лянов, – вернувшись, проговорил Симэнь. – А на те двадцать, может, парчи возьмут?

– Нет, брат, им на благовония наличные денежки требуются, – отвечал Боцзюэ. – Узорную алую парчу себе оставь. Как бы она ни хороша, а куда ее сбудешь? Чтоб им зря не бегать, серебром давай.

– Ну ладно уж! Так и быть! – заключил Симэнь и пошел довешивать недостающие два десятка лянов. Дайаню было велено выносить серебро.

Ли Третий и Хуан Четвертый давно ждали рядом, у соседа. Едва Ин Боцзюэ подал знак, они бросились к Симэню. Первым явился Се Сида, за ним с поклонами шли подрядчики. Симэнь ответил на их приветствия.

– В прошлый раз, сударь, вы оказали нам великую милость, – наперебой говорили они. – Мы все еще не получили денег, поэтому и вышла небольшая задержка. А теперь Дунпинское управление заключает контракт на поставку двадцати тысяч коробок благовоний. Осмеливаемся просить еще пятьсот лянов. Пособите, сударь, в неотложном деле, умоляем. Как выручим серебро, все до медяка вернем и с процентами.

Симэнь велел Дайаню принести из лавки безмен и позвать зятя Чэня. Первым делом перевешали двадцать пять слитков от Сюя, потом свои две с половиной сотни лянов. Серебро было вручено Хуану Четвертому и Ли Третьему. Подрядчики долго рассыпались в благодарностях, потом откланялись и удалились.

Симэнь оставлял Ин Боцзюэ и Се Сида, но тем не сиделось на месте. Посредники жаждали погреть руки на деньгах, добытых Хуаном и Ли.

– Нас дела ждут, – нарочно сказал Ин Боцзюэ, и оба поспешно откланялись.

Дайань и Циньтун хотели было задержать Боцзюэ с намерением тоже поживиться, но тот только рукой махнул:

– У меня сейчас нет. Знаю. Потом получите.

Только эти проходимцы скрылись из виду, вошел Шутун и вручил ответные визитные карточки смотрителя Хуана и управляющего Аня.

– Их сиятельства сперва отказывались принять подарки, – объяснял Шутун. – Извинялись за причиненное беспокойство, потом все-таки приняли и просили передать вам, батюшка, самую сердечную благодарность. Мне два конверта с вознаграждением прямо-таки силой сунули.

Симэнь велел Шутуну чаевые оставить себе, а носильщиков отблагодарить и отпустить.

День клонился к закату. Стали зажигать фонари, и Симэнь пошел к Юэнян.

– Ты, кажется, приходила меня будить? – обратилась Юэнян к Сяоюй, когда Симэнь вошел в комнату и сел. – А я спала. Не слыхала, как ты звал.

– Вот я опять здесь, – говорил Симэнь. – Знаю, ты мной недовольна.

– С чего это ты взял? – удивилась она и велела горничной заварить чай и подать ужин.

Симэнь осушил несколько чарок вина. Он пил целый день, и ему хотелось только спать, но умащенный мазью чужеземного монаха, он был готов к сражению.

– Этот негодный монах со своими диковинными средствами и перепугать может, – заметила она, а про себя подумала: «Ты принял снадобье монаха, а я – монахинь. Теперь мне наверняка улыбнется счастье».

Симэнь давно не навещал Юэнян, и ему особенно захотелось доставить ей удовольствие. Они легли. Ночь прошла в утехах любви. Они проспали до самого обеда.

– Помнишь, Старшая спрашивала, когда будет день жэнь-цзы? – обращаясь к Юйлоу, сплетничала тем временем Цзиньлянь. – Это она про счастливый день узнавала, чтобы мужа на ночь заманить. Видишь, так оно и вышло.

– Да будет уж тебе! – засмеялась Юйлоу.

Появился Симэнь, и Цзиньлянь остановила его.

– Кто это так рано ложится и до самого обеда нежится, а? – говорила она. – Смотри, солнце уж к заходу готовится. А ты куда спешишь?

Своим заигрыванием Цзиньлянь распалила Симэня. Он будто не замечал Юйлоу, и она пошла к себе. А Симэнь и Цзиньлянь подходили все ближе к кровати, пока не легли, отдавшись утехам.

Чуньмэй подала кушанья, и они сели за стол, но не о том пойдет речь.

Юэнян два дня не навещала Гуаньгэ – с тех пор, как услыхала, что про нее наговаривает Цзиньлянь. И вот, в ее покоях неожиданно появилась Пинъэр.

– Ребенок день и ночь плачет, – начала она. – Озноб его замучил. Не знаю, что и делать.

– Сложа руки не сиди! – советовала Юэнян. – Возожги благовония, помолись о здравии младенца. А то закажи молебен с принесением благодарственных жертв. Все немного полегчает.

– В прошлый раз, когда у младенца был жар, я обреклась отслужить молебен Духу-покровителю городских стен и Духу земли,[780] – говорила Пинъэр. – Вот теперь и надо исполнить обет.

– Вот-вот, – поддержала ее Юэнян. – Только прежде посоветуйся со старой Лю. Что она скажет.

Пинъэр хотела было идти.

– Почему я, думаешь, не заходила проведать Гуаньгэ, а? – спросила Юэнян. – В прошлый раз выхожу я от тебя и у ширмы в крытой галерее слышу такой о себе разговор Пань Цзиньлянь с Мэн Юйлоу: «Сама, – говорит Цзиньлянь, – своего сына не заимела, а теперь к чужому подлизывается». Такое она наговорила, что я целый день сама не своя ходила. Даже аппетит пропал.

– Вот негодница, смутьянка! – возмущалась Пинъэр. – Я вам так благодарна за вашу заботу, а что она влезает, воду мутит?

– Ты это про себя помни, а ей, смотри, ни звука! – предостерегла Юэнян.

– Разумеется! – заверила ее Пинъэр. – То-то мне Инчунь рассказывала: выходит, говорит, матушка, а Цзиньлянь с Юйлоу стоят и судачат. Потом, говорит, меня увидали и сделали вид, будто кота ищут.

Пока они говорили, в комнату вбежала запыхавшаяся Инчунь.

– Матушка, скорей! – крикнула она. – У Гуаньгэ глазки закатились, изо рта пена пошла.

Ошеломленная Пинъэр слова вымолвить не могла. Насупив брови, едва сдерживая слезы, она бросилась к себе. Юэнян послала Сяоюй сказать Симэню.

Кормилица Жуи сидела белая, как полотно. Не успели оглянуться, как появился Симэнь. Взглянув на полуживого сына, отец тоже всполошился.

– Беда! – воскликнул Симэнь. – Что с ним? Почему так плохо смотрите? Доведут ребенка, потом меня зовут. Что теперь делать? – Указывая пальцем на Жуи, Симэнь продолжал: – Ты ж кормилица! Как же ты смотришь за ребенком, а? Если что случится, я из тебя отбивную сделаю. Так и знай!

Испуганная Жуи не решилась и рта открыть. Слезы брызнули у нее из глаз.

Пинъэр тихо плакала.

– Слезами сыну не поможешь! – говорил Симэнь. – Надо будет позвать гадателя Ши Нагревателя черепах. Пусть прокалит черепаший панцирь и определит счастливые и несчастливые линии,[781] а там посмотрим.

Симэнь позвал Шутуна, вручил ему визитную карточку и велел тотчас же привести гадателя Ши Нагревателя черепах.

Появился гадатель. Пока Чэнь Цзинцзи угощал его чаем, Циньтун с Дайанем зажгли свечи и благовония, припасли ковш чистой воды и приготовили стол.

Вышел Симэнь. Гадатель с черепашьим панцирем в руках, воздев очи к Небу, сотворил молитву, поклонился хозяину и вошел в залу. Там он положил черепаший панцирь на стол, обеими руками умастил его снадобьем и поджег, а сам выпил еще чашку чаю. Симэнь сидел рядом. Послышался треск. Гадатель взглянул на панцирь, немного постоял и продолжал молчать.

– Добро или зло предвещает? – поинтересовался Симэнь.

– А в чем дело? – спросил гадатель.

– Сын у меня младенец болеет, – отвечал Симэнь. – Что же предвещают знаки великого символа?[782]

– Великий символ ныне не предвещает ничего страшного, – отвечал гадатель. – Правда, и в грядущем недуг будет не раз повторяться. Излечить полностью не удастся. Когда родители гадают о своих детях, черты, символизирующие потомство, не должны быть смутными. Вот можно видеть, как черты Красной птицы.[783] символизируют великое движение. Стало быть, предрекают поклонение духам в красном облачении, Духу-покровителю городских стен и иже с ними. Надо будет забить и принести им в жертву свинью и барана. Потом возьмите три чашки похлебки и вареного риса, мужскую и женскую фигурки вредоносов, поместите их в плетеную ладью и пустите на юг[784]

Симэнь вышел проводить гадателя и дал ему цянь серебра. Тот долго рассыпался в благодарностях, угодливо изогнувшись, как креветка, и ушел.

Симэнь направился к Пинъэр.

– Гадатель Ши Нагреватель черепах вещал, – начал Симэнь, – что, согласно великому символу, недуг будет и дальше мучить младенца. Чтобы предотвратить повторные приступы, надо принести жертвы почтенному Духу-покровителю городских стен.

– Я давно обрекалась, – говорила Пинъэр, – да от ребенка не отойдешь. Так до сих пор и не исполнила обет.

– Вот и исполни, – заключил Симэнь и кликнул Дайаня. – Ступай и позови Цяня Слюнявого, возжигателя жертвенных денег.

Дайань пошел за Цянем, а Симэнь остался у Пинъэр.

– Сынок! – причитала Пинъэр, наклонившись над Гуаньгэ. – Я ради тебя устрою жертвоприношение духам, а полегчает, возблагодарю Небо и Землю.

И что бы вы думали?! Гуаньгэ закрыл глазки и, склонив головку, заснул.

– Вот странно! – воскликнула Пинъэр. – Только я решила духам жертвы принести во здравие Гуаньгэ, он и успокоился.

У Симэня будто камень от сердца отвалило. Юэнян тоже сильно обрадовалась и послала Циньтуна за старой Лю.

Старуха Лю, сильно ковыляя, чуть не бегом бросилась к младенцу. Симэнь ей не слишком-то поверил, но кого ни позовешь ради любви к сыну.

Старуха первым делом зашла в кухню и принялась ощупывать очаг.

– Видно, спятила старуха, – засмеялась Инчунь. – Ей бы ребенка осмотреть, а она в печь полезла.

– Много ты, рабское отродье, понимаешь! – заругалась на нее старуха. – Держи уж лучше язык за зубами! Я, посчитай-ка, на сколько годов старше тебя, а? А что ни год – триста шестьдесят дней будет. Нечисть, ее и на дороге остерегаться подобает, а уж в трубу-то она первым делом забирается.

Инчунь передразнила старуху, но тут ее окликнула Пинъэр, и ей пришлось вести ворожею в спальню. Лю отвесила земной поклон, Симэнь вышел из спальни, чтобы послать Дайаня купить свинью и барана для принесения жертв.

– Поправился наследник? – спросила старуха.

– Какое там! – воскликнула Пинъэр. – Вот и пригласили тебя посоветоваться.

– Я в прошлый раз сказала: принесите жертвы Полководцу пяти путей, и все пройдет, – начала старуха. – А теперь, судя по внешнему виду, придется умилостивить духов земли всех трех категорий.

– Гадатель Ши Нагреватель черепах только что посоветовал устроить жертвоприношение почтенному Духу-покровителю городских стен, – сказала Пинъэр.

– Он, знай, свое бубнит! – отозвалась старуха. – Что он понимает?! А у младенца испуг в нутро вошел. Погодите, вот выгоню, и все пройдет.

– Как выгонишь? – спросила Пинъэр.

– Сестрица Инчунь! – обратилась к горничной старуха. – Поди принеси шэн рису и чашку воды. Я вам сейчас покажу.

Инчунь подала рису и воды. Старуха достала глиняный сосуд на высокой ножке, насыпала в него доверху рису. Потом она нащупала у себя в рукаве засаленный лоскут зеленой тафты, завязала в него сосуд с рисом и принялась ощупывать ребенка с головы до ног. Она то слегка приподнимала руки, и они метались над младенцем, то повисали на одном месте и начинали судорожно дрожать.

– Гляди, не испугай! – предупреждала Жуи.

– Знаю, знаю свое дело, – махнув на нее рукой, тихо говорила ворожея.

Немного погодя она стала шептать что-то невнятное. Можно было разобрать только отдельные слова.

– Небом испуган, испуган Землей… испугал человек, злой дух напугал… испуган котом, испуган псом… – вот все, что поняла Пинъэр.

– Да, его кот напугал, – подтвердила Пинъэр.

Старуха умолкла, сняла лоскут и поставила сосуд на стол. Потом с одного взгляда нашла среди рассыпчатой массы две рисинки и бросила их в чашку с водой.

– Недуг пройдет к концу луны, – заговорила она. – Младенца увели с собой на юго-восток вредоносы – мужчина и две женщины. Нельзя приносить жертвы Духу-покровителю городских стен. Надо возблагодарить Духа земли.

Пинъэр охватило сомнение.

– Ладно, я еще раз возблагодарю Духа земли, – проговорила она наконец, – наверное, не помешает.

Пинъэр кликнула Инчунь.

– Ступай передай батюшке, старая Лю на чашке воды гадала, советует возблагодарить Духа земли. Сегодня в монастырь не поспеть, пусть пока уберут жертвенные предметы. Благодарственную молитву завтра с утра вознесем.

Симэнь позвал Дайаня и велел убрать жертвенные предметы и животных.

– Завтра утром в монастырь поедем, – заключил он. И наказал докупить все, что полагается для принесения жертв Духу Земли.

Рисовая каша, коконы шелкопряда, вылепленные из глины,[785] кисти и тушь, а также воробьи, гольцы и угри, которых должны были выпустить на волю,[786] – все, как полагается, было припасено заранее.

От Пинъэр старуха Лю прошла в покои Юэнян. Хозяйка оставила ее ужинать.

Тем временем прибыл Цянь Слюнявый. Пока он сидел в небольшой приемной, Циньтун с Дайанем сбились с ног, готовя ему утварь для молебна Духу Земли. Цянь выпил чаю и попросил молитвенное обращение, которое Симэнь велел Шутуну тот же час составить.

Цянь Слюнявый возложил себе на голову громоносный обруч, надел пластинчатую шапку и, по-старинному облаченный в буддийскую рясу, с мечом в одной руке и с освященной водой – в другой, шагая по звездам Большой Медведицы,[787] определил место жертвенника и начал заклинать духа об изгнании нечисти.

Заклинание гласило:

«О, Таинственная пустота[788] сокровенной пещеры[789]! Пресветлое Великое начало[790]! Всемогущие духи восьми стран света[791]! Помогите мне обрести свое естество[792]! Жажду судьбоносных талисманов из области Одухотворенных драгоценностей[793]! Обращаюсь молитвою к Девяти небесам[794]! Духи-гандхарвы[795] и святые из Ташасаваны[796]! Проникающая до Большой Медведицы Великая тайна[797]! Покарайте оборотней, обуздайте нечисть, уничтожьте несметные рати демонов-злодеев! Заклинаю вас, духи Срединных гор[798]! Изреките слово изначальное, драгоценное! Изгоните недуги и продлите дни жизни! Пять священных гор[799] и восемь морей[800], внемлите мольбе! Свяжите руки владыке Мара[801]! Телохранители, спасите меня! Да исчезнет зло и рассеется скверна! Да воцарится навечно дух праведного пути…»

Цянь пригласил Симэня молиться. Тот совершил омовение рук, прополоскал рот, стал облачаться в парадные одежды, привязал наколенники. Ему помогали Сюээ, Юйлоу, Цзяоэр и Гуйцзе, на все лады расхваливая его облачение.

Симэнь вышел и с благовониями в руках стал молиться Будде. За ним стоял слуга-подросток, который поддерживал его одежды. Вид у Симэня был весьма внушительный. Цянь Слюнявый при появлении хозяина начал читать громче.

Женщины наблюдали за Симэнем из-за ширмы. Указывая на Слюнявого, они падали от хохота.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96, 97, 98, 99, 100, 101, 102, 103, 104, 105, 106, 107, 108, 109, 110, 111, 112, 113, 114, 115, 116, 117, 118, 119, 120, 121, 122, 123, 124, 125, 126, 127, 128, 129, 130, 131, 132, 133, 134, 135, 136, 137, 138, 139, 140, 141, 142, 143, 144