Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Реквием по Хомо Сапиенс (№3) - Экстр

ModernLib.Net / Научная фантастика / Зинделл Дэвид / Экстр - Чтение (стр. 4)
Автор: Зинделл Дэвид
Жанр: Научная фантастика
Серия: Реквием по Хомо Сапиенс

 

 


Его отец первым доказал эту теорему и первым преодолел полгалактики от Пердидо Люс до Звезды Невернеса за один ход. Данло, как и все пилоты теперь, знал, что покрыть расстояние между любыми двумя звездами и попасть в любую точку галактики можно почти мгновенно, но найти такой маршрут не всегда можно. Большинству пилотов, по правде говоря, это вообще не под силу. Лишь немногие, такие как Зондерваль и Бренда Чу, достаточно гениальны, чтобы составить такой маршрут и найти Великой Теореме практическое применение. Но и они большей частью вынуждены путешествовать так, как теперь Данло, — от окна к окну, от звезды к звезде, один бесконечный день за другим.

Чем дальше к Тверди продвигался Данло, одолевая каналы, запутанные, как клубок змей, тем больше старался он вникнуть в смысл Великой Теоремы и составить прямой маршрут. Было бы здорово выйти из мультиплекса прямо у знаменитой красной звезды внутри Тверди, совершить посадку на какой-нибудь планете и отдохнуть на широком песчаном пляже. Данло желал этого всей душой, всей силой своей воли.

Была еще и другая, весьма практическая причина, побуждавшая его играть с логикой и загадками Великой Теоремы, — Данло при необходимости мог быть очень практичным. У нейтронной звезды в окрестностях Тверди он снова засек чужой корабль, и ему очень захотелось оторваться от воина-поэта раз и навсегда.

На девяносто девятый день своего путешествия он подошел наконец к порогу Тверди. “Снежная сова” вышла в реальное пространство у большой белой звезды, и Данло увидел в корабельные телескопы зрелище, которым мало кому из пилотов доводилось любоваться. Перед ним в черноте космоса висело облако из ста тысяч звезд, тускло мерцающих сквозь пелену светящегося водорода. Концентрация пылевого вещества была здесь слишком высока, чтобы он мог исследовать эту темную, грозную туманность с помощью одного только зрения. Скоро, через несколько мгновений, быть может, ему придется войти в нее, чтобы увидеть ее такой, как она есть. За прошедшие тысячелетия пилоты, конечно, уже не раз входили в многочисленные туманности галактики, но эта отличалась от всех остальных, поскольку вмещала в себя тело и мозг бога.

Вся туманность, собственно, и была мозгом Тверди — вернее, мозг Тверди занимал весь этот огромный звездный сектор. Данло было трудно вообразить себе столь громадный разум, объединяющий сгустки материи, которая представляла собой не органическое мозговое вещество, а скорее собрание компьютеров — миллионы идеально круглых, сверкающих лунных мозгов, пульсирующих информацией и мыслями, недоступными восприятию простого смертного.

Никто не знал, сколько их здесь, этих лун. На орбитах крупнейших звезд вращалось около тысячи сфер. Эти мозги питались фотонами, гамма-лучами, рентгеновским излучением и прочей радиацией — выражаясь фигурально, они пили дыхание звезд. Твердь могла бы смотреть на любой сектор туманности, как на частицу своего божественного тела, будь Ей присущи подобные сантименты. В любом случае вся материя этой туманности — миллионы планет, астероиды, пыль, газовые облака и звезды — служила Ей пищей, поддерживающей Ее колоссальную энергию и позволяющую Ей расти. За последние три тысячелетия богиня, по преданию, преобразилась из обыкновенного человека в существо, почти полностью занявшее туманность диаметром около ста световых лет.

Предполагалось, что основную часть этой энергии Она расходует на манипуляции материей, пространством и временем — иначе говоря, на воплощение своих проектов во вселенной.

Немалая доля энергии уходила только на организацию Ее разума и на обеспечение связи с самой собой. Лунные мозги группировались вокруг звезд туманности, порой отделенных одна от другой множеством световых лет. Сигналу, идущему через реальное пространство, потребовались бы годы, чтобы дойти от одной доли Ее мозга к другой. При условии обмена сигналами со скоростью света для связи между миллионами таких долей понадобились бы миллионы лет, а одна-единственная мысль Тверди заняла бы целый миллиард. Поэтому Она таких сигналов не применяла. По гипотезе механиков, Она генерировала тахионы, эти призрачные, существующие лишь в теории частицы, наименьшая скорость которых приближается к скорости света. Для этого, как предполагали механики, она и нуждалась в столь огромных, непредставимых запасах энергии. Через триллионы миль между звездами Тверди струились, должно быть, целые потоки тахионов, несущие информацию со скоростью, бесконечно выше световой, не поддающиеся обнаружению, но воображению, в общем, доступные.

Данло, закрывая глаза, почти что видел рубиновые лучи, прошивающие пространство-время золотыми нитями сознания. Где-то перед ним, в этой странной темной туманности, куда он медлил войти, лучи тахионов несли таинственные коды, обеспечивая почти мгновенную связь между мозгами, сплетая в космосе невидимую, но могущественную паутину чистого разума.

Данло, не в силах терпеть больше, составил маршрут и начал свой путь между звездами Тверди. Почти сразу же, войдя в эти запретные пространства и миновав кровавое солнце вдвое больше Скутарикса, он почувствовал, что Твердь в каком-то смысле сознает его присутствие. Возможно, Она держала на всех своих лунах триллионы телескопов, органических или неорганических, и постоянно оглядывала космос в поисках движущихся объектов — как птица пешави оглядывает лес в поисках мух. Притом Она почти наверняка тоже умела читать пертурбации, производимые легким кораблем в мультиплексе.

Данло думал об этом, входя в сложные деревья решений и выходя из них. Пространства, через которые он следовал, засоряли нулевые точки — они походили на капли зачерняющего масла, пролитого в бокал с вином. Чем дальше он углублялся в Твердь, тем больше ему встречалось свидетельств Ее контроля над материей.

А еще он встречал следы военных действий. Во всяком случае, раздробленные планеты и ионизированная пыль очень напоминали фронтовую полосу некой войны богов. Возможно, Твердь воевала с самой Собой. Возможно, она уничтожала Себя планета за планетой, атом за атомом, вечно выстраивая и перестраивая собственные элементы в нечто новое. С помощью корабельных радиотелескопов и сканирующих компьютеров Данло исследовал много солнечных систем, ища знакомые элементы естественного мира: вездесущий водород, ядовитый кислород, дружественный углерод. Около звезд ему попадались и другие: непостоянный гелий, быстрая предательская ртуть, благородное золото.

Он каталогизировал все обнаруженные им элементы и составленные из них силикаты, соли и льды. Он сразу заметил, что здесь слишком много трансуранов, от плутония и фермия до актиноидов и бешеных нестабильных атомов, которые никому из физиков Ордена еще не удавалось синтезировать.

Присутствовало здесь и нечто иное. Близ корон некоторых звезд — обычно это были одиночки средней величины, вокруг которых вращались пять или более газовых планет-гигантов — мерцали завесы материи, чей атомный вес был не больше, чем у платины или золота. Данло не смог определить, жидкая она или твердая. Временами, на расстоянии десяти миллионов миль, она приобретала текучий блеск ртути и все оттенки золота, временами оказывалась легкой, как литий. К своему изумлению, Данло открывал здесь элементы с атомным весом меньше водородного.

Он знал, что это невозможно: физики никогда не выдвигали гипотез о существования подобных атомов. Данло понял, что Твердь создает новую материю, которой прежде не было во вселенной. Ни его телескопы, ни его компьютеры, ни вся теоретическая физика не могли разобраться в этой божественной субстанции.

Он догадывался, что Твердь овладела тайной полного разложения материи и пересоздания ее, начиная от инфонов и струн, из которых, по мнению некоторых механиков, строятся протоны и нейтроны. Возможно, Она пыталась создать более совершенное вещество для нейросхем своего мозга, то есть более совершенный субстрат для чистого разума. Данло забавляла мысль, что Она, быть может, попросту строит планы на будущее.

Говорят, что все протоны в конечном счете распадутся на позитроны и пионы, и вся вселенная, таким образом, испарится, преобразовавшись в свет — через каких-нибудь десять тысяч триллионов в квадрате лет. Возможно, Твердь творила свою материю из частиц более стабильных, чем протоны, синтезируя что-то вроде пластмасс, которые выдерживают сырость гораздо дольше естественного дерева. Если боги и богини обладают такой же волей к жизни, как люди, они, уж конечно, должны создать себе тела, не подверженные смерти и тлению.

Ни один механик Ордена еще не имел счастья произвести анализ подобного вещества, и Данло решил взять пару проб, чтобы показать друзьям.

Дело вроде бы простое — надо только послать роботов и зачерпнуть несколько литров субстанции, но в действительности это представляло немалую опасность. Прежде всего, это означало трудные и опасные маневры возле ближайшей белой звезды.

Данло пришлось бы выйти из мультиплекса в области температур столь высоких, что даже его алмазный корабль мог бы расплавиться. А потому ему предстоял еще бросок через реальное пространство до кармана искусственной материи. Только так он мог накачать ее в свой трюм, чтобы вернуться в прохладные вневременные струи мультиплекса и продолжить свой путь.

Открыв окно в мультиплекс, чтобы подойти к белой звезде и выполнить эту второстепенную миссию, Данло сразу почуял неладное. “Снежную сову” тут же засосало в серо-черное хаотическое пространство, совершенно ему незнакомое. Это пространство не должно было находиться там — возможно, оно вообще не имело права на существование. Окно, открытое им, должно было вывести его к другому окну, а то другое — к третьему, прямо в пылающую голубую корону намеченной им звезды. Вместо этого корабль попал в водоворот, очень напоминающий пространство Лави, только чернее, и насыщенное нулевыми точками, как старое вино — осадком. Маршрут почти сразу же заколебался, как мираж над замерзшим морем, а потом Данло, как ни трудно в это поверить, вообще потерял свой маршрут.

Это одно из самых худших несчастий, которые могут приключиться с пилотом. Данло двигался через безмаршрутное пространство, где, казалось, не было ни начала, ни конца.

Некоторое время он, обливаясь потом, молился и лгал себе, надеясь, что это окажется не сложнее обычного пространства Мебиуса. Но чем больше он отдалялся от точек выхода на искомую звезду, тем ощутимее подступало отчаяние.

Ни один пилот, насколько он знал, не выходил еще из такого пространства. Возможно, ни один пилот даже и не сталкивался с чистым хаосом — Данло всегда учили, что под всеми кажущимися разветвлениями и турбуленциями мультиплекса прощупывается прочный математический костяк. Сейчас он не был в этом так уверен. Хаос вокруг него сворачивался и давил на корабль, загоняя его к нулевой точке. Это было почти все равно что попасть в снежинку Коха, где одни кристаллические точки вложенные в другие, стремятся к нулю. Данло, вокруг которого клубились миллиарды таких снежинок, дивился природе сложных явлений, где внутри одних элементов обнаруживаются другие, и так до бесконечности. Он мог бы с легкостью затеряться в этих бесконечностях, не будь его воля к освобождению так сильна. В безнадежной, казалось бы, ситуации он пытался построить модель хаоса и проложить маршрут через эту невероятную часть мультиплекса.

Для первой модели он применил простое преобразование множества Мандельброта, при котором маршрут z после итерации в комплексной плоскости переходит в z2 + с, где с — комплексное число. Когда это не дало результата, он стал преобразовывать другие множества — Лави, Джулии и даже множества кватернионовых полей Соли применительно к мутировавшему сгущению. Все напрасно. Корабль, вращаясь, падал в почти непроницаемый чугунно-серый мрак, и Данло, забросив математику, обратился к метафорическим определениям хаоса, которые узнал еще в детстве. Он был уверен, что скоро умрет, так почему бы хоть как-то не утешиться перед смертью? Он освободил ум от идеопластов и прочих математических символов, и ему вспомнилось слово “эеша-калет”, означающее холод, предшествующий снегу. Данло перестал потеть. Он ждал, когда хаотический шторм усилится и убьет его, и все тело казалось ему холодным и чужим.

Уступить хаосу было легко — так одинокий человек уступает холодному ветру, который швыряет его на лед. Сделав это, Данло наконец присоединился бы к своему племени. Но древнейшая мудрость его народа гласила, что человек должен умирать в свое время, и что-то внутри Данло шептало, что его срок еще не пришел. Все это время, когда он плавал в ледяном мраке своей кабины, держась за шрам над глазом, дрожа и вспоминая, что-то говорило ему: живи. Он все время слышал этот долгий, темный, страшный зов — быть может, голос самого хаоса.

В центре хаоса явилась чернота, яркая, как зрачок глаза.

Эту черноту окружали тайные цвета: сперва шел яркий оранжевый обод, а за ним чистейшая снежная белизна, прекрасней которой Данло ничего не видел. Эти краски существовали и внутри, и вне его. Данло опять подключился к корабельному компьютеру и заново вгляделся в мультиплекс.

Перед ним, на обратной стороне звезд Тверди, в темных извилистых туннелях фазового пространства, появился странный аттрактор: стабильный, непериодический, малоразмерный. Его петли и спирали включали в себя бесконечное множество фрактальных каналов внутри конечного пространства. Ни один из этих каналов не мог пересечься или соприкоснуться с другими. Существовала гипотеза, что странные аттракторы представляют собой черные дыры мультиплекса. Ни один объект, приблизившись к такому, не сможет избежать его бесконечности. Пилот, вошедший в странный аттрактор, будет спускаться по бесконечным спиралям в черноту и безвременье. Любой пилот в здравом уме должен бежать от такого аттрактора. Этот вариант напрашивался сам собой — но куда было бежать Данло?

Аттрактор, как ни удивительно, притягивал его, почти что звал — так будущее зовет все живое навстречу блестящей судьбе.

Данло не мог противиться этому зову. Настал момент, когда он направил свой корабль в такое место, о котором прежде и помыслить не мог. Он совершил это безмолвное подтверждение в темноте своего корабля, и им овладело неистовство. Тело начало теплеть, словно согретое солнечными лучами, сердце забилось быстро и сильно. Кровь вскипела тысячами бурных потоков, которые, при всем своем буйстве и взвихренности, послушно несли влагу к сердцу. Если хаос и существовал где-то, то бушевал он внутри самого Данло, но там же присутствовал и порядок. Хаос-порядок, порядок-хаос — Данло впервые понял глубокую связь между этими, казалось бы, взаимоисключающими понятиями.

Хаос не враг порядка, думал Данло, а скорее катаклизм, из которого порядок рождается. Появление сверхновой — насильственное, хаотическое событие, но в этом световом взрыве рождаются водород, кислород, углерод и другие элементы жизни. Место, где из хаоса может возникнут порядок, существует всегда.

И чтобы найти этот скрытый порядок, Данло сам сначала должен стать воплощением хаоса. В этом его гений, его радость, его судьба. Отсюда его нестандартное математическое мышление, взращенное алалойскими шаманами и доведенное до блеска в стенах Академии. Опираясь на свою волю, он должен разглядеть, когда из бесформенности родится рисунок, имеющий смысл и продолжение. Данло всю жизнь учили различать такие рисунки, и выбор, видеть их или не видеть, оставался всегда за ним.

Здесь, в аттракторе, втягивающем его в свои кольца, рисунки были. Были волны, вздутия и плоские фрактальные образы, подобные тучам, окружающим око урагана. Сам аттрактор переливался красками от яркого оранжевого до льдистой голубизны, и Данло впервые залюбовался его странной, ужасной красотой. Бесконечность, с которой функции хаоса вкладывались одна в другую, и ждали, и наблюдали, и рисовали свои узоры, завораживала Данло. Он мог выбирать из бесконечного множества рисунков, из бесконечного множества возможностей. Будущее всегда было возможно — стоило только правильно выбрать, отсеять, инвертировать, составить маршрут, а потом сравнить его с миллионом других виденных тобой образцов.

Теперь узоры, рассыпаясь карминовыми пунктирами, уходили в сине-черный всепоглощающий бассейн, и Данло должен был выбрать один-единственный из них. Меньше чем за секунду, в бесконечно малую долю времени, которая была, есть и пребудет вечным “сейчас”, Данло предстояло сделать свой выбор. Когда момент настанет, откладывать не будет возможности. Либо его насильно потащит навстречу его судьбе, либо он скажет “да” хаосу внутри себя и сам выберет свое будущее. Так поступают скраеры. Так поступила его мать, найдя в себе небывалое мужество произвести его на свет.

Когда момент настал и сейчас-всегда-навеки слились воедино, Данло выбрал простой узор, и проложил маршрут в глубину этого странного аттрактора, и оказался в оке хаоса, где царили покой, тишина и прекрасный, благословенный свет.

Глава 3

ГОЛОСА ПРЕДКОВ

Способность помнить прошлое дает возможность предвидеть то, чего еще не случилось. В этом разделении времен и заключается великая проблема сознания, одинаковая для человека и для бога: чем яснее мы представляем себе будущее, тем больше страшимся того, что неизбежно станет настоящим.

Хорти Хостхох, “Реквием по хомо сапиенс”

Данло вышел из мультиплекса у маленькой желтой звезды прекраснее всех звезд, которые ему доводилось видеть. В систему этой звезды входило девять круглых, приятных на вид планет, одна из которых находилась совсем близко от Данло. В каких-нибудь десяти тысячах миль под “Снежной совой” вращался сине-зеленый мир, окутанный ярко-белыми облаками.

Данло не верил в свою удачу. Мало того что он чудом вышел из безвыходного аттрактора — ему еще посчастливилось найти такую красивую, гостеприимную планету.

Весь дрожа от торжества и радости, Данло открыл корпус корабля, чтобы посмотреть на этот безымянный мир. Он долго разглядывал мохнатые бурые континенты и сверкающие синевой океаны. Компьютер-сканер, проанализировав атмосферу планеты, обнаружил кислород, азот и двуокись углерода, включенные в поток органической жизни. Желая окончательно убедиться в том, что он вышел в реальное пространство, Данло исследовал эту реальность телескопами, сканерами и собственными глазами — он должен был увидеть ее такой, как она есть. В линиях горных цепей, в ломаных очертаниях континентов и океанов ему чудилось что-то невыносимо знакомое.

Он не сразу понял, что именно, но, порывшись в памяти, испытал шок узнавания, как при встрече с другом, который вышел из ран и шрамов старости во всей нетронутости и блеске юных лет. Его изумляло, как точно облик планеты совпал с картинкой из его памяти, — изумляло то, что здесь, в сердце Тверди, он открыл планету в точности такую же, какой запомнилась людям Старая Земля.

Нет, не может быть. Это невозможно.

Да, это была Земля и в то же время не Земля. Планета представляла собой девственную, первобытную Землю, не тронутую войнами и безумием Холокоста, исцелившуюся каким-то образом от своих страшных ран. В ее атмосфере не наблюдалось даже следа углеводородов, хлоридных пластмасс или плутония, вопреки ожиданиям Данло. Океаны, которые он изучал в телескоп, изобиловали жизнью и были совершенно чисты — ни нефтяных пятен, ни мусора. По травянистым равнинам континента, похожего на Африку, бродили стада антилоп, и львы, и животные наподобие лошадей, раскрашенные в черную и белую полоску. Там росли деревья. Деревья! Часть каждого континента, за исключением самого южного, покрывали нетронутые ярко-зеленые леса. Такая Земля могла существовать пятьдесят тысяч лет назад или по прошествии пятидесяти тысяч лет, но трудно было понять, откуда взялась здесь эта прекрасная планета сейчас.

Если Старая Земля все еще существовала, она, как хорошо знал Данло, должна была находиться где-то за восемьдесят тысяч световых лет отсюда, в рукаве Ориона, близ Сагасрары и Аноны Люс. Невозможно, чтобы кто-то, даже богиня, имел руки настолько сильные и длинные, что мог бы перенести целую планету через пятьдесят тысяч триллионов миль опасного, полного звезд пространства. Данло, глядя в свои телескопы, сомневался, видит ли он что-то в действительности.

Говорили, что Твердь способна манипулировать всеми видами материи на неисчислимых расстояниях реального пространства одной лишь силой своей воли и мысли. Возможно, Она в это самое время манипулирует молекулами его мозга, пощипывая нейроны, как музыкант — струны паутинной арфы. Кто знает, какие мелодии способен исполнить неизмеримо высший разум на его сознании, какие видения способна богиня внушить человеку.

Через некоторое время Данло решил, что должен положиться на собственные глаза и аналитические данные своего компьютера — вопреки опасениям, что его связь с корабельным компьютером и прочие ощущения есть лишь искусная модель реальности, в которую Твердь заставляет его поверить. Объективной информации, подтверждающей эти опасения, у него нет, но нельзя забывать, что он находится в пространствах Тверди, в самом Ее мозгу. Быть может, и Она, используя что-то вроде информационного вируса, проникла в его сознание.

И его образ как пилота, проникшего в Ее живую субстанцию, возможно, является сейчас одной из глубочайших мыслей богини. Эта попытка разобраться, кто в ком находится, напоминала позицию человека, который держит одно зеркало против другого и вглядывается в бесконечный сверкающий коридор, сходящийся к одной изначальной точке.

Данло, окончательно запутавшись с вопросом, что считать наружным, а что внутренним, испытывал тошноту и головокружение. Ему пришло в голову, что он, возможно, вовсе и не вышел из аттрактора. Возможно, он по-прежнему падает в черноту мультиплекса, проходя через бесконечные кошмары и галлюцинации обезумевшего пилота, а возможно, он так и остался на своей родной планете. Ему тринадцать лет, и вокруг бушует сарсара, великая буря, чуть не убившая его на льду моря во время путешествия в Невернес.

Может статься, он так и не добрался до Невернеса, не стал пилотом, и эти последние девять лет его жизни только приснились ему — до сих пор снятся. Его мозг, словно пуская пузыри сквозь толщу темной воды, создает воображаемые образы — например, показывает ему Ханумана ли Тоша с дьявольскими голубыми глазами и сломанной душой, образ друга, который его предал, который его предаст. Который вечно будет смотреть на Данло своими полными смерти глазами, прожигая его молнией, кровью и памятью, нанося ему глубочайшую, не подлежащую исцелению рану. Возможно, ветер наконец повалил Данло на лед и он, одолеваемый холодом, лежит и грезит о будущем, о жизни и о смерти. Никогда ему не узнать, так ли это. Нет возможности это знать. Ужасающая, парадоксальная природа реальности такова, что, если размышлять о ней слишком много или вглядываться в нее слишком глубоко, она начинает представляться нереальной.

Но я-то знаю, подумал Данло. Я знаю то, что знаю.

Где-то внутри него, под его умопостроениями и мозговыми импульсами, таилось знание более глубокое. В каждой клетке его организма хранился безбрежный древний разум, не имеющий отношения к работе его мозга, и каждая из клеток чувствовала притяжение лежащей внизу планеты. Казалось, что каждый атом его тела помнит эту планету и узнает ее. Данло решил наконец не сопротивляться больше этому глубокому чувству реальности. Он знал, что эта блуждающая Земля реальна, знал, что видит белые шапки ее полюсов и серо-зеленые северные леса такими, как они есть в действительности. Ему во что бы то ни стало нужно было удостовериться, что это его знание — правда, что наблюдаемые им картины и шепот его клеток — это торжество его чувства истины, торжество того таинственного и чудесного сознания, которое присуще всем людям и всему, что есть во вселенной.

Если эта Земля реальна, то и ее возникновение в пространстве-времени тоже реально. Возможно, ее вовсе не перенесли через космические расстояния — возможно, это богиня ее создала.

Как только эта мысль пришла Данло в голову, с планеты через атмосферу ударил в космос лазерный луч. В этом сигнале не содержалось информации, которую компьютеры корабля могли бы расшифровать, но сам лазерный сигнал, идущий с одного из лесистых побережий, был своего рода информацией. Данло впервые задал себе вопрос, есть ли на этой Земле люди. То, что они могут там быть, казалось вполне естественным. Данло вспомнил, что его отец при первом путешествии в Твердь открыл планету, населенную людьми, которые никак не могли поверить в то, что прожили всю свою жизнь в звездной туманности, пронизанной божественным разумом.

Данло, правда, не видел внизу ни городов, ни глинобитных хижин, ни пирамид — ничего, что свидетельствовало бы о человеческой деятельности. Возможно, население этой Земли вело дикий образ жизни под пологом изумрудных лесов. Если так, то Данло никогда не разглядеть здешних жителей, кружа в легком корабле по орбите их мира. Он стосковался по звуку человеческих голосов, да и любопытство его разбирало — поэтому он решил совершить посадку и найти источник загадочного света.

Он прошел экзосферу, стратосферу и повел корабль сквозь клубящиеся облака тропосферы. “Снежная сова” вошла в гравитационный колодец планеты, и Данло порадовался, что стал пилотом именно легкого корабля, который способен преодолевать не только межзвездные расстояния, но и самые плотные слои атмосферы. Легкому кораблю доступна почти любая точка вселенной, и управляющий им пилот чувствует себя быстрым и свободным, как световой луч. Данло опускался все ниже в серой облачной пелене, держа курс к тому месту, откуда исходил сигнал.

Он приземлился на широком песчаном берегу одного из континентов и не стал тратить время на выявление вирусов и бактерий, кишмя кишевших во влажной среде планеты. Не для того он залетел так далеко, чтобы его убил какой-то вирус.

Данло попросту открыл кабину и вывалился на мягкий песок.

Он с неудовольствием обнаружил, что порядком ослабел за долгие дни, проведенные в невесомости. Легкий корабль создает микрогравитацию вокруг торса и конечностей тела, но это поле не может полностью воспрепятствовать усыханию мышц и деминерализации костей. На первых же пробных шагах Данло убедился, что частично атрофировавшиеся мышцы ног держат его с трудом и вдобавок ощутимо болят. Однако он стоял, и ему казалось, что его босые ступни черпают силу из холодного песка.

Слева от него рокотал и бился о берег серый океан, справа — к востоку, северу и югу простирался другой океан — темно-зеленый хвойный лес, и там, в глубине виднелись скалы и крутые холмы. А за дюнами и прибрежной травой, на самой опушке леса, стоял дом — маленькое шале, построенное из гранита и осколочника. Данло знал этот дом и хорошо его помнил.

Нет. Это невозможно.

Данло стоял и смотрел на дом у опушки леса, а холодный ветер с океана нагонял воспоминания. Данло охватила дрожь, и ему стало так холодно, как будто океан плескался у него внутри. Он опустил взгляд на свои худые, белые трясущиеся ноги. Он был наг, как всякий пилот в кабине своего корабля, но сейчас, стоя на мягком податливом песке, ощущал себя особенно голым и незащищенным. Вернувшись на корабль, он взял сапоги, плотный шерстяной плащ и конькобежную камелайку, в которой катался по улицам Невернеса.

Но перед ней я все равно гол, подумал он. Мой разум, моя память — для Нее они голые.

Когда-то в этом домике, который Данло видел как нельзя более ясно, он проводил ночи, полные любви, страсти и счастья. Когда-то в нем жила Тамара Десятая Ашторет, женщина с великим сердцем и сломанной жизнью, которую Данло любил и потерял. Но она бежала из этого дома, бежала от Данло с его жгучей памятью. Говорили, что она и Невернес покинула, улетела куда-то к звездам. Данло не верил, что она могла отыскать эту загадочную планету в глубине Тверди, — не верил и все же заторопился к дому, чтобы посмотреть, что или кто там внутри.

Тамара, Тамара — в этом доме ты обещала выйти за меня замуж.

Шагая по сыпучему песку, Данло вспоминал, как его друг Хануман ли Тош из ненависти к нему, из мести и ревности обманом заставил Тамару надеть очистительный шлем и стер из ее памяти все, что касалось Данло. Тамара отказала Данло, предложившему заменить утраченную память своей, и в тоске и отчаянии ушла от него.

А Данло в порыве ненависти чуть не убил своего лучшего друга.

Взойдя на поросший травой пригорок, он по дорожке, вымощенной плитами из песчаника, подошел к двери дома.

Дверь, толстая и закругленная вверху, была сделана из черного плотного осколочника, который встречается только на островах планеты Ледопад. На Старой Земле он не рос никогда, и оставалось тайной, где Твердь взяла осколочник для постройки этого дома. Данло потрогал дверь, холодную и отполированную до той немыслимой гладкости, которую дает только осколочник. Он провел пальцем по ее красивому срезу, вспоминая. Твердь каким-то образом в точности скопировала дверь Тамариного дома. Среди множества дверей, хранящихся в памяти Данло, эта стояла особняком. Он помнил ее идеально подобранные по рисунку, с почти незаметными стыками плашки. Он узнавал каждый завиток древесины, как будто снова стоял на ступеньках дома в Невернесе и собирался постучать. Но он был не в Невернесе.

Он стоял у двери невообразимого дома на пустынном берегу океана, и завитки на двери в точности повторяли рисунок, выжженный в его памяти.

Как это возможно? Как возможна память, существующая во всем, даже в неодушевленных вещах?

Данло долго стоял так, глядя на эту дверь и слушая крики морских птиц, а потом сжал кулак и постучался костяшками пальцев. Древний звук, производимый ударами кости о дерево, заглушался ветром и прибоем, гудевшим внизу, как колокол. Данло постучался трижды, с каждым разом все громче, но не получил ответа. Тогда он взялся за ручку из прозрачного кварца, которая легко повернулась в его руке, и вошел в холл.

— Тамара, Тамара! — позвал он, но тут же по эху, которое произвел его голос в каменных стенах, понял, что дом пуст. — Тамара, почему тебя нет дома?

Из учтивости и уважения к Тамариным правилам он снял сапоги. Дом был маленький, одноэтажный, всего из трех комнат. Дверь из холла вела в ярко освещенную медитационную, к которой с одной стороны примыкали ванная и каминная, а с фасада — чайная комната и крошечная кухонька. Данло почти мгновенно убедился, что в доме действительно никого нет.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36