Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тарзан - Тарзан (Сборник рассказов)

ModernLib.Net / Приключения / Берроуз Эдгар Райс / Тарзан (Сборник рассказов) - Чтение (стр. 95)
Автор: Берроуз Эдгар Райс
Жанр: Приключения
Серия: Тарзан

 

 


Тарзан перекинул через плечо свой аркан и отправился в джунгли, а Газан с ребячьим восторгом кружился по поляне с болтающейся сзади него веревкой.

Не голод, а другое намерение побудило Тарзана отправиться на охоту: ему хотелось испытать пригодность нового аркана. Он все время думал о Газане. Детеныш уже давно полюбился ему. В начале просто потому, что он был детенышем Тики. Затем он ему стал нравиться сам по себе. У Тарзана сказалась живая душевная потребность излить на ком-нибудь свою любовь — стремление, свойственное всем представителям человеческого рода. Тарзан завидовал Тике. Правда, Газан проявлял к своему безволосому приятелю несравненно более горячие чувства, чем к угрюмому отцу, но во всех серьезных случаях жизни, когда ему было страшно или больно, или он чувствовал голод, детеныш прежде всего бежал все-таки к Тике и у нее искал зашиты и приюта. И Тарзан тяжело переносил свое одиночество и страстно жаждал найти существо, которое искало бы только у него защиты и приюта.

У Тога была Тика. У Тики — Газан. И почти каждая из обезьян их племени, самец или самка, имела любимое и любящее существо. Тарзан не умел точно выразить свои мысли; он только знал, что жаждал того, в чем ему было отказано — жаждал чувства, которое связывало Тику с ее балу. Он завидовал Тике желал иметь собственного родного балу.

Он знал, какая сплоченная семья у Шиты с ее детенышами. В глубокой чаще джунглей, около мрачных утесов, где не чувствовался даже полуденный тропический зной, в тени густого кустарника находилось логовище Нумы-льва и Сабор-львицы. Тарзан часто заставал их там. Он видел, как играют вокруг них маленькие шаловливые детеныши. И молодая лань пасется вместе с Барой-оленем. И Буто-насорог тоже имеет безобразного, крохотного балу. В джунглях все имели своих балу, все, кроме Тарзана.

Им овладело грустное раздумье. Но когда чуткие ноздри человека-обезьяны уловили запах дичи, ход его мыслей сразу переменился. С кошачьей ловкостью вскочил он на сук дерева, раскинувшегося над водопоем. Здесь утоляли жажду тысячи диких обитателей этих диких джунглей.

Много тысяч раз служило это огромное старое дерево убежищем для кровожадных охотников, которые ожидали у водопоя появления добычи. Не раз орошали кровью своих жертв его пышную листву Тарзан-обезьяна, Шита-пантера и Хиста-змея…

К водопою приближался Хорта-вепрь. Со своего дерева Тарзан увидел его. Мощные клыки и свирепый нрав служили Хорте защитой против самых страшных, голодных и сильных зверей в джунглях.

Но Тарзану хотелось есть; а когда он был голоден, он нападал даже на сильнейшего врага, если только тот был съедобен. Как в битве, так и в утолении голода, человек-обезьяна проявлял даже большую дикость, чем страшные звери джунглей. Он не знал чувства страха и не щадил никого, за исключением тех случаев, когда таинственная, неведомая сила останавливала уже занесенную над жертвой руку — сила, которую он не мог постичь, так как не знал ни своего происхождения, ни тех таинственных нитей, которые связывали его с цивилизацией и гуманностью.

Итак, не дожидаясь более мелкой добычи, Тарзан быстро закинул петлю нового аркана на шею зверя. Лучшей пробы для веревки нельзя было и придумать. Свирепый вепрь кидался из стороны в сторону; но, несмотря на все свои старания, ему все же не удалось освободиться от крепко стягивавшей его шею петли. Конец аркана Тарзан привязал к дереву.

Хорта метался и рвался напролом. Он грыз мощными клыками ствол громадного дерева. Тарзан, выждав время, прыгнул на землю. В руке он сжимал свой длинный охотничий нож. Не одну услугу оказал ему этот надежный товарищ с тех пор, как помог ему расправиться с Болгани-гориллой.

Тарзан стал подходить к Хорте. Кабан повернул к нему свою морду.

Броситься на могучего Хорту-вепря с небольшим охотничьим ножом в руках было совершенным безумием. Так могло казаться всякому, кто знал Хорту лишь по наслышке, а Тарзана и вовсе не знал.

Хорта остановился перед человеком и стал на него глядеть. Отвратительные глубоко сидящие глаза зверя сверкали как уголья. Он тряхнул своей огромной головой.

— Пожиратель грязи! — произнес белый гигант. — Ты ешь нечистоты! Даже твоя туша воняет, но она жирна и вкусна. Я сегодня буду есть твое сердце, обладатель самых мощных клыков! Пусть мое сердце станет таким же диким, как твое!

Хотя Хорта и не понимал значения этих слов, он все же рассвирепел. Он видел перед собой голого мужчину — безволосое, слабое существо, осмелившееся стать на его пути— и он бросился в атаку.

Тарзан ждал, когда вепрь поднимет вверх свою страшную морду. Он рассчитывал тогда нанести ему удар в грудь. Хорта поднял морду — и человек-обезьяна быстрее молнии подскочил к зверю, присел на корточки и со всей силой всадил длинное острие охотничьего ножа в сердце Хорты-вепря. Затем он быстро отскочил в сторону и стал глядеть на предсмертную агонию кабана, а секундой позже уже лакомился горячим окровавленным сердцем зверя.

Насытившись, Тарзан помчался дальше, в самую глубь джунглей; он сегодня был в особенно бодром состоянии духа и потому не прилег отдыхать в тени дерева, как он имел обыкновение делать после еды. К селению Мбонги, чернокожего вождя, лежал его путь — к людям страстно ненавистного ему племени.

С реки, протекавшей через село негров, повеяло ветром. Тарзан подошел к селению со стороны реки. Жизнь реки всегда привлекала Тарзана. Он с удовольствием любил дразнить Джимму — сонного крокодила, когда тот грелся в лучах солнца, и весело было пугать стиравших свое скудное одеяние самок Гомангани и их балу, играющих на солнце.

Одна женщина с ребенком отошла по берегу несколько дальше обычного. Она искала раковины, которые можно было найти только в тине на берегу. Это была молодая негритянка, лет тридцати. Ее зубы были заострены, так как она принадлежала к племени, которое питалось человеческим мясом. На нижней губе у нее висела грубая медная серьга, оттягивавшая губу книзу, обнажая нижний ряд зубов и десну. В носу торчала деревянная тонкая спица, в ушах, на лбу и щеках висело множество металлических украшений. Подбородок и верхняя губа были раскрашены, и густые краски расползались по всему лицу. Женщина была совсем голая, только легкий пояс из трав покрывал ее бедра. Все считали ее красавицей, и она сама тоже; будучи из чужого племени, она пользовалась среди воинов Мбонги большим почетом.

Ее ребенок был мальчик лет десяти, стройный и для негра красивый. Тарзан, спрятавшись в густом кустарнике, глядел на обоих из своей засады. Он хотел, бросившись вперед, свирепо зарычать, чтобы насладиться картиной бегства испуганной самки и ее балу; но какое-то сложное чувство удержало его. Перед ним стоял балу, который был во всем подобен ему. Правда, кожа мальчика была черной, но разве это важно? Тарзан не видал белых людей. Он был уверен, что представляет собой единственный экземпляр этой странной породы.

Тарзану вдруг пришла идея: а что если сделать этого мальчика своим балу? Он будет заботиться о нем, кормить, защищать и сообщать ему тайны тех знаний, которыми обладает лишь он один, Тарзан, получеловек, полуобезьяна, изучивший вдоль и поперек джунгли, от их вязкой почвы и до верхушек самых высоких деревьев.

Тарзан развязал аркан и направил петлю. Мать и сын, не подозревая страшного врага, продолжали искать раковины в тине, копаясь в ней короткими палками.

Тарзан находился позади них, петля аркана лежала на земле. Быстрым движением взметнул он петлю выше головы, и, плавно рассекая воздух, она взвилась над беспечно играющим мальчиком, и упала ему на плечи. Тарзан потянул ее к себе. Ребенок испустил отчаянный крик. Мать обернулась и увидела перед собой белого гиганта, который стоял поодаль и тащил к себе судорожно мечущегося мальчика.

С криком ужаса и гнева бесстрашно бросилась женщина на человека-обезьяну. Было ясно, что она не отступит даже перед смертью, чтобы отстоять своего ребенка. Лицо ее было отвратительно и ужасно, даже в обычное время. Но, распаленная гневом, она производила чудовищное впечатление. И человек-обезьяна невольно отступил перед нею, но не в страхе, а из чувства гадливости. Чувство страха было ему неведомо!

Чернокожий балу царапался и кусался, но Тарзан схватил его под мышку и скрылся в лесной чаще в тот самый момент, когда разъяренная женщина, подбежав к нему, едва не отняла своего ребенка. И потом, когда он пробирался по девственной чаще джунглей, он не переставал думать о странных самках Гомангани, которые так же сильны, как и самцы.

Крики и угрозы женщины еле доносились издалека. Тарзан остановился и стал рассматривать свою добычу. Чернокожий мальчик от ужаса перестал даже кричать и царапаться.

Испуганными, широко раскрытыми глазами смотрел мальчик на своего похитителя.

— Я — Тарзан, — заявил человек-обезьяна на языке антропоидов. — Я тебе не причиню вреда. Ты теперь балу Тарзана. Тарзан тебя защитит. Он тебя будет кормить. Все, что есть лучшего в джунглях, будет твоим, так как Тарзан — могучий охотник. Не бойся никого, даже Нумы-льва, потому что Тарзан — великий охотник. В джунглях нет равного Тарзану — сыну Калы. Не бойся!

Но ребенок плакал и дрожал. Он не знал языка исполинских обезьян, и речь Тарзана казалась ему ревом лесного зверя. Кроме того, он слыхал про этого злого белого лесного бога по рассказам старших. Белый демон убил Кулонгу и многих других воинов вождя Мбонги. В ночной темноте проникал этот злой дух в деревню, похищая стрелы и яд, пугая женщин, детей и даже самых смелых воинов. Было известно, что этот гадкий бог пожирает маленьких детей. Сколько раз об этом говорила ему мать, когда он шалил и не слушался, и грозила отдать его белому демону, если он будет себя плохо вести.

— Тебе холодно, Гоубюбалу? — спросил Тарзан. Он назвал его на языке обезьян, за неимением другого имени, «черным детенышем мужского рода». — Солнце светит, почему же ты дрожишь?

Тяйбо ничего не понял, но он кричал изо всех сил и просил белого бога отпустить его к своей маме, обещая с этого дня вести себя самым безукоризненным образом. Тарзан качал головой. Он не понимал ни единого слова. Но это пустяки. Он научит Гоубюбалу языку, на котором можно разговаривать. Для Тарзана было ясно, что лепет Гоубюбалу не имел никакого смысла. Звуки, издаваемые балу, были так же бессмысленны, как щебетанье глупых птиц. Самое лучшее, думал человек-обезьяна, это воспитать балу среди обезьян племени Керчака: там он услышит, как Мангани разговаривают между собой, и таким образом он скоро научится говорить как следует.

Тарзан вскочил на качающийся сук дерева, которое широко раскинулось во все стороны, выпрямился и приказал ребенку следовать за собой; но тот судорожно цеплялся за сук дерева и плакал. Этот мальчик, родившийся в Африке, конечно, лазал много раз по деревьям, но мысль о том, что ему придется мчаться по лесу, перескакивая с сука на сук, вслед за этим белым демоном, наполняла его детское сердце безграничным ужасом.

Тарзан глубоко вздохнул. Вновь приобретенному балу не хватало многих элементарных познаний. Сердце сжималось у него при мысли об этом отсталом, хрупком детеныше. Он попытался принудить Тяйбо следовать за собой, подталкивая его, но ребенок не двигался с места. Тогда Тарзан схватил его и понес на спине.

Тяйбо перестал кусаться и царапаться. Бежать было немыслимо. Если бы даже ему удалось спуститься на землю, он вряд ли сумеет найти дорогу домой. А если и сумеет, то лес полон львами, леопардами и гиенами, которые, как великолепно знал Тяйбо, питали особое пристрастие к мясу чернокожих мальчиков.

Страшный белый бог еще не сделал ему ничего худого. Но Тяйбо не мог рассчитывать на такое же бережное отношение к своей особе со стороны ужасных зеленоглазых пожирателей людей. Приходилось выбирать меньшее из двух зол, и поэтому черный балу покорился и дал себя нести белому демону куда угодно.

Но когда Тарзан быстро помчался с ним по деревьям, маленький балу закрыл в страхе глаза, чтобы не видеть ужасной пропасти, которая разверзлась под ним. Никогда еще в своей жизни ребенок не переживал такого смертельного страха. Но этот страх был непродолжителен. Хотя белый гигант с ужасающей быстротой несся по деревьям, в сердце Тяйбо стало проникать странное ощущение доверчивости и спокойствия. Он видел, как уверенно прыгал человек-обезьяна с дерева на дерево, с сука на сук, ни на секунду не теряя равновесия. Да помимо этого Тяйбо сообразил, что на деревьях гораздо безопаснее, чем на земле среди страшных львов.

Тарзан наконец добрался до стоянки своего племени. По своему обыкновению, он неожиданно упал на землю среди них, держа на спине своего мальчика. Обезьяны сейчас же заметили чернокожего балу и с ощетинившейся шерстью и оскаленными зубами подошли ближе.

Еще час тому назад маленькому Тяйбо казалось, что он дошел до последних пределов отчаяния; но теперь при виде этих страшных зверей, собравшихся вокруг него, он понял, что все прежние его ужасы — сущие пустяки в сравнении с тем, что его ожидает сейчас. Почему этот белый великан стоит среди обезьян так бесстрашно? Отчего не бросился он в бегство при виде отвратительных, волосатых чудовищ, которым стоит только захотеть, чтобы растерзать в один миг их обоих?

Широко раскрытыми глазами смотрел перепуганный Тяйбо на подходивших к нему самцов. Он видел их морщинистые лбы и их огромные зубы, и маленькие злые глаза. Он заметил, как напряглись под косматой шерстью их мощные мускулы. Каждое их движение и поза выражали угрозу. Тарзан заметил опасность. Он поднял Тяйбо и поставил его впереди себя.

— Это Гоубюбалу Тарзана, — сказал он. — Не смейте его трогать, а не то Тарзан убьет вас всех! — и он, оскалив зубы, повернулся к ближайшей обезьяне.

— Это Гомангани! — отвечала обезьяна. — Пусти меня, я его убью. Гомангани — наши враги. Дай мне убить его!

— Убирайся! — зарычал Тарзан. — Я еще раз говорю тебе, Гунто: этот балу принадлежит Тарзану. Отойди прочь, или Тарзан убьет тебя.

И человек-обезьяна угрожающе надвинулся на Гунто.

Самец медленно попятился назад, воинственный и гордый, точно собака, которая при встрече с другой собакой из гордости не хочет с нею драться, но в то же время боится повернуться и удрать.

Подошла привлеченная любопытством Тика. Рядом с ней ковылял маленький Газан. Они, как и другие обезьяны, были сильно удивлены, но Тика не оскалила своих зубов и не рычала, подходя к ним. Тарзан заметил это и обрадовался.

— У Тарзана есть теперь балу! — сказал он. — Он и Газан могут играть вместе.

— Да ведь это Гомангани! — отвечала Тика. — Он убьет моего балу. Унеси его, Тарзан! Тарзан засмеялся:

— Он не может убить даже Намбу-крысу! — отвечал он. — Это очень маленький балу, и он к тому же сильно испуган. Пусть Газан поиграет с ним.

Тика тем не менее побаивалась за своего балу. Несмотря на всю свою свирепость, огромные антропоиды боятся всего. В конце концов, вера в Тарзана поборола страх, и она толкнула Газана к маленькому негру. Но инстинкт заговорил в Газане: маленькая обезьяна оскалила свои зубы и со злобным плачем кинулась обратно к своей матери.

В свою очередь, и Тяйбо не проявлял горячего желания к сближению с Газаном, и поэтому Тарзан не настаивал.

Всю следующую неделю Тарзан был очень занят. Он только теперь понял, какую ответственность взял на себя. Ни на минуту нельзя было оставить балу одного: за исключением Тики, все обезьяны племени Керчака желали отделаться от маленького чернокожего. Это им наверное удалось бы, если бы Тарзан не был постоянно настороже. Тарзан брал с собой своего Гоубюбалу всюду, даже на охоту. Все это, сказать правду, было скучно, да и чернокожий мальчик казался Тарзану таким глупым и трусливым: он не мог справиться даже с самыми слабыми зверями джунглей, и Тарзан не понимал, как Гоубюбалу прожил до сих пор? Он принялся за воспитание негритенка. Слабая надежда проснулась в нем, когда он увидел, что Гоубюбалу научился произносить несколько слов на языке антропоидов, и что он без особого ужаса теперь взбирается почти на самую верхушку дерева; но одно обстоятельство смущало Тарзана. Он часто видел детей в деревне негров. Он видел, как они играют и заливаются звонким смехом, но маленький Гоубюбалу никогда не смеялся. Бывали случаи, когда он вяло улыбался, но смех был ему чужд.

Он видел также, что маленький балу мало ест и с каждым даем все более худеет. Вспомнив, как дикая Кала заботилась о нем, когда он был маленьким, он теперь окружил всевозможными заботами маленького негра, но все было напрасно: Гоубюбалу перестал бояться Тарзана — вот все, чего он достиг. Ко всем же другим живым существам, населявшим джунгли, балу по-прежнему питал страх. Он боялся джунглей днем, боялся головокружительных путешествий по верхушкам деревьев. Он боялся джунглей ночью и с ужасом ложился спать на обычное ложе Тарзана, высоко над землей, откуда были видны рыскающие внизу страшные звери джунглей.

Тарзан не знал, что ему делать. В нем текла кровь его предков — англичан; он не мог легко примириться с мыслью о крушении своих замыслов, хотя и должен был сознаться, что его балу далек от совершенства. Тем не менее он был верен долгу и даже чувствовал, что полюбил Гоубюбалу, хотя и понимал, что любит его далеко не так страстно, как Тика своего Газана и чернокожая мать своего ребенка.

Чернокожий мальчик мало-помалу перестал питать к Тарзану суеверный ужас. Он постепенно проникся к нему доверием и даже восхищением. Огромный белый злой бог был с ним очень нежен в то время, как с другими жесток и свиреп. Он видал, как белый бог расправился с самцом, который пытался подойти и убить Гоубюбалу: человек-обезьяна с напрягшимися мускулами кинулся на противника и своими крепкими белыми зубами впился в его шею. Со свирепым звериным ревом и воем вцепились они друг в друга, и мальчик убедился, что дикое рычание его защитника ничем не отличалось от рычания обезьяны.

Тарзан принес однажды на своей спине целого оленя, которого он убил как Нума, вскочив ему на спину и погрузив когти в шею животного. Тяйбо задрожал от ужаса, но как зачарованный смотрел на Тарзана. Впервые проникло в его человеческое сердце смутное желание — стать похожим на человека-обезьяну. Но у маленького негра не было той божественной искры, которая горела в душе у белого мальчика. Ему не удалось, подобно Тарзану, усвоить в детстве быт и природу диких зверей джунглей. Тарзану помогало воображение, а воображение есть наивысший ум.

Фантазия создает мосты, города и государства. Звери не умеют фантазировать, негры обладают фантазией лишь в слабой степени, но сотни тысяч людей культурных рас владеют этим высшим даром и благодаря ему господствуют над землею.

В то время, как Тарзан заботился о будущем своего балу, судьба распорядилась мальчиком по собственному усмотрению. Удрученная горем Момайя, мать Тяйбо, обратилась за помощью к волхву своего села, но он ей ничем не помог. Хотя Момайя и дала ему двух коз, он все же не вернул ей Тяйбо и даже не сказал, где находится ее мальчик. Момайя, однако, была женщиной с характером и, будучи сама из другого племени, не очень доверяла волхву из племени ее мужа. Когда же заклинатель демонов намекнул, что ей придется пожертвовать еще двумя жирными козами за более верные сведения об ее сыне, то она рассердилась и дала волю своему языку. Ее отповедь имела очень быстрый, но своеобразный успех: кудесник поспешил убраться, унося с собой хвост зебры и чудодейственный котел.

Когда же он исчез, и Момайя немного успокоилась, она снова предалась горьким думам о своем Тяйбо. Как узнать, жив ли он или нет?

Ей было известно, что белый демон не ест человеческого мяса, так как убивая черных воинов, он не прикасался к их трупам. С другой стороны, труп Тяйбо до сих пор нигде не обнаружен, и из этого Момайя заключила, что ее сын жив. Но где же он находится?

Она вспомнила про Буковаи-нечистого, который жил в горной пещере на севере от села Мбонги. Старый Буковаи — это знали все — жил вместе с нечистыми духами. Лишь немногие отваживались посещать его; во-первых, Буковаи внушал неграм ужас своим темным ремеслом и своими двумя гиенами, про которых было достоверно известно, что они вовсе не гиены, а оборотни; во-вторых, Буковаи страдал отвратительной болезнью, которая и побудила его жить отшельником — страшная язва медленно разъедала ему лицо.

Момайя решила, что точные сведения о Тяйбо ей может дать только такой колдун, который находится в дружбе с богами и демонами, так как украл Тяйбо или бог, или демон. А таким именно колдуном и был Буковаи. Но даже она при всей своей великой материнской любви дрогнула при мысли о том, что ей предстоит длинное путешествие по темным джунглям к далеким горам, в жуткую пещеру Буковаи-нечистого и его демонов.

Материнская любовь — одна из тех человеческих страстей, которые на своем пути сметают все преграды. Она побуждает слабых и хрупких женщин совершать героические подвиги. Момайя не была ни слабой, ни хрупкой, но она была женщиной невежественной, суеверной дикаркой. Она верила в чертей, в черную магию и в колдовство. Джунгли в ее представлении кишели существами еще более опасными, чем львы и пантеры, например, духами, которые, являясь человеку под видом добрых тварей, могут причинить ему страшный вред.

От одного из воинов Мбонги, который, заблудившись, попал однажды в логовище Буковаи, мать Тяйбо узнала, как пройти к этим горам. Пещера нечистого, — говорил воин, — находится там, где течет небольшой ручей между двух гор. Эту гору легко узнать по высокому гранитному утесу, которым она кончается. Другая гора, что лежит к западу, ниже первой и совершенно лишена растительности, за исключением единственной мимозы на самой ее вершине.

— Обе горы, — уверял воин, — видны издалека и резко выделяются среди окружающей их местности. — Он, однако, отговаривал мать Тяйбо от этого безумного и опасного путешествия и напомнил ей все, что она уже знала: если даже сам Буковаи ей не страшен, то она по дороге к нему или на обратном пути обязательно встретит злого духа или же дикого зверя, который ее растерзает.

Воин предупредил об этом мужа Момайи. Последний, не рассчитывая на свое личное влияние, отправился к вождю Мбонге, прося его воздействовать на своенравную супругу. Мбонга позвал Момайю и стал ей грозить самыми страшными наказаниями, если она посмеет осуществить свое безумное предприятие. Участие, проявленное старым вождем в этом деле, объяснялось исключительно той стародавней связью, которая всюду соединяет религию и государство. Местный колдун, который знал щекотливые тайны своего ремесла лучше, чем кто бы то ни было, ревниво относился к славе других кудесников. Буковаи же был известен повсеместно как великий чародей, и поэтому кудесник племени Мбонга очень боялся, что в случае нового успеха Буковаи, многие жители села пойдут к нему толпой, и все обильные дары достанутся нечистому. Мбонга же, как вождь, получал от местного кудесника в свою пользу весьма значительную часть этих приношений и само собой разумеется, что он не мог никоим образом рассчитывать на такое же сотрудничество с Буковаи…

Но Момайю, отважившуюся на такое страшное дело, как посещение Буковаи в его звериной берлоге, разумеется, не мог остановить страх наказаний, которыми ей грозил втайне презираемый ею Мбонга. Она притворно согласилась с его доводами, но немедленно вернулась к себе в хижину и снарядилась в далекий путь.

Конечно, было бы лучше выйти днем, но при создавшемся положении это было невозможно: днем нельзя было вынести из деревни ни пищи, ни оружия, не возбудив при этом любопытных толков, которые тотчас бы дошли до Мбонги.

Итак, Момайя решила дождаться наступления ночи. Когда стемнело, она успела проскользнуть в ворота деревни, пока их еще не заперли, и скрылась во мраке джунглей. Ей было очень страшно. В пути она часто останавливалась, затаив дыхание, и прислушивалась к реву исполинских кошек. Бесконечно долго шла она к таинственной пещере, шла, не зная времени, как вдруг глухое рычание, раздавшееся сзади нее, заставило ее остановиться.

Сильно забилось ее сердце. Где-то поблизости хрустели сучья под ногами мощного зверя. Вокруг Момайи возвышались гигантские деревья джунглей, покрытые мхом и цепкими вьющимися растениями. Она схватилась рукой за сук ближайшего дерева и с ловкостью обезьяны вскарабкалась на него. Уже сидя на нем, она видела, как огромный зверь с грозным ревом, от которого дрожала земля, пробежал мимо и толкнул ствол того дерева, где она нашла себе приют.

Момайя сидела, притаившись в листве дерева. Она не могла не отдать должного своей предусмотрительности: к счастью, она не забыла захватить с собой сушеное человеческое ухо, которое висело сейчас на ее груди. Она получила этот амулет от кудесника своего племени еще в детстве, и по своей силе это средство было куда действеннее, чем все бессмысленные заклинания колдуна в деревне Мбонги.

Всю ночь просидела Момайя на дереве, не решаясь спуститься вниз в беспросветную тьму, несмотря на то, что лев давно уже скрылся в джунглях. Она боялась попасть в лапы других зверей. И только на рассвете рискнула она продолжать свое прерванное путешествие.

***

Тарзан-обезьяна убедился, что его балу не может подавить инстинктивного страха перед обезьянами племени Керчака, что в то же время мальчику угрожает постоянная опасность со стороны взрослых обезьян. Поэтому Тарзан боялся оставлять его одного и брал чернокожего детеныша с собой на охоту, все более удаляясь от постоянного пристанища антропоидов.

Углубляясь в джунгли, он проник в незнакомую ему местность к северу от стоянки обезьян. Эта местность изобиловала дичью и водой, и поэтому Тарзан не торопился возвращаться к своему племени.

Маленький Гоубюбалу стал по мере удаления от племени Керчака проявлять все больший интерес к жизни. Он бежал вслед за Тарзаном, когда тот спускался на землю, и даже карабкался вместе со своим защитником на верхушки деревьев. Однако мальчик был печален и чувствовал себя одиноким в джунглях. Он стал заметно худеть. Этот юный каннибал не был особенно разборчив в еде, но все же часто брезговал той пищей, которая считалась изысканным гастрономическим блюдом у обезьян.

Зрачки его больших глаз расширились, щеки впали. Он так похудел, что можно было пересчитать все косточки на его теле. Может быть, постоянный страх оставил на нем более глубокие следы, чем дурное питание. Тарзан с грустью заметил, как негритенок тает с каждым днем. Он уже начинал терять надежду, что его балу станет здоровым и сильным мальчиком. В одном только направлении Гоубюбалу сделал большие успехи — он начал говорить на языке обезьян. Теперь Тарзан уже мог объясняться с ним, дополняя скудный язык обезьян оживленной жестикуляцией, но Гоубюбалу говорил мало и ограничивался короткими ответами на заданные вопросы. Его скорбь была слишком велика и тяжела, чтобы он мог с легким сердцем окунуться в жизнь джунглей. Он тосковал по Момайе, которая для нас с вами казалась бы отвратительной, страшной, отталкивающей негритянкой, а для Тяйбо же она была его дорогой мамой, воплощением единственной великой самоотверженной любви, которая не сгорает в пламени огненной страсти.

Во время охоты Тарзан замечал многое и думал о многом. Однажды они встретили Сабор. Львица выла, лежа на низкой траве. Вокруг нее резвились и играли ее балу — два пушистых шарика. Но ее большие глаза были обращены вниз — на неподвижно лежавшее у нее в ногах существо, которому никогда не суждено было больше играть.

Тарзан понял скорбь матери. Увидев львицу, он хотел, было, подразнить ее, но горе Сабор тронуло его. У него самого был свой Гоубюбалу, и он знал по себе, что дети причиняют родителям одни только заботы и хлопоты. Он сочувствовал Сабор, а несколько месяцев тому назад он не понял бы ее горя. Глядя на нее, он неожиданно вспомнил Момайю, с ее спицей в носу и отвисшей нижней губой. Тарзан понял теперь, какое сильное горе испытала эта безобразная женщина; и он вздрогнул. Странная работа ума, которая называется ассоциацией идей, соединила в его мыслях Момайю с Тикой. Что станется с Тикой, если у нее отнимут Газана? Тарзан даже свирепо зарычал при этой мысли, словно Газан был его балу. Услыхав крик своего защитника, Гобюбалу стал всматриваться в чащу, думая, что Тарзан выследил добычу. С горящими желто-зелеными глазами вскочила Сабор с земли. Навострив уши, она размахивала своим хвостом и, раздув ноздри, стала нюхать. Оба ее детеныша, бросив играть, тесно прижались к ней. Оттопырив уши и наклонив головы, выглянули они из-под ее ног, боязливо озираясь по сторонам.

Тряхнув черной шевелюрой, Тарзан отвернулся от Сабор и умчался в джунгли; но весь день вставали перед ним один за другим образы Сабор, Момайи и Тики — львицы, людоедки и обезьяны-самки, которых в глазах Тарзана равняло общее им всем чувство материнской любви.

***

На третьи сутки в полдень Момайя наконец увидела перед собой пещеру Буковаи-нечистого. Для защиты от диких зверей старый колдун устроил при входе в свою берлогу решетчатую дверь из скрещенных сучьев гигантских деревьев джунглей, которая была теперь полуоткрыта. За дверью зияла пещера — темная, таинственная и страшная. Момайя вздрогнула, словно подул холодный ветер в дождливую погоду. Никаких признаков жизни не было заметно внутри жилища колдуна, но у Момайи было такое чувство, словно из темноты злобно глядели на нее чьи-то жуткие, невидимые глаза. Снова вздрогнула она, но превозмогла страх и шагнула внутрь. И вдруг из глубины подземелья раздался неистовый, не человеческий и не звериный крик — и даже не крик, а адский хохот.

Со стоном отпрыгнула Момайя назад и кинулась обратно в джунгли. Сотню ярдов пробежала она по лесу, пока не пришла в себя. Затем остановилась и стала прислушиваться. Неужели все ее труды, перенесенные страдания и опасности пропали даром?

Она пыталась заставить себя подойти к пещере ближе, но ужас парализовал ее.

Печальная, унылая шла она обратно в село Мбонги. Она шла, сгорбившись, словно старуха, несущая на своих плечах тяжелое бремя прожитых лет, печалей и страданий, усталой походкой, спотыкаясь на каждом шагу. Весна ее молодости прошла.

Слепой страх и страдания парализовали ее ум, и она еле протащилась еще сотню ярдов. И внезапно ее воображению представился грудной ребенок, сосущий ее грудь, а потом стройный мальчик, который, резвясь и играя, скакал вокруг нее, и оба они были Тяйбо — ее Тяйбо! Момайя выпрямилась. Она тряхнула головой, повернулась и смело пошла обратно к пещере Буковаи-нечистого, Буковаи-колдуна.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96, 97, 98, 99, 100, 101, 102, 103, 104, 105, 106, 107, 108, 109, 110, 111, 112, 113, 114, 115, 116, 117, 118, 119, 120, 121, 122, 123, 124, 125, 126, 127, 128, 129, 130, 131, 132, 133, 134, 135, 136, 137, 138, 139, 140, 141, 142, 143, 144, 145, 146, 147, 148, 149, 150, 151, 152, 153, 154, 155, 156, 157, 158, 159, 160, 161, 162, 163, 164, 165, 166, 167, 168, 169