Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Балаустион

ModernLib.Net / Альтернативная история / Конарев Сергей / Балаустион - Чтение (стр. 1)
Автор: Конарев Сергей
Жанр: Альтернативная история

 

 


Сергей КОНАРЕВ

I. ЛЬВЕНОК

— Немедленно вернись, щенок! Отцовской властью приказываю тебе — стой!

Голос отца был пронзительно громким — казалось, он проникает в голову напрямую через затылок.

— Никогда!

Сердце судорожно колотилось, щеки полыхали жаром обиды и отчаяния. Проклятье! Как только отец посмел побуждать его к столь гнусному предательству?

— Стой, тебе говорят! Великие боги, ты меня слышишь?.. Леонтиск!!!

— К демонам! — не оборачиваясь, сквозь зубы прошептал Леонтиск, гневно тряхнув непокорной — спартанской! — гривой темно-каштановых волос.

Гравий дорожки с испуганным треском летел из-под ног, трехарочная колоннада главных ворот быстро приближалась. Услышав гневные окрики хозяина, из своей будки вылез, кутаясь в груботканый шерстяной плащ привратник Одрис — краснолицый, с тяжеловесной медвежьей фигурой. Он сделал было движение преградить Леонтиску путь, но в последний момент передумал, оценив ширину груди, мускулистые руки, нервно сжатые в кулаки, и угрожающе перекошенное лицо хозяйского сына. Молодой воин прошел так близко от него, что уловил исходящий из толстогубого рта фракийца кислый запах протухшей виноградной браги. Уже у самой калитки, полуобернувшись, Леонтиск уловил движение отца, собиравшегося погнаться за ним и успокаивающий жест появившегося из-под тени портика архонта. Архонт Демолай, поганый старый индюк! Без сомнения, это он выродил сей подлый план, предполагавший для Леонтиска роль убийцы своего повелителя и друга! Нет, в Эреб этих седовласых интриганов! Нужно немедленно предупредить Пирра!

С грохотом захлопнув тяжелую решетку калитки (отказать себе в этом удовольствии было бы просто преступно), Леонтиск оказался на Длинной улице — одной из самых нарядных и людных в Керамике, одном из самых престижных районов Афин. Помимо выходящих на улицу помпезных портиков и вычурных оград особняков знати, здесь можно было увидеть белоколонный фасад небольшого, но удивительно изящного храма Гермеса, чуть дальше звенел серебряными струями украшенный мраморными нимфами и наядами источник, — великие боги, его название совершенно истерлось из памяти! — а на заднем плане над крышами возвышался совершенно ненатуральный, похожий на театральную декорацию величественный холм Акрополя. За крышу Парфенона цеплялись неряшливые грязно-белые облака, сквозь которые силилось проглянуть болезненно-желтое зимнее солнце. В воздухе стоял запах влажной сырости, последствие выпавшего и тут же растаявшего снега — явления вполне рядового для стоявшего на дворе месяца маймактериона. Если же воспользоваться римским календарем — к этому моменту, увы, почти вытеснившим по всей Элладе не так давно общераспространенную афинскую календарную систему — то описываемые события происходили в пятый день месяца декабря. Порывистый зябкий борей развевал полы шерстяных накидок и зимних плащей многочисленных афинян, спешивших или неспешно прогуливавшихся — соответственно своему положению и заботам — в этот обеденный час.

Однако в данный момент Леонтиск, хоть и соскучившийся по родному городу, был вовсе не склонен любоваться его красотами. И путь его лежал не к агоре или Ареопагу, а в противоположную сторону, в Кидафиней, район мастерских, харчевен и дешевых публичных домов. Взгляд молодого воина туманился мутью горьких мыслей, а пунцовые пятна гнева все еще были приклеены к его щекам. Ничего не замечая, сын стратега Никистрата спешным шагом продвигался к одному ему ведомой цели, и был настолько поглощен этим, что даже не замечал недовольных возгласов прохожих, задетых его локтем или плечом.

Наконец, под подозрительными взглядами двух ободранных старух-попрошаек, Леонтиск пересек влажную мостовую и спустился по трем ступенькам к двери мастерской, традиционно украшенной молотом и подковой. Из глубины кузницы раздавалась разноголосица ударов металла о металл и ритмичное урчание мехов. В ноздри ударила тяжелая смесь едкой гари и кислого человеческого пота.

Остановившись на пороге, Леонтиск попытался сориентироваться, пока его глаза привыкали к сумраку.

— Приветствую тебя, Клитарх, сын Менапия! — преувеличенно-серьезно обратился он к ближайшему из замеченных обитателей кузницы.

Чумазый мальчишка годков десяти, выстраивавший в углу пирамиду из прямоугольных медных криц, глянув на Леонтиска, неторопливо повернул голову и с хрипотцой крикнул, пытаясь перекрыть металлический гвалт:

— Оте-е-ец!

— Чего тебе, Кли? — неожиданно скоро донесся отклик, тут же заглушенный протестующим шипением воды, в которую опустили раскаленную заготовку.

— К тебе опять волосатый дядька, иноземец… — малец, ничуть не смущаясь присутствием Леонтиска, закончил фразу соленым солдатским эпитетом, означающим объект, с которым совершено половое сношение. Леонтиск только примерился, чтобы дать сопляку щелбан, как из соседнего помещения проворно выскочил пожилой муж в линялом кожаном фартуке, на ходу стягивавший толстые дымящиеся рукавицы. Седая, начавшая лысеть голова этого человека являлась разительным контрастом тугим, выпирающим мышцам его рук и груди, которым позавидовал бы любой молодой атлет.

— Великая Мать, Леонтиск! — радостно осклабившись, сипло пропел кузнец, бросаясь навстречу гостю. — Ах ты, маленький засранец! (Это уже относилось к засверкавшему глазенками сыну.) Ну, ты у меня получишь, собачья отрыжка! Брысь, урод, иди помоги брату!

По пути широкая ладонь отца ловко отвесила затрещину попытавшемуся проскочить мимо сорванцу. Тот, впрочем, снес это с ухмылкой, которой было далеко до покаянной.

— Совсем обнаглел, щенок, — поворачиваясь к гостю, проговорил кузнец. — Давно ремня не нюхал! Это ж надо — назвать сына стратега «иноземцем»!

Леонтиск примиряюще положил ладонь на покатое плечо мастера.

— Не кипятись, старина Менапий! В этом-то твой отпрыск прав — за годы, проведенные в Спарте, я действительно подзабыл и привычки в одежде, и манеру следить за собой, свойственные афинянам. Но в Спарте (чуть не сказал — у нас в Спарте) длинные волосы — это знак достоинства и заслуг воина, за своей прической тщательно следят и полководцы, и цари…

— Воистину, так и было в старые времена, — согласно покивал лысоватой головой Менапий. — Да только сейчас какие воинские заслуги, у нас, эллинов, Леонтиск? Кто нам даст проявить свою доблесть? И-эх!

С досадой махнув рукой, старый кузнец добавил уже тише:

— Эти македошки с римлянами совсем уже на шею сели, чтоб их чума заела…

Леонтиск сразу посерьезнел.

— Кстати, старина Менапий, я зашел к тебе сегодня не просто поболтать, а по делу. По очень важному делу. И не предназначенному для чужих ушей…

Леонтиск покосился на группу подмастерьев, работавших неподалеку у горна. Конечно, вряд ли кто-то из них был фискалом архонта или кого-либо из городских стратегов, но все же, все же… Потрясение от гнусности случайно вскрытого им заговора еще далеко не миновало, и чувства молодого воина находились на пике приступа острой подозрительности.

Проницательные глаза старого кузнеца понимающе моргнули.

— Пройдем за мной, — молвил он и торопливой, семенящей походкой поспешил к лестнице, ведшей на второй этаж. Леонтиск не смог сдержать улыбки. «Ему б еще хромоту, нашему доброму Менапию — и был бы вылитый Гефест, каким его описал Гомер!» — с теплотой подумал юноша, поднимаясь за своим проводником наверх, в жилые помещения.

— Сюда, — кузнец подождал, пока Леонтиск, наклонившись, пройдет в комнату и затворил за ним тяжелую, добротную дверь. Они оказались в оружейной. Стены помещения были увешаны самыми разнообразными образцами холодного оружия и круглыми, превосходной работы, бронзовыми щитами.

— Здесь можно говорить спокойно, — Менапий встал у выходящего на улицу окна и сложив ручищи на груди, выжидающе посмотрел на Леонтиска. — Стены в два локтя толщиной. Сам строил.

Леонтиск на мгновенье замешкался. Его охватили сомнения — имел ли он право вовлекать в начавшуюся очень опасную, как он предполагал, игру совершенно посторонних людей?

— Леонтиск, прошу тебя, говори, — глядя ему прямо в глаза, потребовал кузнец. — Полагаю, случилось нечто серьезное, если тебе потребовалась помощь кузнеца Менапия. Проси о чем угодно, и это будет выполнено — не забывай, чем обязана тебе наша семья!

Леонтиск поморщился.

— Я на самом деле оказался в щекотливой ситуации, старина кузнец, и мне действительно нужна твоя помощь. Но не думай, что я явился напомнить тебе о неком долге, или что-то в этом роде. Ничего ты мне не должен, клянусь Меднодомной Афиной!

Кузнец протестующе выставил ладонь:

— Ты пришел к друзьям, Леонтиск, сын Никистрата. В чем твои затруднения?

Леонтиск почесал нос.

— Мне нужно быстро и тайно отправить послание в Лакедемон. О чем идет в нем речь, как и о том, почему я не могу доставить его сам или воспользоваться услугами людей отца, тебе, клянусь богами, лучше не знать, добрый Менапий.

Кузнец закивал головой, подтверждая, что не собирается совать нос не в свое дело.

— Нет ли у тебя на примете достойного, верного человека, — продолжал молодой воин, справившись с сомнениями, — который мог бы взяться за это дело? Одно условие — он должен сесть в седло сегодня же, и чем быстрее, тем лучше.

— Великая Мать! И всего-то? — фыркнул кузнец. — Дай-ка покумекать…

После недолгого молчания он решительно мотнул круглой головой.

— Да, чего, собственно, долго раздумывать — отправлю Каллика, своего старшего, и дело с концом! Возьмет чалого со двора, да сивку на смену — и к завтрашнему утру будет в Коринфе, к обеду следующего дня — в Спарте! Письмо у тебя с собой?

— Н-нет… — юноша не стал распространяться, при каких обстоятельствах ему пришлось покинуть дом отца. — Я хочу отправить скиталу, тайное послание. У тебя найдется, добрый Менапий, кусок пергамента, стилос и чернила?

Старик издал губами дребезжащий звук и направился к двери.

— Сейчас тебе все принесут. А я пойду предупрежу сына. Через час он отправится в путь, это тебя устроит, любезный юноша?

— О, клянусь Афиной, это было бы чудесно! Скажи мне, только правду, старина, — тебе действительно не в убыток оказать мне эту услугу? Ведь, как мне известно, Каллик все время работает в мастерской, выполняет лучшие заказы…

— Лучшие заказы я выполняю сам! — напыщенно заявил Менапий. — А что касается Каллика, то несколько дней отдыха от горна ему пойдут только на пользу. Он и так уж бледный стал, как угорь! И всего у него интересов — молотком постучать, набить брюхо и поспать, нет бы девку за сиську ущипнуть, или с дружками погулять — он о том и не думает! Как отец я, конечно, доволен, и люди завидуют… Но как-то это все… противоестественно, что ли? Ну что это за молодость без баб, я вас спрашиваю? Не-ет, я в его годы другим был, клянусь Афродитой!

Еще раз хмыкнув, кузнец выкатился за дверь. Леонтиск отошел к окну и бросил взгляд в щель между приотворенной створкой, затянутой слепым белым листом слюды (стеклянные окна себе могли позволить только богачи), и массивной медной рамой. По улице медленно проползала груженая мешками с мукой разбитая двуколка, запряженная парой меланхоличных мулов. Сырой ветер, просочившийся с улицы, рыскал по комнате, заглядывая под щиты и позвякивая развешанными на стене мечами, как будто силясь стянуть их с гвоздей.

В коридоре раздалось быстрое шлепанье сандалий по полу, скрипнула дверь. Леонтиск обернулся. Молодая рыжеволосая рабыня (фракиянка? иллирийка?) с наивным бледным лицом и голубыми глазами с поволокой неуверенно застыла на пороге. Тонкими, открытыми по локоть руками она прижимала к обозначившейся под туникой острой девичьей груди беленый свиток пергамента, склянку с чернилами и стилос.

— Это хозяин … велел принести… — смущенная пристальным взглядом Леонтиска, девушка потупила взгляд, порхнула к стоявшему в углу трехногому шестигранному столику, неловко свалила на него прижатые к груди предметы.

— Кто ты, нимфа? Я тебя раньше не видел. Как твое имя? — не отрывая взгляда, спросил Леонтиск, восхищенный милой неловкостью юной невольницы.

Коротко звенькнул, норовисто спрыгнув со стола, металлический стилос.

— Левия.

Она задержалась у столика, словно не зная, что делать дальше. Вскинула глаза, смутилась, потупила, нагнулась было, чтобы поднять стилос, передумала, вспыхнула, выбежала прочь.

Снисходительно-удивленно покачав головой (дитя! дитя!), Леонтиск опустился на корточки, поднял железный стержень и бросил его на стол. В этот момент раздалось хлопанье крыльев и в проем приотворенного окна заглянул нахальный мокрый ворон, привлеченный, по-видимому, блестевшим на стене оружием.

— А ну, прочь отсюда, крылатый демон! — крикнул Леонтиск, испуганно складывая пальцы в знак, отгоняющий нечистую силу.

Сверкнув желтым глазом, зловеще каркнув на прощанье, ворон исчез за окном.

— Проклятье, какая дурная примета! — пробормотал молодой воин, усаживаясь за стол и доставая нож.

Для написания лакедемонской скиталы — тайной грамоты — требовалась длинная пергаментная лента, намотанная на палку определенного диаметра. Слова наносились поперек намотанных полос, так что в размотанном виде лента представляла собой лишь беспорядочный набор букв и обрывков слов, и чтобы прочитать текст, нужно было намотать ее определенным образом на точно такую же палку-скиталу. Главная скитала Эврипонтидов находилась у Пирра, спартанского царевича, а его соратники, выезжавшие за пределы Лаконики с поручениями, получали скиталы-двойники для тайной переписки.

Сейчас Леонтиск, осторожно достав скиталу из поясной сумки, плотно обмотал ее вырезанной из пергамента лентой и, окунув стилос в чернила, торопливо выводил предназначенные Пирру строки послания. «Командир, стратеги афинян и вожди ахейцев, сговорившись с твоими врагами в Лакедемоне, замыслили сгубить тебя и царственного отца твоего. Убийца прибудет с посольством ахейцев. Остерегайся яда, не доверяй иноземцам, обереги государя. Сам собираюсь вернуться в Лакедемон немедленно по исполнении задания.

Да защитит тебя Афина, Пирр Эврипонтид. Все так же верный тебе,

Львенок».

Раздался осторожный стук. Дверь приотворилась, в оружейную бесшумно ступил стройный юноша с лицом, еще не остывшим от яростного жара горна. Кроме крутых плеч и бугрившихся мускулами рук ничто не выдавало в нем кузнеца: взгляд его был задумчивым, если не сказать — отрешенным, лицо удивляло изяществом черт, а осанка — благородством.

— Приветствую тебя, Леонтиск, сын Никистрата, — вежливо поклонился вошедший.

— Привет, Каллик! Давненько я тебя не видел, клянусь Меднодомной! — Леонтиск вскочил с табурета, дружески хлопнул юношу по каменному плечу.

— Два года, с твоего прошлого приезда. А в этот раз, четвертого дня, когда ты только прибыл, отец отправлял меня по делам в Мегару. Потому меня не было, когда ты заходил к нам, — Каллик виновато улыбнулся.

— Я рад тебя видеть, клянусь богами! Ты так возмужал! Кузница сделала из тебя настоящего мужчину. Сколько тебе сейчас? Семнадцать, шестнадцать?

— Уже почти восемнадцать.

— Боги! А мне, значит, двадцать один! А ведь недавно совсем было как тебе сейчас! Как бегут года, как быстро мы старимся!

Леонтиску удалось-таки вызвать улыбку на флегматичном лице парня. Сыну стратега было неловко, что он заставляет этого юношу отрываться от любимого ремесла, ехать неведомо куда по делам, его абсолютно не касающимся. Каллик, однако, ни полунамеком не высказал неудовольствия, даже если испытывал его, и сразу перешел к делу:

— Отец сказал, что я должен сделать. Сейчас на кухне готовят продуктовую суму, а Клитарх и Аэроп (Леонтиск вспомнил, что это имя среднего сына Менапия) пошли за вторым конем. Я отправлюсь немедленно, как все будет готово.

— Спасибо тебе, Каллик. Клянусь, я не забуду твоей помощи.

— Тебе действительно не за что меня благодарить. Я так давно мечтал побывать в Спарте, увидеть этот город великих воинов и древней славы…

— Вот как? — Леонтиска удивили не столько слова, сколько выражение сдержанного восторга, с каким они были произнесены. Про себя он подумал: «Ну и дуб же этот Менапий, считающий, что его первенец ничем не интересуется! Как он сказал? „Только ест, спит, да в кузне работает“? Н-д-а!»

— Скажи, Леонтиск, это правда, что Спарта — единственный из всех городов, не окруженный стеной? — продолжал Каллик.

— Истинная! Лакедемоняне говорят, что их город защищают люди, а не стены. Более того, Спарта — единственный из городов, в котором с основания не ступала нога захватчика, даже сейчас, когда всем правят македонцы и римляне.

Увидев, что его молодой собеседник слегка шокирован последней крамольной фразой, Леонтиск добавил:

— И, кроме того, в Спарте не боятся открыто говорить то, о чем остальные молчат. Тебе повезло, Каллик. Ты встретишься с человеком, имеющим дух и энергию бессмертного, с тем, кто не ведает границ возможного. Имя его Пирр, он сын спартанского царя-изгнанника Павсания. Именно ему адресовано мое посланье, которое ты повезешь. Вот, возьми.

Он протянул сыну кузнеца скатанную в диск скиталу.

— Храни ее на самом дне сумки. По пути озаботься, чтобы придумать достоверную легенду своего путешествия — в Коринфе тебя может остановить ахейская пограничная стража. И знай, что от успеха твоей миссии сейчас зависит… настолько многое, что я даже не хочу говорить об этом, чтобы не испугать тебя ответственностью.

— Я не из пугливых, о Леонтиск, и все исполню как до лжно, клянусь горном Гефеста! — на щеках Каллика выступил румянец. — Не беспокойся, через двое суток царевич Пирр получит твое письмо.

— Надеюсь на тебя. Удачи!

Сын стратега обнял сына кузнеца и сдержанно похлопал его по спине.

— До встречи! — преувеличенно-бодро бросил Каллик, улыбнулся на прощанье и вышел прочь.


Около получаса спустя Леонтиск, приглашенный гостеприимным хозяином выпить чашу-другую вина (от большого обеда сын стратега, ссылаясь на крайне важные дела, отказался), услышал зазвучавшие на улице звяканье подков по мостовой и голоса мальчишек.

— Эй, Каллик, не забудь привезти мне настоящий спартанский пояс! С кольцами и бляхами! — раздался хрипловатый говорок сорванца-Клитарха под самым окном небольшой трапезной, в которой возлежали за столом кузнец Менапий и его гость.

— И меня, братец, не забудь! — а этот голос, уже не отрока, но юноши, принадлежал, без сомнения, Аэропу. Леонтиск с трудом подавил в себе мальчишеское желание подбежать к окну и тоже что-нибудь крикнуть на прощанье. Каллик что-то неразборчиво ответил братьям, затем четыре пары копыт зацокали по булыжнику, удаляясь, и вскоре потерялись в гомоне большого города.

— Ну, вот и добро! — проговорил кузнец, о котором Леонтиск на минуту забыл, сосредоточившись на звуках с улицы. — Поднимем чаши за то, чтобы боги сопутствовали его дороге.

— Да будет так, — оторвав от стола холодную тяжесть чеканного кубка, сын стратега глотнул теплого, искристого, кисло-сладкого родосского. Без сомнения, лучшего из винного погреба добряка Менапия.

— Авоэ, старина кузнец, мне пора. Еще раз спасибо тебе за все.

— Чтобы было за что благодарить, Леонтиск, возьми вот это, — узловатая рука кузнеца извлекла откуда-то из-под ложа тяжелый продолговатый сверток. — Подарок. Зря ты, храбрый юноша, выходишь в наши смутные времена на улицу без оружия.

— Боги! Боги! — Леонтиск развернул полосу холстины, торопясь стянул шершавый кожух ножен, пробежал пальцем по сияющему, длинному, прямому лезвию клинка, провел ладонью по перевитой дубленой кожей чеканной рукояти. — Фехтовальный меч! Из стали!

— Из коринфской зеркальной стали, заметь, — довольный произведенным эффектом, улыбнулся кузнец. По крепости ее превосходит лишь критская дымчатая, но зеркальная красивее и лучше точится. Таких мечей немного — в Элладе осталось едва ли полдюжины мастеров, владеющих секретом ковки астронов, как называют такие мечи.

— И ты даришь мне такую вещь, о кузнец?

— Клинок достоин воина, — пряча улыбку в уголках губ, заметил Менапий.

— Нет, достоин мастера, клянусь богами, мастера! — вскричал Леонтиск, все еще не в силах оторвать взгляда от дивного меча. — О-о, Менапий, разве можно соблазнять таким даром меня, две трети жизни проведшего среди племени воителей?

Несколько мгновений сын стратега молчал, разглядывая сверкающий клинок, потом со вздохом положил его на столешницу.

— Нет, я не могу принять это сокровище. Прости, ста…

— Когда-то ты спас меня от рабства, — мягко, глядя прямо в глаза собеседнику, прервал кузнец. — Это был храбрый поступок, и мне ли не помнить, как нелегко тебе это далось. Тогда, четыре года назад, я не смог оплатить долга, но теперь имею для этого и возможность, и большое желание. И ты не имеешь права, сын стратега, заставлять меня и дальше быть твоим должником, жить с сознанием невозвращенного благодеяния! Так что возьми меч, и забудем об этом разговоре.

Пристыженный, Леонтиск поднялся на ноги.

— Будь по-твоему, старина Менапий! Но прими от меня этот земной поклон, о благороднейший из людей!

— Да пребудет с тобой благословение бессмертных, Леонтиск.


Пружинисто шагая по улице по направлению к Мелите, второму по значению аристократическому району Афин, готовому поспорить с Керамиком количеством общественных зданий и шикарных особняков знати, Леонтиск то и дело, словно не веря, касался рукой чешуйчатой поверхности тершихся о правое бедро ножен. Вот это старина Менапий! Подарить астрон, зеркальный меч, какой не каждый знатный стратег себе позволит! И как вовремя! Свой собственный клинок — стандартную лакедемонскую махеру со смещенным к острию центром тяжести Леонтиск, к своему стыду, оставил в доме отца. После бурной ссоры было не до того, чтобы идти в свой покой и собирать вещи, — хвала богам, что поясная сумка со скиталой всегда находилась при себе. Уже выскочив на улицу, Леонтиск ощутил непривычную для спартанца (а он стал куда большим спартанцем, нежели афинянином) легкость пояса. Ну не возвращаться же было к этим подлым интриганам! Пришлось продолжать путь, однако до сей поры молодой воин ощущал себя почти что голым. Но теперь… теперь он самому Исаду не уступит в поединке, с таким-то мечом! Ай да кузнец! И кто бы мог подумать?.. Леонтиск поневоле вернулся памятью к событиям четырехлетней давности.

С кузнецом Менапием сын афинского стратега был знаком давно, случалось покупать у него оружие и для себя, и — помогая отцу — для армии и городской стражи. Но часто видеться не приходилось — Леонтиск большую часть года, а то и по два года кряду проводил в военной школе Спарты и домой, в Афины, приезжал нечасто и ненадолго. То был как раз один из таких редких приездов. Леонтиск, тогда лишь семнадцатилетний юноша, еще не примеривший воинского плаща и не знавший женщин, заглянул в дом, где ему всегда были рады, и изумился, встреченный безраздельным унынием, охватившим большое семейство кузнеца Менапия. Кузнец рассказал о приключившейся с ним беде. Случилось так, что на большую афинскую ярмарку, где Менапий, как обычно, выставил целую коллекцию оружия своей мастерской, приехал высокий римский гость — сенатор Луций Корнелий Бальб. Мечи и шлемы работы Менапия вызвали у римлянина настоящее восхищение, и были незамедлительно куплены и подарены ему сопровождавшими дорогого гостя афинскими магистратами. Однако римлянин захотел большего: он предложил Менапию со всей семьей переехать к нему в поместье близ Рима, и там обеспечивать своим ремеслом нужды преторианских когорт, квестором которых Бальб являлся. Менапий вежливо отказался. Сенатор настаивал, к настойчивым уговорам подключились и заглядывавшие иноземцу в рот афинские градоправители. Кузнец, уже слегка раздраженно, объяснил, что живет в родном городе, со своей семьей и друзьями, что его такое положение вещей устраивает, и он не желает менять его ни на какое другое, а тем более — на роль прислужника римлян, которых он, в общем-то, если быть честным, не то чтобы любит. Корнелий Бальб в ответ на это жутко раскричался. Как смеет подлый афинский смерд отвергать столь щедрое предложение римского сенатора? Кем он себя возомнил? Свободным гражданином в свободной стране? Так ему показать его истинное положение? Продемонстрировать, как римляне карают тех, кто смеет ослушаться их повелений? Все это, и многое сверх того взбесившийся потомок Ромула кричал с пеной у рта, и сопровождавшие его магистраты Афин становились все мрачнее, видя как на глазах испаряются плоды их усилий не ударить лицом в грязь, и рушатся надежды о положительном отчете сенату довольного визитом ревизора. Под их тяжелыми взглядами Менапий почел за лучшее собрать свои товары и уехать с ярмарки домой. Но через день афинский архонт вызвал кузнеца к себе и сообщил, что за оскорбление римского гражданина, высокопоставленного друга их полиса, несколько влиятельных аристократов обратились в суд, требуя лишить Менапия афинского гражданства, а имущество его забрать в городскую казну. По секрету глава Афин добавил, что суд в большинстве своем состоит из обвинителей, их свойственников и родственников, так что в решении сомневаться не приходится. Если Менапий желает решить дело миром, ему нужно как можно скорее попросить у римского гостя прощения и сообщить о согласии принять его милостивое предложение.

Неудивительно, что Леонтиск, которому случилось появиться в доме Менапия именно в этот злосчастный день, застал своего доброго знакомого в крайне подавленном настроении. Старый кузнец совсем отчаялся — у него было много друзей в городе, но все не того ранга, чтобы тягаться с аристократами. Молодой воин постарался ободрить кузнеца: как сын стратега, он имел кое-какие знакомства, могущие принести пользу. Первым он обратился к Терамену, влиятельному афинскому гражданину, известному своей справедливостью. Выслушав горячий рассказ юноши, Терамен обещал помочь. Именно благодаря его заступничеству дело получило широкую огласку и вызвало громкое возмущение свободолюбивых граждан полиса. Стратег Никистрат, отец Леонтиска, тоже выступил на стороне привлеченного к суду афинянина. Одним словом, шума получилось много, и в конце концов Корнелий Бальб отбыл домой ни с чем. А Леонтиск получил вечного и благодарного друга, признательность которого нынче вылилась в подарок, грозно оттягивавший пояс с правой стороны.

Предаваясь этим воспоминаниям, молодой воин не забывал о цели своей прогулки. Путь его лежал к дому уже упомянутого нобиля Терамена, очень хорошо к Леонтиску относившегося и оказывавшего ему всякое покровительство. В его доме сын стратега собирался получить временное пристанище, так как после сегодняшних событий оставаться в доме отца было невозможно. А если хорошо подумать, то и в Афинах задерживаться не след. Но для начала следовало исполнить миссию, порученную царевичем Пирром, и заодно обсудить с мудрым старшим другом зловещие новые открытия. Терамен подскажет, как быть. Он всегда точно знает, что и как нужно делать, так что не стоит самому ломать голову.

От этой мысли Леонтиску стало легко и весело, осадок, оставленный предательством отца и стоявший во рту как привкус подпорченной пищи, исчез. Прибавив шаг, молодой воин лихо подмигнул двум строившим ему глазки простолюдинкам, азартно перепрыгнул соскочившую с проехавшей мимо телеги ополоумевшую курицу, затем нырнул в проулок, дабы сократить путь, сделал еще два шага…

…и остановился. Неширокую улицу решительно перегородила шестерка воинов в доспехах городской стражи. Стояли уверенно, спокойно, и ожидали именно его, сомневаться не приходилось. Прохожие-горожане, шестым чувством ощущая угрозу, исходившую от людей с оружием, с опаской переглядывались, жались к стенам домов и торопились скорее пройти мимо. Седьмой стражник, стоявший чуть впереди остальных, ростом уступал Леонтиску и был поуже в плечах, но его поза и осанка выдавали надменность и привычку повелевать. Смуглый цвет прыщавой кожи, большой бесформенный нос, острые, точно звериные, уши, гаденькая улыбочка, растянувшая тонкие, змеиные губы, — увы, это лицо было хорошо знакомо Леонтиску. Звали этого молодого военного, уже носившего на плече значки хилиарха Клеомед, и был он сыном архонта Демолая. Того самого, после визита которого отец завел свой отвратительный разговор. Сын стратега редко бывал в Афинах и не нажил себе здесь врагов. Почти — Клеомед был исключением. Леонтиск сдержанно выдохнул: весь предыдущий опыт общения с этим человеком вопиял о том, что нынешняя встреча не предвещает ничего хорошего.

— Авоэ, какие люди посетили наш город! — с фальшивой улыбкой протянул Клеомед, медленно и вразвалку двинувшись навстречу сыну стратега. — И что же привело в наш веселый, развратный полис этого выдающегося воина, истинного спартанского героя, чистого умом и сердцем? Или надоела лаконская свинячья похлебка, потянуло на сдобные булочки, а?

— Не тебе, выросшему на этих булочках, судить о пище настоящих мужчин, клянусь Меднодомной! — процедил сквозь зубы Леонтиск, натягивая на лицо маску холодного презрения.

— Меднодомной, бездомной, — кривляясь, передразнил хилиарх. — Ты поглянь, он и божится уже по-спартански, и волосенки отпустил, как у портовой шлюхи. Не на заработки ль ты к нам приехала, кузина Леонтина?

Воины за его спиной с готовностью заржали. В то же время, заметил Леонтиск, они начали потихоньку брать его в полукольцо.

— Ты бы попридержал свой поганый язык, Клеомед. Или думаешь, твои головорезы, переодетые стражниками, помешают мне выдрать его из твоей вонючей пасти? — говоря это, Леонтиск оценивающим взглядом осматривал окрестности: если дойдет до схватки, хотелось бы иметь за спиной стену.

— Ха-ха! Ошибаешься, дурачок, эти люди — настоящие стражники. А я — тысячник городской стражи. Настоящий! Хочешь потрогать?

Клеомед подошел еще на шажок ближе. Голос его был сладким, словно мяукающим, но в глазах — Леонтиск это явственно видел — плескались искринки злобы.

— Больно надо, руки марать! Хватит крутить, Клеомед. Какого пса вам от меня надо?

Наклонив голову набок, Клеомед сделал долгую театральную паузу, глядя на собеседника с фальшивым сожалением. Где-то неподалеку в верхнем этаже с лязгом распахнулась рама, и хозяйка шумно выплеснула содержимое ведра на мостовую, после чего окно с грохотом закрылось.

— У меня предписание на твой арест, — хилиарх соизволил, наконец, разлепить свои тонкие губы. — Наверное, твоя прическа показалась подозрительной городским властям…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63