Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Собрание сочинений (Том 4)

ModernLib.Net / Лиханов Альберт / Собрание сочинений (Том 4) - Чтение (стр. 5)
Автор: Лиханов Альберт
Жанр:

 

 


      Среди пирамид из ящиков, рулонов, мотков стоит дедов стол, заваленный бумагами. С потолка свешивается голая лампочка на длинном шнуре. На полу апельсиновым цветом пышет спираль электропечки. В складе холодно, металлические трубы посеребрил иней, но возле стола, особенно под столом, тепло - электропечка жарит на совесть.
      Дедушка опустил уши малахая, на руках у него старые шерстяные перчатки. Кончики пальцев у одной перчатки он отрезал, аккуратно подшил края, теперь сидит весь одетый, только пальцы на правой руке голые - это чтобы удобно ручку держать. Впрочем, автоматическая ручка лежит на краю стола, чернила в ней замерзают, шариковая тоже не пишет - паста окаменела от холода. Только карандаш не отказывает. Один он оказался морозоустойчивым.
      Дедушка шуршит карандашом и глядит в синеющее окошко перед собой. Там, за окном, - глыбистая, неровная земля. Земля - одно только слово, земли под снегом почти нет - диабаз.
      Диабаз - скальная порода. Плотина нашей ГЭС будет лежать на диабазовых плечах берегов. Эту породу лопатой не возьмешь. Отец все мечтает:
      - Вот бы добиться такого бетона, чтобы был как диабаз!
      Отец и принес эту новость. Я ее услышал и забыл. А дед не забыл. Молчал, черкал бумагу карандашом, листал справочники, вычислял на логарифмической линейке.
      Я спросил его, что он считает. Дед промолчал. Будто не слышал. Я не настаивал. Раз не отвечает, значит, не хочет.
      Но спустя неделю дед зашептал перед сном.
      - Понимаешь, - зашептал, - интереснейшая задача! Одним махом - всю площадку!
      Я сперва не понял, о чем он говорит. Дед напомнил, что рассказывал отец. В Ленинграде делают для нашей станции турбины. Каждая турбина двести с лишним тысяч киловатт, махина - будь здоров. Только рабочее колесо - шесть метров в диаметре. Такую турбину сделать - ого-го! сколько труда надо. Потом перевезти - целый эшелон. Но и этого мало. Надо смонтировать. А чтобы смонтировать, нужна площадка. Целая площадь, а не площадка. Краны там разместить. Части турбины. А земля-то у нас - слово одно. Диабаз! Чтобы площадь выровнять, сколько нужно техники, сил, людей.
      - Понимаешь, - шептал мне дед, - а я хочу разом!
      - Как это разом? - не понял я.
      - Одним взрывом! Только надо как следует рассчитать.
      И вот он глядит в синеющее окно своего склада и, пока никого нет, считает, шуршит незамерзающим карандашом.
      Ногам тепло, а изо рта у деда вырывается парок.
      Он улыбается, мурлычет свою любимую песню, и я тихонько, совсем неслышно, про себя, пожалуй, подтягиваю ему:
      Если смерти, то мгновенной,
      Если раны - небольшой.
      Дедушка думает о взрыве, а я о дедушке.
      Но о нем думаю не только я. Однажды распахивается дверь, и на пороге возникает Анна Робертовна. Давненько я ее не видал! В руках француженка держит узелок.
      - Мон женераль! - говорит она, сияя улыбкой и развязывая узелок. Гриша влюбился, понимаете! Такая милая девушка! И я просто счастлива, тьфю-тьфу, как бы не сглазить!
      В узелке пуховый платок, в пуховом платке шерстяной берет, в берете маленький горшочек. Анна Робертовна открывает крышечку, и из горшочка вкусно пахнет гречневой кашей.
      Я от угощения отказываюсь, а дедушка ест с аппетитом, щеки у него раскраснелись. Анна Робертовна облокачивается на стол, складывает дряблое личико в ладошки и бормочет, бормочет негромко: мечтает, как Гриша женится.
      Я вспоминаю о французском и вздыхаю. Вот у Анны Робертовны внук сразу по-французски говорить станет, ясное дело. Только приедет домой из больницы, сразу закричит: "Бонжур, гранмаман!"
      Или как там называется бабушка по-французски...
      ШАБАШНИКИ
      Дедушка поссорился с отцом.
      Никогда не думал, что они поссориться могут. Причин нет.
      Но нашлась причина.
      Это при мне было, я все своими глазами видел.
      Так вот, зафырчал однажды грузовик под окнами склада. Вошли два человека. Пожилые, вежливые, на вид - одинаковые, словно братья. Пожали деду руку, которая в перчатке с голыми пальцами. Сняли шапки, хотя было холодно, и один вытаскивает из кармана что-то продолговатое, завернутое в газету.
      Дедушка поглядел на сверток, удивился:
      - Это что?
      - Понимаешь, дед, - сказал один мужчина, - нужен цемент - мешочков пять, пиловочник, если имеешь, гвоздей ящик-другой, рулона три рубероида. Строимся. Кумекаешь?
      - Кумекаю, - ответил дед, усмехаясь. - Кто тут не строится? Давайте накладную, у нас этого добра хватает.
      Тогда один из двух одинаковых мужчин развернул сверток, поставил на стол бутылку с вином.
      - Что это? - спросил дедушка, но на этот раз голос у него дрогнул.
      - Накладная, - ответил, ухмыляясь, другой одинаковый человек.
      - Ну-ну-ну-ну!.. - протянул дедушка и добавил, хлопнув себя по лбу: Кумекаю!
      - То-то же, - облегченно вздохнул один мужчина.
      - Штопор есть? - спросил другой.
      - Есть, - ответил задумчиво дед, встал с табурета, пошел к двери.
      Мужчины переглянулись, не понимая, а дед распахнул дверь и произнес негромко:
      - Выметайтесь!
      - Да ты что, дед? - воскликнул один.
      - Мы же еще и заплатим, - прибавил второй.
      - Выметайтесь, или я вас передам куда следует, - повторил спокойно дед.
      Мужчины напялили шапки, глаза у них забегали.
      - Стройка не обеднеет, дед! - примирительно говорил один мужчина, а второй, чертыхаясь, прятал бутылку в карман. - Стройка же грандиозная! Великая стройка коммунизма, понимаешь? А нам надо пристрой сделать, сарайку, туда-сюда...
      - Идите, - сказал дедушка таким тоном, что мужчины попятились к двери.
      - Ну негде же взять, пойми, - продолжал человек. - Мы к тебе по-хорошему, а ты...
      - А я по-плохому! - крикнул дед своим знаменитым голосом.
      Лампочка над столом шевельнулась, мужчины исчезли за дверью. Фыркнул грузовик, все стихло.
      Дед сел на свое место, потер лоб. Стал писать дальше. Я заметил: пальцы у него тряслись. Он бросил карандаш, поглядел на меня.
      - Видал?
      - Жулики? - спросил я.
      - Похоже на то, - ответил он. - Хотят за счет государства руки погреть.
      Мы помолчали, дедушка успокоился, стал писать снова.
      И вдруг зафырчал грузовик.
      - Дед! Дед! - закричали с улицы.
      Я испугался. Зачем вернулись эти люди, что им нужно? Дедушка вышел на улицу, я стоял рядом с ним.
      - Эх дед! - крикнул мужчина из кабинки грузовика. - Зря упрямился! Вон там цемент лежит, целый штабель: бери, не хочу. А гвоздей у плотников взяли, за ту же бутылку. Два ящика - гляди. - Он показал пальцем за спину, на кузов. Из кузова торчали какие-то доски, бревна, железные прутья.
      - Воруете? - крикнул дед.
      Мужчина помотал головой.
      - Берем. Рады бы заплатить, да казна у нас богатая, не нуждается!
      Грузовик натужно взвыл.
      - Будь здоров, старый хрен! - обидно крикнул мужчина.
      Дедушка стоял на пороге склада, сжав кулаки.
      - Что же, - сказал он сам себе, - зря я тут сижу, выходит? Зря караулю?
      А вечером они поссорились.
      Папа сказал, узнав эту историю:
      - Шабашники! Ничего особенного!
      - Что-то ты слишком спокойно говоришь, - проговорил дед.
      - Такова жизнь, - ответил отец. - Ничего не поделаешь, - и засмеялся. - Это как "В мире животных" по телевидению. Вокруг большой рыбы плавает множество мелких рыбешек. Питаются остатками пищи. Живут за счет большой.
      - Ты соображаешь, - возмутился дедушка, - что говоришь?!
      - Допустим! - сказал отец, начиная сердиться. - Допустим, ты прав! Но пойми! Мы строим электростанцию. Небывалую! Таких больше нет! Ты сам говорил - у нас армия! Идет наступление. Видел, сколько людей! Техники! Какой масштаб! Разве найдется столько глаз - уследить за ящиком гвоздей, рулоном рубероида, десятком бревен!
      - Вон как! - воскликнул дед. - Да я смотрю, разговор-то у нас серьезный! Тогда ответь, слышь-ка, как решить такую задачу. В кармане у тебя сто рублей. Бумажными деньгами. И еще один - железный. А карман прохудился. И железный рубль выпал. Ты его поднимешь? Наклонишься?
      - Если тороплюсь, - ответил отец, - если у меня времени нет - не наклонюсь.
      - Так! - сказал дед. - А ты, Антон, как ответишь? Рубль для тебя много или мало?
      - Много! - сказал я без сомнений. - Рубль - это одиннадцать пачек мороженого по девять копеек, да еще копейка останется.
      - А ты, Ольга?
      - Богато они живут, эти строители, вот что я скажу, - ответила мама. - Они же знают: сто рублей истратят, так им еще дадут!
      - Вот-вот! - сказал дед серьезно. - Слышишь, товарищ зам!
      - Ладно, - рассердился папа, - по-моему, не обо мне речь. И вообще. Это не мой участок!
      Что тут с дедом сделалось!
      - Зато мой! - гаркнул он. И на отца яростно посмотрел. Папа даже покраснел от такого взгляда.
      Дед вышел из комнаты, хлопнув дверью.
      - Что же ты так опростоволосился? - спросила мама отца.
      - Ольга! - воскликнул он, покраснев еще больше. - Давай прекратим! Здесь дети!
      - Дети! - проворчала мама. - О них и идет речь!
      Папа вскочил с места. Заметался по комнате. Мне его жалко стало, и я сказал:
      - Да ты не волнуйся! Действительно! Это же не твой участок!
      Папа стал заикаться.
      - Ты-ы! Ты-ы! Ты почему дразнишься! А?
      Так что и я с папой поссорился, выходит.
      СНЕГОВАЛ
      А тут настали актированные дни. И не пятидесятиградусные морозы были причиной. Причиной был снегопад. Нет, это слово не подходит. Снеговал. Вот, снеговал.
      Сначала просто валил снег.
      Падает медленно, лохматыми хлопьями. Похоже, белые струны заштриховали поселок. Смутно темнеют туши гигантских слонов: это дома. Там, где стройка, перемигиваются чьи-то белые глаза: огни электросварки пробиваются сквозь снежную пелену.
      Потом небо упало на поселок.
      Тучи разглядеть невозможно - только поднимешь глаза кверху, в них летит снег, моргаешь и прячешь лицо от белой паутины. Но и не видя, чувствуешь, как висят тучи над самой головой, рядом, царапают крыши своими животами. Они живые словно. Тяжело дышат вверху, затаились, осыпая людей снегом, что-то там выжидают.
      День стал похож на вечер. В школе учатся при включенном свете, машины идут с зажженными фарами, и все стали молчаливее, притихли, будто чего-то ждут.
      Дождались.
      С вечера гремел гром - это зимой-то! - и сверкала молния. Молнию сквозь снег увидеть невозможно - лишь изредка осветится серым светом небо за окном.
      Потом вдруг стихло. Все вздохнули: "Наконец-то!"
      Ночью мы проснулись от громкого голоса начальника стройки. Радио было включено, мы всегда оставляли его включенным, чтобы не проспать, и начальник вдруг заговорил тревожным голосом:
      "Товарищи! Внимание, внимание! Срочное сообщение!"
      Я сразу проснулся, включил свет: часы показывали пять утра. Вбежали мама и отец, наспех одетые и взлохмаченные.
      А начальник говорил прерывисто, расставляя восклицания после каждой фразы:
      "Товарищи! Ночью на поселок обрушился небывалый снежный заряд! Мы связались с областным центром! На подмогу высланы войска и снегоочистительная техника! Создан оперативный штаб по борьбе со стихией! День объявляется актированным! Всех, кто обеспечит свою безопасность, просим принять участие в налаживании нормальной жизни! При передвижении советуем пользоваться лыжами! Просим соблюдать дисциплину и спокойствие!"
      Он еще не кончил говорить, как мы бросились к окну.
      Я прижался к стеклу и увидел фантастическую картину: дома словно провалились по колено, уменьшились на целый этаж. А одноэтажные домики почти совсем исчезли. Только торчали трубы, да гладкими холмами выступали крыши. Снег перестал, низко над домами, цепляя их лохматыми лапами, быстро летели грязные тучи, похожие на молчаливых птиц. Было темно, и во мраке казалось, что это и не снег вовсе, а какой-то серый кисель залил землю.
      По радио заиграла веселая музыка, чтобы, видно, успокоить тех, кто слушал тревожное сообщение. И тут мама нервно вскричала:
      - Ну! Вот! Достукались! Доигрались!
      Я не понял, кто достукался и доигрался, но мама пристально, в упор разглядывала отца, и я догадался, что виноват папа. Только как? Почему?
      - Ах! - говорила мама, бегая по комнате. - Проклинаю себя, что уступила! Надо было настоять! Настоять!
      Папа хмурился, а я хлопал глазами.
      - Где он? Что с ним? - крикнула мама и приказала: - Быстро! Одевайтесь! Надо спасать деда!
      Мы засуетились. Я торопливо одевался и ругал себя последними словами - действительно, вот результат! Мы-то спали дома, а дедушка дежурил на своем складе, и неизвестно, что теперь с ним.
      Мы собрались, вышли на площадку, закрыли дверь, спустились в подъезд - там толпился народ. Люди растерянно переглядывались. Отец хлопнул себя по лбу и зашагал назад.
      - За мной! - крикнул он соседям.
      Мы вернулись домой, оставив дверь открытой. В кухне мама оторвала с рам бумажные ленты, отец распахнул окно.
      Наш второй этаж стал теперь первым. Снег лежал чуть ниже подоконника. Папа взял лопату и шагнул из окна в снег. У-ух! У меня в животе что-то пискнуло, мама побледнела: отец провалился. Когда он появился, в его волосах блестел снег.
      - Ничего страшного, - сказал он хладнокровно, будто всю жизнь только в окна и выходил. - Проходите, товарищи!
      Мама подставила к подоконнику табуретку для удобства, соседи с лыжами входили в квартиру, вежливо здоровались, словно заглянули в гости, потом направлялись на кухню и выпрыгивали в окно.
      ДЕДУШКИНЫ СТИХИ
      Дедушкин склад едва выступал из-под снега. На крыше вырос забавный гриб сморчок на тонкой ножке: круглая железная труба с колпаком обросла снегом. Папа подсадил меня на крышу, и я пробрался к грибу, закричал в нее, словно домовой:
      - Эго-го!
      - Го-го! - откликнулся тотчас дедушка.
      - Ты живой? - заорал я в трубу.
      Дедушкин голос было слышно нечетко.
      - Пусть в печку кричит! - посоветовала коренная сибирячка.
      Дедушка, видно, отворил дверцу "буржуйки" и заговорил, словно по микрофону, гулким, железным басом.
      - Слышь-ка, - спросил он меня, - сильно занесло?
      - Порядочно! - отвечал я.
      Внизу мама и папа ожесточенно жестикулировали. Наконец папа сдался и стал подсаживать на крышу маму. Она срывалась, падала в сугроб, но снова упорно карабкалась и, пока я переговаривался с дедом, подбодряя его, добралась до трубы.
      - Подожди, - сказал я деду, - сейчас тут с тобой поговорят. Как следует.
      Мама смахнула с черной трубы снеговую шапку, взялась за нее обеими руками, словно за рупор, набрала побольше воздуха в легкие, и лицо ее на секундочку замерло от напряжения. Приготовилась сказать, а что сказать, не придумала. Мама расслабилась, с шумом выдохнула воздух и неожиданно закричала.
      - Папа! - закричала она. - Как же так? Это безобразие! Я не позволю! Я не допущу, в конце концов!
      Неожиданно мамино лицо потеряло уверенность, она обхватила трубу, и в глазах ее задрожали слезы.
      - Замерз ведь, поди-и, - по-сибирски пропела она и всхлипнула.
      Труба в ответ всхлипнула тоже.
      - Олюшка, - сказала труба дедушкиным голосом. - Олюшка, голубушка, кто же знал, что такой завал.
      Я хохотнул: дед перешел на стихи. Мама промокнула глаза, посморкалась, объявила деду, чтобы он терпел, и мы принялись копать.
      Чтобы добраться до двери, приходилось очищать порядочную площадку. Мы быстро взмокли, мама раскраснелась, а отец, посмеиваясь, приговаривал:
      Олюшка!
      Голубушка!
      Кто же знал!
      Что такой завал!
      Мы с отцом фыркали, мама махала на нас рукой, мы весело разметывали снег, и тут я почувствовал, что за спиной у меня кто-то есть.
      Я обернулся.
      В рассветных сумерках виднелась знакомая фигура. Я оставил лопату. Фигура нерешительно приблизилась.
      Газовый Баллон громко сопел, но молчал.
      - Ну? - спросил я, удивляясь про себя. Чего это его принесло? Что-нибудь случилось?
      - Это, - произнес Кирилл, - как его...
      Я пожал плечами.
      - Можно, я помогу? - проговорил он наконец.
      Везде Кирилл, всюду этот Газовый Баллон. Вот опять суется... Я хотел прогнать его, но мне стало стыдно. Это ведь когда я генералом был, такие мысли ко мне приходили... В Нуф-Нуфа Кирилла переименовать, всеми командовать...
      - Пожалуйста, - сказал я, - разве жалко... Копай.
      С грустью смотрел я, как Кирилл радостно схватился за мою лопату, начал разметывать снег... Мне его жалко стало, но не так, как тогда... Когда я на балконе в генеральской форме появился. Мне почему-то жалко его стало по-настоящему, обыкновенно, без всякого там злорадства или радости...
      Мы молча копали. Иногда останавливались, чтоб перевести дыхание. Но молчали. Потом копали снова. Вдруг Кирилл выпрямился.
      - Я тогда дурак был, - сказал он без всяких предисловий.
      Шапка съехала мне на глаза. Я сдвинул ее назад. Кирилл глядел на меня задумчиво и спокойно. Он и на Кирилла-то, кажется, не походил. Совсем другой. Я мотнул головой:
      - Дураком был я.
      Он вздохнул. Согласился:
      - И ты тоже.
      Мы постояли, не улыбаясь, стали копать дальше. И какая-то сила во мне появилась вдруг. Я махал и махал лопатой, и непонятная радость меня распирала. Я повторял про себя дедушкины стихи и крутил головой: ну, Пушкин!
      Олюшка!
      Голубушка!
      Кто же знал!
      Что такой завал!
      КП
      Мы с Кириллом копали снег, и вдруг я увидел, что нас не четверо, а пятеро. Я протер глаза. Мама и папа копали в сторонке, мы с Кириллом были чуть поодаль, а теперь неподалеку маячила еще одна фигура.
      - Эй, кто там? - крикнул я.
      - Кто, кто! - ответил неизвестный Кешкиным голосом. - Я!
      Я прислонился к снежной стене, и горло у меня перехватило. Вот как! А я думал, а я считал... Неправильно, значит, считал, не так думал.
      Я вонзил свою лопату в снег, и сил у меня будто втрое прибавилось. И какая-то радость меня с краями переполняла, и глупая песня без слов с губ срывалась; "Турум-бурум-ба-а! Турум-бурум-ба-а!" Лопаты мелькали, как пропеллеры, я поглядывал на Кешку и Кирилла, и жизнь мне очень и очень нравилась.
      Папа и мама, увидев Кешку, остановились, стали между собой переговариваться. Я их понял.
      - Конечно! - сказал я. - Вы идите, вас ведь ждут, вы нужны везде, деда мы сами потихонечку откопаем.
      Папа и мама ушли.
      Дверь откопали, когда уже совсем рассвело, дедушка протиснулся в узкую щель, огляделся, зажмурился и вдруг аппетитно зевнул. Кирилл во весь голос затрубил туш, я засмеялся, а Кешка объявил:
      - Спасение зимовщика с дрейфующей льдины!
      Дедушка блаженно улыбнулся, потом вдруг разом построжал и гаркнул своим знаменитым командирским голосом:
      - Благодарю за спасение!
      Кешка прижал руки по швам и бойко отрапортовал:
      - Служим Советскому Союзу, товарищ генерал-лейтенант!
      Генерал-лейтенант стоял перед Кешкой в растоптанных валенках, в ватнике и ушанке. Одна рука была в обычной перчатке, а из второй торчали голые кончики пальцев.
      Дед приложил к ушанке перчатку с голыми пальцами - приложил умело: резко и четко - и протяжно скомандовал:
      - В-вольно-о!
      Кешка согнул коленку одной ноги, стал "вольно", и мы все рассмеялись, радуясь спасению моего генерала.
      А потом... Потом мы пошли к нам и все ждали, пока дед переоденется.
      Я даже думать об этом перестал. Ведь с этой же моей прихоти начались все несчастья. Я хотел обязательно рядом с дедом идти. Чтобы он в форме, с орденами и погонами. И на мне как бы отражается свет его славы. Вот чего когда-то хотелось.
      И вот мы пробираемся среди сугробов, а встречные люди оборачиваются на деда, переговариваются громко:
      - Смотрите, даже генерал приехал.
      - Подмога пришла!
      - Ну, теперь не пропадем!
      Дед хмурится, а я улыбаюсь: понятно, почему он именно сегодня шинель надел. Для этого вот. Чтобы люди оборачивались. Чтобы думали: раз генерал, значит, армия на выручку пришла, все в порядке. От дедовой шинели сегодня польза - она людей успокаивает. И я улыбаюсь, и ругаю себя за прежние свои глупости и страдания, и думаю, какой дедушка молодец: надел свою шинель в самый нужный час, надел не для похвальбы, а для дела, и вот наконец я иду с ним и горжусь, и Кешка и Кирилл тоже гордятся моим дедом. Настал долгожданный момент. Только он в тысячу раз лучше, чем я когда-то придумывал. В миллион.
      Мы идем к управлению, там штаб. Туда люди движутся, чтобы организованно, всем вместе, поселок расчистить.
      Когда мы с дедушкой вошли в кабинет к начальнику стройки, народу там было невпроворот. Но все сразу раздвинулись, пропуская нас. Притихли.
      Начальник стройки шагнул к деду, молча пожал ему руку.
      - Догадываюсь, кто к нам прибыл, - сказал он и поглядел в угол. Там, у телефонов, стоял отец. - Очень кстати, Антон Петрович!
      - Что ж, поручайте! - ответил дедушка строго и показал на нас: - Вот у меня и помощники есть.
      Начальник стройки пожал и нам руки.
      - Пионерам мы работу найдем, а вас, Антон Петрович, приглашаю быть моим заместителем. По-фронтовому - начальником штаба! - И обратился к людям, сидевшим в кабинете: - Прошу любить и жаловать! Генерал-лейтенант Рыбаков. Сообщения о ходе работ передавать ему, в этот кабинет, - он координирует наши усилия.
      Народ стал расходиться, уехал куда-то и начальник стройки.
      Отец объяснял что-то деду, водя пальцем по карте.
      Получили задание и мы: откапывать клуб. Начальник стройки приказал вечером должно быть кино.
      Мы работали три дня.
      Взрослые три дня и три ночи.
      Я спал один. Ненадолго появлялась мама. Ложилась на часок отдохнуть. Потом вскакивала и убегала опять. Перед уходом варила кофе.
      Кофе я носил деду. После клуба нашу школу "бросили на питание". Все столовые работали круглые сутки, а мы разносили еду в специальных бидонах. И чай носили. И кофе. Но мамин кофе был особенным - его любил дед. И вечером я относил ему термос.
      Дед дежурил в кабинете начальника стройки. На диване лежала его шинель. Когда я приходил с термосом, он выпивал чашечку кофе. Угощал других, если кто-нибудь был еще на КП. Дед говорил по телефону: "Сведения передайте на КП", "Приезжайте на КП", "КП распорядится", "КП отвечает".
      - Видишь, какой у меня КП, - сказал он мне. - Благоустроенный. С диваном. Можно поспать.
      КП - командный пункт. Я спросил деда, какие у него были КП там, на войне?
      - Блиндажи, - сказал он. - Такое помещение в земле. Сверху покрыто бревнами. Землянки. От слова "земля", понимаешь? Наконец, обыкновенные дома. Замаскированные, конечно. Специальной такой сетью, к которой листья привязаны. Не настоящие, а из материи. Или палатка. Но не маленькая, где только спят, а особая, большая, чтобы можно совещание собрать.
      Он помолчал, подумал. Потом сказал:
      - Ну вот. А это, наверное, мой последний КП... Понимаешь-ка...
      Дед замолчал. Плечи его опустились. Под глазами прорезались темные круги. Он расстегнул пуговицу на мундире, положил на сердце руку.
      - Лекарство принести? - спросил я.
      Он покачал головой.
      Дверь открылась. Дед стремительно пуговицу застегнул. Лицо его изменилось мгновенно. Стало бодрым, веселым, усмешливым. Я улыбнулся: не хочет признаться, что устал.
      И опять дед командовал. Посылал людей к новым объектам. Распоряжался самосвалами. Отчитывался перед начальником стройки. Дед командовал сражением, кричал в телефон, и я, разнося днем обеды, видел, как отступает, как отходит враг. Как все ближе и ближе победа.
      Выстроившись ступенькой, один за другим, двигались по улице роторные снегоочистители. Они шли медленно, грозно рыча моторами, и далеко в сторону отлетали струи снежной пыли, похожие на фонтаны. Я представлял это идут танки, упорно сокрушая врага.
      Вечером я разглядывал дедушкину карту. Она покрылась непонятными знаками. Кружками, крестиками, пунктирами. Все больше на ней становилось красных отметок. Я знал, что это расчищенные улицы. Освобожденные из-под снега дома.
      В третью ночь мы засиделись допоздна. Дед велел мне лечь на диван. Укрыл шинелью. Я уснул.
      Проснулся словно от толчка. От какого-то предчувствия.
      Дедушка сидел напротив, облокотившись о спинку стула. И смотрел на меня. Щеки его ввалились. И глаза были печальные.
      - Ты что? - тревожно спросил я.
      - Вот смотрю на тебя, - ответил дедушка.
      - Я думал, что-нибудь случилось, - сказал я. - Мне показалось...
      Я сел. Накинул шинель на плечи. Прислонился к спинке дивана.
      Я посмотрел на деда, и отчего-то мне снова стало смертельно жалко его. Как тогда, в самом начале, когда он шел по улице и молочные бутылки постукивали в его авоське. Мне захотелось обнять его. Прижаться к нему покрепче. Сказать самые хорошие слова, какие только бывают на свете.
      Но я улыбнулся.
      Я не обнял его и не сказал самых хороших слов, а только улыбнулся и спросил:
      - Помнишь, ты обещал рассказать мне свою военную тайну?
      Он качнул головой.
      - Не сейчас. Но расскажу. Кажется, совсем скоро.
      Я запомнил эти его слова. Они пронзили меня почему-то. Но я улыбнулся снова, кивнул и спросил:
      - О чем ты думаешь?
      - О тебе, - сказал дедушка серьезно. Глаза у него были все такие же грустные. - О тебе, - повторил он снова. Добавил: - И обо мне.
      - Я тоже часто думаю о нас с тобой, - сказал я. - О тебе и обо мне. Я думаю, как трудно быть тобой. Не генералом, нет, не подумай. А тобой. Вот тобой, понимаешь?
      Он прикрыл глаза, усмехаясь, потом произнес:
      - Очень жалею, что мы с тобой жили так мало вместе. Не могу себе простить. Но видишь, как получилось? Я служил, а у папы своя работа. И я очень жалею. Есть вещи поважнее службы, работы, долга. Есть вещи, которые превыше всего.
      Я его не очень понимал. Я смотрел на деда широко раскрытыми глазами. Он будто бы не слышал меня. Сказал:
      - Ничего. Подрастешь - поймешь. Только запомни навсегда: у человека должно быть продолжение. Это высшее счастье.
      Я его понял. Я знал, что такое продолжение.
      - Как у березы? - спросил я. - Или у ели. Пихты. Кедрача. Семечки разносит ветер, и из земли всходят новые березы. А потом опять, опять.
      - Нет! - сказал дед. - Нет, нет и нет! У людей должно быть по-другому. У людей - новые люди должны быть лучше и лучше. Не такими же, нет. Только лучше! Всегда лучше! Запомни это!
      Я отвел глаза в сторону.
      - Прости, - сказал я негромко.
      - Я тебе верю, - сказал дед, - помни это.
      В комнате стало тихо. Только где-то тикали часы.
      - Скоро каникулы, - сказал дедушка негромко. - Давай проведем их вместе. Иннокентий Евлампиевич выходит из больницы.
      - Давай! - воскликнул я, и мне представилась тайга, и мы идем с дедом на лыжах, а за спиной у нас ружья, или едем на автобусе в большой город, или сидим в кино, тесно прижавшись друг к другу.
      А вышло по-другому. Вышло еще замечательней...
      СПЯЩИЙ ПОСЕЛОК
      Начало светать. Дед тревожно ходил по кабинету. Потом стал звонить. Телефоны не отвечали.
      - Что-то случилось, - сказал он. - Слышишь, и моторы не работают.
      Правда, на улице стало тихо. Всю ночь носились самосвалы, тарахтели вдали снегоочистители, и вдруг все стихло.
      - В чем дело? - возмутился дед и стал надевать шинель, чтобы выйти.
      Но тут дверь распахнулась.
      На пороге стояли отец и начальник стройки. Краснощекие и веселые, будто и не было трех тяжелых дней, трех бессонных ночей.
      - Ну все! - сказал начальник стройки. - Поздравляю, Антон Петрович!
      Дед сел в кресло, вставил сигарету в мундштук.
      - Совсем спятил, - сказал он, - ведь карта перед глазами, знаю прекрасно, что заканчиваем, а испугался, когда стихло.
      Он посмотрел на отца, на начальника стройки, на меня. Сказал негромко:
      - Как тогда...
      Папа и начальник стройки сидели на диване рядом со мной и улыбались.
      - Знаете, - сказал дедушка, - есть такое чувство: страх тишины. Когда мы под Берлином стояли, бои очень сильные шли. Сколько ребят полегло... И вдруг - тишина. Я волнуюсь: в чем дело, почему тихо? Приказываю укрепить оборону. Выдвинуть усиленные посты. И вдруг - звонок. Оказывается, все. Капитуляция. Война кончилась. А ведь тоже знал, что победа. Уверен был, часы считал. А тишины испугался. С непривычки.
      Начальник стройки встал. Подошел к деду. Взял обеими руками его руку. Крепко сжал. Сказал:
      - Спасибо сердечное, Антон Петрович!
      - Вот уж не за что! - ответил дед. - Ну а если погоны мои помогли, военный авторитет, за это спасибо не мне говорите. Армии.
      Вышли мы втроем на улицу: дедушка, отец и я.
      Отправились домой.
      Поселок умер словно. Стоят на дороге самосвалы. Шоферы в них спят. Бульдозеры стоят. Тяжелая артиллерия - роторные снегоочистители. Солнце поднимается, а поселок спит. Устал. Три дня и три ночи работал. А теперь спит.
      Мы идем по улице, и нам навстречу выбегает почтальонша. Веселая, румяная. И две толстенные сумки у нее впереди.
      - Милая! - крикнул весело дед. - Тебе же тяжело, давай поможем!
      - Что вы, товарищ генерал! - крикнула почтальонша. - Я привычная, товарищ генерал! Это просто почта за три дня, товарищ генерал!
      - Ну вот, - сказал отец, - и почта заработала. Значит, все в порядке.
      Мы кивнули почтальонше, вдохнули побольше свежего воздуха и зашагали вперед, взявшись за руки. Трое: дедушка, папа и я.
      А дома, когда пришли, увидели такую картину. Мама спит одетая. Даже в валенках. Только телогрейку успела снять.
      Мы поглядели на нее и тихонько засмеялись. Чтобы не разбудить.
      А потом разделись и уснули сами.
      ТЕЛЕГРАММЩИК
      Я потом часто думал - вот странно устроено. Если тебе хорошо было, так и жди, скоро станет грустно. Или не повезет, и настроение сразу испортится. Или кто-нибудь скажет обидное.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37