Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Магический круг

ModernLib.Net / Триллеры / Нэвилл Кэтрин / Магический круг - Чтение (стр. 31)
Автор: Нэвилл Кэтрин
Жанр: Триллеры

 

 


Я надеялась, что меня простят за поздний звонок, но совершенно не ожидала от Лафа такого шквала вопросов, когда подошедший к телефону слуга передал ему трубку.

— Гаврош, ради всего святого, где ты? Где ты пропадала? — взволнованно прогудел Лаф. — Мы целую неделю пытаемся дозвониться до тебя! Кстати, насчет записки, что ты прислала с Волгой: что вы делали в монастыре Мелька? Почему ты не позвонила мне, когда была в Вене, или хотя бы уже из Ленинграда? Где ты сейчас?

— Я в венском аэропорту, — сообщила я. — Но лечу в Париж, и посадку должны объявить с минуты на минуту.

— В Париж? Гаврош, я ужасно беспокоюсь за тебя, — сказал Лаф, и, судя по голосу, так оно и было. — Зачем ты собралась в Париж? Только из-за того, что сообщил тебе Волга? Ты уже успела переговорить со своей матерью?

— Джерси не сочла нужным сообщить мне хоть что-то за все двадцать пять лет моей жизни, — проворчала я. — Но если ты считаешь, что это важно, то, конечно, я свяжусь с ней.

— Непременно поговори с ней до того, как ты встретишься с кем-то в Париже, — сказал Лаф. — Иначе ты просто не поймешь, кому верить.

— Поскольку я уже все равно никому и ничему не верю, — саркастически произнесла я, — то какая разница, где меня в очередной раз попытаются обмануть — в Айдахо, Вене, Ленинграде или Париже?

— Очень большая разница, — сказал Лаф, впервые вдруг искренне рассердившись. — Гаврош, я пытался лишь оберегать тебя, и твоя мать тоже. У нее были очень серьезные причины не посвящать тебя раньше в эти дела ради твоей же собственной безопасности. Но сейчас, когда Эрнест и твой кузен Сэм уже мертвы… — Лаф помедлил, словно ему вдруг пришла в голову новая мысль. — С кем именно ты встречалась в Мельке, Гаврош? Ты была там с Вольфгангом Хаузером? — спросил он. — И с кем еще тебе удалось встретиться в Вене? Естественно, я не имею в виду твои деловые встречи.

Я сомневалась, стоит ли откровенничать с Лафом, тем более по телефону. Но мне уже сильно опротивела вся эта секретность и конспирация, даже с членами моей семьи — особенно с членами моей родной семьи, — и я решила покончить с этим.

— Мы с Вольфгангом провели утро в Мельке вместе с одним типом, отцом Вергилием, — сказала я. Поскольку из трубки донеслось лишь напряженное молчание, я добавила: — А за день до этого я обедала с дьявольски красивым мужчиной, назвавшимся моим дедушкой.

— Предостаточно, Гаврош, — резко оборвал меня Лаф совершенно не свойственным ему грубым тоном. — Я знаю этого Вергилия Санторини; он очень опасный человек, и надеюсь, ты проживешь достаточно долго, чтобы успеть убедиться в этом. Что же до другого… до твоего «дедушки», я молюсь только, чтобы он пришел к тебе с дружескими намерениями. Больше не говори ничего. Сейчас не время обсуждать наши дела, да и ты натворила так много глупостей с тех пор, как мы расстались в Айдахо, что пока даже не знаю, что придумать. До сих пор ты не слишком ответственно относилась к своим обещаниям, но ты должна поклясться мне в одном: что до парижской встречи обязательно позвонишь своей матери. Это крайне важно, безотносительно к прочим безрассудствам, на которые ты еще способна.

Я не сразу нашла что сказать. Признаться, я очень огорчилась; мне еще не приходилось слышать, чтобы голос Лафа звучал так расстроенно. Но тут из динамика донесся голос, вещающий по-немецки о начале посадки на наш самолет.

— Мне очень жаль, Лаф, — прошептала я под фоновый шум этого объявления. — Я позвоню Джерси, как только сойду с самолета в Париже, клянусь.

Трубка хранила глухое молчание, а в зале ожидания продолжали звучать официальные приглашения: сначала их повторили по-французски, а потом по-английски. Вольфганг, отделившись от общей массы пассажиров, отчаянно жестикулировал, призывая меня к себе, но тут в трубке раздался другой голос. Это была Бэмби.

— Фрейлейн Бен, — сказала она, — вашего Onkel очень расстроил разговор, и он забыл о сообщениях, которые мы хотели передать вам. Для вас пришло одно сообщение по электронной почте, его переслали нам из офиса Вольфганга. А другое — от вашего коллеги, герра Максфилда. Он часто звонил нам на этой неделе; сказал, что вы так и не связались с ним, как он просил. У него есть для вас очень важная информация. Он прислал телеграмму.

— Я слушаю, но только побыстрее, — сказала я. — Наш самолет скоро взлетает.

— Я прочту вам оба сообщения, они очень короткие, — сказала она. — Первое — из какого-то места в Америке под названием Фор-Корнерз[68], в нем сказано: «Исследовательский этап закончен. Будьте крайне осторожны при обработке К-файлов. Данные весьма подозрительны».

Я знала только одну вещь про Фор-Корнерз, этот отдаленный район высокогорной пустыни на юго-западе: там были обнаружены развалины древнего поселения индейцев анасази. Значит, этим посланием Сэм, выяснивший в Юте какие-то подробности, хотел передать мне, чтобы я остерегалась любых «данных», исходящих от Вольфганга «К» Хаузера. Это меня совсем не порадовало. Но телеграмма Оливера была еще хуже. В ней говорилось:


«Под вылетел за тобой в Вену следующим рейсом; он все еще там. Возможно, в нашей лотерее ты потеряла больше меня. Ясон чувствует себя великолепно и передает горячий привет. К нему присоединяется и мой шеф Терон.

С любовью, Оливер».

Впечатляющий залп новостей: единственным хорошим известием было то, что с моим котом все в порядке. Но то, что мой шеф Под последовал за мной в Вену, явно ничего хорошего не

сулило. И во мне вновь проснулась смутная тревога, не покидавшая меня все время пребывания в России. А предостережения Сэма еще больше укрепили ее.

Вольфганг говорил мне правду, признав, что я видела отца Вергилия раньше, до нашей встречи в монастыре Мелька. Он уточнил, что я видела Вергилия днем раньше в ресторане, где этот падре изображал официанта и следил за моим общением с Дакианом Бассаридесом. Это объясняло, почему он показался мне знакомым во время следующей встречи, вернее, смутно знакомым. Потом мне вспомнилось, как уклончиво ответил Вольфганг на мой вопрос о его таинственном управляющем Гансе Клаусе с таким странно изменчивым именем. Именно тогда я заподозрила, что он лжет.

Какое облегчение он, должно быть, почувствовал, когда я поверила, что в тот вечер в винограднике видела отца Вергилия. Но теперь я поняла, что виденная мною в лунном свете фигура принадлежала вовсе не отцу Вергилию, а человеку, которого я часто встречала в коридорах нашего ядерного центра в Айдахо: у того ветерана Вьетнама была пружинистая походка натренированного боксера. И тогда я поняла без тени сомнений, что чертовски законспирированная встреча в винограднике Кремса была у Вольфганга не с кем иным, как с моим собственным шефом, Пастором Оуэном Дартом.

Этой догадке сопутствовал целый поток озадачивающих мыслей. Прежде всего я вспомнила, что именно Дарт пригласил меня, молодого и совершенно неопытного специалиста прямо из университета, на работу в ядерный центр, а потом поручил мне задание с Вольфгангом сразу после моего возвращения с похорон Сэма. Теперь, задним числом, учитывая все дальнейшие обстоятельства, такая своевременность показалась мне более чем странной.

Опять-таки именно Дарт — якобы — беседовал с «Вашингтон пост» о моем «наследстве», и именно ему пришла идея сразу послать Оливера на почту, чтобы получить мою посылку. И вероятно, именно Пастор Дарт послал Вольфганга гоняться за мной по двум штатам до ущелья Джэксона, и именно он чуть не поругался с отделом федеральной безопасности ради того, чтобы я успела на самолет с Вольфгангом. Чего же ради сам Под примчался в Вену следующим рейсом? А если учесть его тайную встречу с Вольфгангом практически сразу после того, как мы спрятали документы, вкупе с сообщением Оливера о том, что Под до сих пор не вернулся из Вены, то в нашей истории явно появились осложнения… хотя сегодня вечером мне вряд ли удастся что-либо исправить.

Когда мы загрузились на борт следующего в Париж самолета, во мне сформировалось какое-то жутко холодное чувство. Я постаралась подавить горечь, испытываемую из-за ужасной измены Вольфганга, пока не смогу полностью разобраться в болоте всей этой лжи. Но об одном я боялась даже думать, хотя понимала, что должна. Самым ужасным мог оказаться последний привет из телеграммы Оливера.

Ведь человека, убитого в Сан-Франциско вместо моего кузена Сэма, звали Терон, как «шефа» Оливера. Имя убитого было Терон Вейн.

ОГОНЬ И ЛЕД

У ч е н и к: Лама, у нас ходит много легенд о Великом Камне… С древних друидических времен многие народы передают из уст в уста правдивые легенды о природной энергии, сокрытой в этом странном пришельце, залетевшем на нашу планету.

Л а м а: Lapis exilis… о Камне этом упоминали в былые времена мейстерзингеры. Можно заметить, что Запад и Восток во многом схожи друг с другом. Нет необходимости углубляться в пустыни, чтобы услышать об этом Камне… Все было явлено в Калачакре, но лишь немногие способны постичь это.

В учении Калачакры использование первичной энергии называлось Учением Огня. Индусы знают, что учение великого Агни — несмотря на его древность — обретет новую силу с наступлением Новой Эры. Мы должны думать о будущем.

Николай Рерих. Шамбала

Завершится ли мир наш в стихии огня

Иль погибнет во льдах навсегда?

Страсти пыл, вероятно, привел бы меня

К предпочтенью стези огня.

Если б дважды сулила ему судьба

Пройти через смертный тлен,

То, на мой взгляд, незыблемым стал бы тогда

Его ледяной плен.

Роберт Фрост. Огонь и лед. (Перевод М. Юркан)

Мы оказались во Франции еще до полуночи, но в аэропорту Шарля де Голля было довольно пусто. Пункты обмена денег уже закрылись, и служащие ушли домой. В стеклянных переходах туннелей замерли даже обесточенные на ночь эскалаторы. К счастью, наша встреча с Зоей была назначена только на завтрашнее утро.

Однако если во Франции сейчас полночь, то, значит, в первоклассном нью-йоркском пентхаузе Джерси — около шести вечера, то есть время коктейлей еще не наступило и, возможно, она еще будет способна уделить мне внимание, если позвонить прямо сейчас. Мне вдруг подумалось также, что даже безопаснее позвонить из автомата в аэропорту, чем из номера в отеле, который организует для нас Вольфганг. Если неделю назад я мечтала о нашей следующей длинной и плавной ночи страсти перед камином в замке, то сейчас пыталась выкинуть все это из головы.

Я выяснила, как воспользоваться моей визитной карточкой для телефонного разговора. Вольфганг, как я видела через стеклянную перегородку, стоял в ожидании прибытия нашего багажа около международной «карусели». После нескольких звонков Джерси сама взяла трубку. Ее мелодичный голос звучал необычайно трезво и так живо, словно она находилась в двух шагах от меня.

— Бонжур тебе, мама, из Парижа, — вежливо, но не слишком сердечно приветствовала я ее. — Лаф настойчиво просил, чтобы я позвонила тебе, как только прилечу из Вены. И вот в данный момент я стою в телефонной кабинке в аэропорту Шарля де Голля, здесь у нас уже за полночь, и поблизости крутится мой спутник. Но ты, вероятно, догадалась, что привело меня сюда: маленькая семейная подробность, которую ты так и не удосужилась поведать мне за двадцать пять лет. Может, в целях экономии времени и нервов ты соблаговолишь все-таки сообщить мне то, что сочтешь нужным?

Молчание Джерси настолько затянулось, что я уже подумала, не бросила ли она трубку.

— Мама? — не выдержала я наконец.

— Ох, Ариэль, милая, мне очень жаль, — ответила она вроде бы с искренним раскаянием, хотя, естественно, я не забывала ни на минуту, что примадоннам не чуждо актерское мастерство. — Радость моя, я держала тебя в неведении только в надежде на то, что тогда у тебя, вопреки всему, будет больше шансов на нормальную жизнь. — Она рассмеялась и добавила с легкой горечью: — Если такая вообще существует.

— Мама, я не прошу тебя объяснить причины того, что ты сделала или не сделала за все эти годы. Об этом мы сможем поболтать позже. — Гораздо позже, подумала я. В сущности, при удачном раскладе я предпочла бы попросту избежать этого подробного признания. — Но сегодня мне хотелось бы узнать лишь несколько голых и сухих фактов. Достаточно краткого перечисления некоторых сведений, возможно связанных с твоей семьей… пардон, с нашей семьей. Надеюсь, я прошу не слишком многого?

— Не знаю, почему я лелеяла глупые надежды, что этот день никогда не наступит, — почти раздраженно сказала Джерси. — И уж конечно, я совершенно не представляла, что международный звонок от родной дочери захватит меня врасплох, не дав мне осушить бокал спасительного коктейля! Ты рассчитываешь, что мне удастся за три минуты оправдаться за всю мою жизнь?

— Ладно, говори сколько угодно, — уступила я. — Лафу хотелось, чтобы я выслушала тебя первой. В нашем распоряжении целая ночь, поскольку с дражайшей бабулей я должна встретиться только утром.

— Отлично. А какие именно голые и сухие факты ты хочешь узнать? — хладнокровно спросила она.

— Ну, к примеру, почему твоя мать сбежала во Францию, бросив тебя во время войны, и почему потом ты вышла замуж или жила вместе с двумя, нет, даже со всеми тремя ее братьями.

— Тогда мне нужно выпить, — резко заявила Джерси, оставив меня висеть на телефоне за мои кровные денежки, уплывающие в океанские просторы.

Через мгновение она вернулась, и до меня донеслось тихое позвякивание кубиков льда о стенки бокала, сопровождающее ее речь. Выпивка подействовала на нее как-то странно, поскольку ее голос обрел некий стальной оттенок, словно она облачилась в броню доспехов.

— Что тебе уже успели рассказать? — спросила Джерси.

— Более чем достаточно, уверяю тебя, мамуля, причем для моей же собственной пользы, — сказала я. — Поэтому тебе нет никакой нужды стесняться в выражениях, вываливая на меня очередные новости.

— Значит, ты уже знаешь об Огастусе?

— А что, собственно, ты имеешь в виду? — осторожно произнесла я.

Наверное, она имела в виду то, что его настоящим отцом был Дакиан Бассаридес, однако разве не мне полагалось задавать вопросы? С чего бы мне выдавать так сразу все, что я знала, женщине — пусть даже моей матери, — которая всю жизнь продержала меня в полном неведении относительно ее собственного происхождения? Услышав следующее замечание Джерси, я сразу похвалила себя за то, что попридержала язык.

— Я имею в виду, объяснил ли тебе Лафкадио, почему я ушла от твоего отца?

Несмотря на выпивку, Джерси пока изъяснялась вполне внятно.

Совершенно не представляя, к чему может привести наш разговор, я определила для себя только один положительный момент: я должна постараться всеми силами выведать любые тайные подробности нашей истории.

— Почему бы тебе не изложить твою версию событий? — предложила я единственный пришедший мне на ум ответ, позволяющий уклониться от простого отрицания.

— Очевидно, что ты этого не знаешь, — сказала Джерси. — И честно говоря, будь на то моя воля, то и я, наверное, предпочла бы обо всем забыть. На мой взгляд, было бы гораздо лучше, если бы ты так ничего и не узнала. Однако раз уж ты прилетела из Вены в Париж, то я боюсь, что подвергну тебя серьезной опасности, продолжая и дальше хранить эту тайну.

— Я и так уже в серьезной опасности, мама! — стиснув зубы, процедила я.

О боже, как бы мне хотелось свернуть ее чертову шею!

Вольфганг, удивленно подняв брови, поглядывал на меня через стеклянную стенку кабины. Я пожала плечами, словно ничего не случилось, и попыталась изобразить улыбку.

— Конечно, я понимаю, что у тебя есть все права знать, — сказала Джерси.

Она вновь умолкла, словно пыталась собраться с мыслями. Я слышала лишь тихое, удаленное на тысячи миль позвякивание льда в бокале. Мне казалось, что я готова к любым неожиданностям. Но наконец моя мать заговорила, и, как это обычно бывает у меня с родственничками, я подумала, что лучше бы она этого не делала.

— Ариэль, дорогая, у меня есть сестра, — начала Джерси. Не дождавшись от меня никакой реакции, она продолжила: —

Вернее, мне следовало сказать, была сестра. Мы с ней никогда не были близки, не виделись годами, а сейчас она уже умерла. Но в результате… непростительной измены со стороны твоего отца много лет назад… — Следующие слова она почти заглушила вздохами. — Милая, у тебя тоже есть сестра, почти твоя ровесница.

Я не верила своим ушам. Почему же никто не говорил мне об этом? Мне осточертели бесконечные потоки лжи и обмана, воспроизводимые колоратурным голоском моей знаменитой матери, хотя, очевидно, виновата в этом далеко не она одна. Огастус также отлично замаскировался.

Больше всего мне хотелось сейчас повесить трубку, сделав вид, что прервалась связь. Но я смутно предчувствовала, что это был только хук слева, а удар в правую челюсть еще впереди. Поэтому я продолжала слушать, затаив дыхание. Я поняла, что вероятной «соучастницей» измены моего отца не может быть его нынешняя жена, Грейс. Она была слишком юной в те времена, когда Джерси ушла от него. Но Джерси еще не закончила говорить:

— Ариэль, я понимаю, что нам с твоим отцом давно следовало рассказать тебе все.

Она помедлила, видимо для того, чтобы заглотнуть очередную порцию допинга для поддержания сил во время дальнейшего разговора. Я видела, как Вольфганг расхаживает вокруг транспортера, и порадовалась тому, что французская багажная система считается одной из самых неторопливых в Европе и у меня еще есть время для получения всеобъемлющей информации, хотя и сильно сомневалась, что мне этого хочется.

— Ты спросила, почему моя мать бросила меня, — сказала Джерси. — Это не совсем верно. Зоя отправилась во Францию, чтобы забрать мою сестру Халле, которая воспитывалась у своего отца в Париже. Это же было военное время, ты понимаешь…

— У какого отца? — прервала ее я. — Ты хочешь сказать, что отцом твоей сестры был не ирландский летчик?

Хотя что тут удивительного, учитывая Зоину репутацию?

— Моя мать была замужем, или, лучше сказать, имела ребенка — мою сестру — от другого мужчины. Учитывая, что наши отцы в военное время оказались по разные стороны баррикады, Халле воспитывалась отдельно от меня, и у нас были разные жизни. Но когда ты сказала, что недавно была в Вене, я подумала, что дядя Лаф познакомил тебя с ее…

— С кем?! — воскликнула я, начиная чертовски нервничать.

Я поняла, что отцы этих девочек воевали на разных фронтах. Но если сестра Джерси уже умерла, то с кем же Лаф мог познакомить меня в Вене? И тут Джерси выдала именно то, что я ожидала.

— Я никогда не простила ни твоего отца Огастуса, ни мою сестру за их предательство, — сказала она. — Но родившийся у них ребенок, твоя сестра, стала совершенно очаровательной девушкой и к тому же исключительно талантливой. Последние десять лет Лафкадио опекает ее и, можно сказать, пестует ее талант. Вот я и подумала, что ты могла с ней познакомиться. Они повсюду путешествуют вместе.

Глубоко вздохнув, я прижала трубку к груди, моля, чтобы на меня обрушился потолок или еще что-нибудь в таком же роде. Я не могла поверить случившемуся. Медленно поднеся трубку обратно к уху, я услышала, как моя мать сообщает:

— Ариэль, твою сестру зовут Беттина фон Хаузер.

«Я надеюсь, вы полюбите друг друга, как сестры», — вот что сказал Лаф, познакомив меня в Солнечной долине с Беттиной Брунхильдой фон Хаузер. В ту же ночь, явившись в мой номер в «Приюте», Бэмби поведала об «опасном увлечении» мной ее брата Вольфганга — хотя в тот раз, насколько я помню, она говорила, что это, возможно, поставит под угрозу всех нас. Боже милостивый, неужели она имела в виду, что Вольфганг тоже приходится мне братом?

Слава богу, нет. Мать Вольфганга, Халле, была замужем за каким-то австрийцем, умершим вскоре после рождения Вольфганга — но, к счастью, перед тем, как она вступила в интимные отношения с моим отцом Огастусом. Тем не менее это не упрощало наших семейных сложностей.

Закончив минут через двадцать телефонный разговор с матерью, я стала неизмеримо более сведущей в семейных делах. Мою традиционную фразу о «весьма сложных родственных связях в моей семье» теперь вполне справедливо было бы предварять словами: «Как же мало я знала… » Но на сей раз благодаря легкому нажиму на Джерси на поверхность этого болота всплыли далеко не пустые отговорки.

По словам Джерси, ее мать Зоя Бен, младший и единственный ребенок Иеронима и Гермионы, убежала вместе с Пандорой и к пятнадцати годам стала прекрасной танцовщицей. Следуя примеру Айседоры Дункан, ставшей ее подругой, наставницей и покровительницей, Зоя вскоре создала свой собственный уникальный стиль исполнения. Ко времени трагической смерти Айседоры в 1927 году, когда Зое было всего лишь двадцать лет, моя молодая бабуля уже блистала на сцене «Фоли-Берже», «Опера Комик» и во множестве других мест. Тогда же она познакомилась с Хиллманном фон Хаузером.

Богатому и влиятельному Хиллманну фон Хаузеру было уже под сорок — этакий рыцарь тевтонского ордена, член нескольких подпольных немецких националистических организаций типа «Общества Туле» или «Armanenschaft», уже в 1927 году оказывавший активную финансовую поддержку Национал-социалистической партии и лично Адольфу Гитлеру. Такой же светловолосый, как Зоя, этот рослый красавец уже десять лет был связан узами брака с не менее родовитой, чем его собственная, немецкой семьей, однако брак его оказался бездетным.

Юная Зоя, демонстративно эпатируя обывателей, в течение пяти лет каждый вечер танцевала обнаженной перед публикой — все это подтверждалось ее собственными мемуарами, скандальным разоблачением скандальных бурных двадцатых. Очевидно, Зое доставило немалое удовольствие доказать опытным путем, что бездетный брак фон Хаузера не был результатом его собственного бесплодия. Старшая сестра моей матери, Халле фон Хаузер, родилась у Зои в 1928 году.

Хиллманн фон Хаузер и ему подобные деятели легко пережили опустошительные последствия Первой мировой войны, от которых пострадало большинство населения Германии. Фон Хаузер, отлично выдержавший штормовые потрясения между двумя войнами, принадлежал к группе таких известных монополистов и производителей оружия, как Крупп и Тиссен. Дочь Зои, Халле, увезенная в Германию приемным отцом и его законной супругой, позже воспитывалась в самых шикарных элитных школах Франции. Ее родная мать Зоя вскоре упорхнула — насколько поняла Джерси — на остров Джерси, где стремительно вышла замуж за процветающего молодого фермера, занимающегося производством ирландской шерсти, и они счастливо жили там с их дочерью Джерси до начала Второй мировой войны, заставившей фермера стать героическим летчиком, а Зою вернуться во Францию.

Этот преданный забвению «пасторальный» период жизни Зои не слишком хорошо согласовывался с увековеченной ее собственными усилиями легендой, но зато отлично вписывался в историческую канву ужасных событий, от которых меня бросало в дрожь. Я не забыла, что произошло в 1940 году на той самой неделе, когда Зоя неожиданно решила прокатиться во Францию: в те дни началась немецкая оккупация. И в Париже тогда оказался не только фон Хаузер — по словам Джерси, он прибыл туда за своей двенадцатилетней дочерью Халле, — но и еще один, более давний знакомец Зои.

Я, конечно же, не забыла о нашем с Лафом купании в горячем бассейне Солнечной долины, когда он поведал мне, что Зоя только для виду изображала «королеву ночи», что это была лишь пропаганда, придуманная «самым пройдошным торговцем нашего века» — австрийским соотечественником Зои Адольфом Гитлером, который заявился в Париж на той же неделе, чтобы с наглым улыбающимся видом сфотографироваться— как турист — на фоне Эйфелевой башни, изображая из себя долгожданного завоевателя, призванного потомками древних салическо-бургундских франков, живших во времена нибелунгов.

Стала ли моя бабушка Зоя дамой полусвета или просто танцовщицей, работала ли во французском Сопротивлении, как утверждал Вольфганг, или сотрудничала с нацистами, как говорил Лаф (что казалось более вероятным), — так или иначе завтра я сама впервые смогу оценить, какова она, реальная Зоя Бен.

Учитывая обстановку секретности, если не сказать предательства, в которой варилось наше семейство, возможно, Вольфганг не знал, что наши с ним матери, Джерси и Халле, были сводными сестрами. Возможно, он также не догадывался, что восьмидесятитрехлетняя красотка Зоя, которую он счел совершенно очаровательной, на самом деле его родная бабушка. В конце концов, я ведь сама не знала ничего до сегодняшнего вечера.

Однако одно объяснение Джерси полностью выявило очередную ложь Вольфганга. Оно было связано с событиями той недели, когда хоронили Сэма. И в этом свете последнее зашифрованное сообщение Сэма выглядело еще более зловещим.

Перед похоронами Сэма Джерси, так же как и Огастус с Грейс, немного побеседовала с душеприказчиком об оглашении завещания; но в отличие от Огастуса и Грейс у Джерси были на это особые причины. Она познакомилась с мистером Лео Абрахам-сом, адвокатом и душеприказчиком дяди Эрнеста, когда стала вдовой. И вот теперь, когда умер и Сэм, вполне понятно, что Джерси захотелось узнать, как в дальнейшем она будет получать доходы, которыми последние семь лет обеспечивал ее Сэм. Но дело было не только в доходах.

Узнав, что я, вероятно, буду главной наследницей Сэма, Джерси пожелала выяснить, известно ли мне, с какой ответственностью это сопряжено. Она сама имела вовсе не общее представление о том, что именно Сэм унаследовал от отца. Возможно даже, моя мать была вовсе не так уж пьяна, как изображала в тот день на кладбище. Вспоминая сейчас ее потрясающее поведение, я понимала, что оно, несомненно, дало нам короткую передышку от общения с Огастусом и Грейс и возможность спокойно пообедать вдвоем. Но когда Джерси поняла, что я пребываю в полном неведении, то решила отловить меня, когда остальные члены семьи уберутся из города, и все мне рассказать.

Джерси привезла на похороны одну свою личную собственность, и хотя сейчас она не могла вдаваться в подробности, даже небольшого намека было для меня достаточно. Она собиралась отдать мне то, что привезла, после нашего разговора, но я исчезла. Переосмыслив ситуацию, она завернула документы в толстую пергаментную бумагу, запечатала их и послала мне по почте, нацарапав для меня записку на внутренней стороне коричневой обертки. Но ее я, к сожалению, выбросила, даже не посмотрев. Однако, судя по краткому описанию, которое Джерси могла себе позволить в нашем разговоре по трансатлантической линии связи, я ясно поняла, что это был именно тот манускрипт, которым я начинила многотомный справочник нормативов министерства обороны у себя в конторе — незадолго до того, как получила еще более опасные документы от Сэма, припрятанные теперь в Вене, в Австрийской государственной библиотеке. То есть Джерси послала мне тот самый рунический манускрипт, который — по заявлению Вольфганга — он получил от Зои и самолично послал мне; тот самый манускрипт, который никогда не принадлежал ни Вольфгангу, ни Зое, как позже заверил меня Лаф.

По причинам разумной осторожности мы с мамой сговорились, что все остальное обсудим после моего возвращения, и я повесила трубку. Вольфганг уже поджидал меня с нашим багажом возле будки, и мы направились на стоянку такси. Когда наш таксомоторный кабриолет ворвался во влажную бархатисто-черную парижскую ночь, до меня вдруг дошло, что, вопреки всем предупреждениям Лафа, я иду на известного в поговорках медведя с голыми руками.

Вполне вероятно, что Вольфганг в глаза не видел рунического манускрипта до той самой ночи, которую он провел в моей квартире в Айдахо, притащив меня туда без сознания сразу после приключения с лавиной. И если так оно и было, с ужасом осознала я, то человек, который сидит сейчас рядом со мной в такси, кружащем по ночным парижским улицам, с самой нашей первой встречи кругом обманывал меня.

Такси затормозило на узкой улочке на левом берегу Сены перед «Рёле Кристин»; Вольфганг вылез из машины, расплатился с шофером и позвонил в ворота.

— Мы только что прилетели последним самолетом, — сказал Вольфганг портье на почти безупречном французском. — И пока не успели поужинать. Не могли бы вы дать нам ключи от номера и убрать наш багаж, пока мы сходим куда-нибудь перекусить?

Портье согласился, Вольфганг обменял щедрые чаевые на ключи от номера, и мы направились по этой улочке туда, где еще горел свет и за многочисленными столиками в изысканном уютном ресторанчике ужинали театралы, заглянувшие сюда после окончания вечерних спектаклей.

Принесли заказанные нами coquilles[69] с шикарным морским ассорти, приправленным экзотическими средиземноморскими специями. Вкусная пища и крепкие вина всегда заставляли меня по-настоящему расслабиться и подобреть — и притупляли инстинкт самосохранения именно тогда, когда мне необходимо было его обострить.

— Ты довольно долго болтала по телефону с Америкой, — заговорил наконец Вольфганг, когда на нашем столе появился свежий зеленый салат. — Часто общаешься со своей матушкой?

— Как минимум каждые пару лет непременно, невзирая на погодные условия, — сказала я.

— Вероятно, этот звонок связан с твоим вечерним разговором в Вене с дядей? — предположил он. — Почему-то ты вела себя необычайно тихо с тех пор, как мы покинули Вену.

— Да, частенько я болтаю больше, чем следовало бы, — согласилась я. — Но обычно веду себя сдержанно, когда речь заходит о делах моей семьи. Конечно, теперь, когда выяснилось, что мы с тобой и правда родственники, я подозреваю, что не осталось уже практически ничего, что мы не могли бы обсудить друг с другом. Разумеется, если мы оба, для освежающего разнообразия, решим поговорить начистоту.

— А-а, — вяло протянул Вольфганг, уткнувшись носом в тарелку.

Он взял хрустящую булочку и, разломив ее на две половины, принялся так старательно изучать их, словно рассчитывал найти там разгадку какой-то тайны. Потом он взглянул на меня своими невероятными бирюзовыми глазами в обрамлении густых ресниц. От этого взгляда у меня обычно слабели коленки. Но я знала, что сейчас лучше сосредоточиться на духовной, а не на материальной стороне дела.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40