Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Магический круг

ModernLib.Net / Триллеры / Нэвилл Кэтрин / Магический круг - Чтение (стр. 30)
Автор: Нэвилл Кэтрин
Жанр: Триллеры

 

 


В начале оккупации Франции, как мне рассказывали, мать Джерси отправилась за помощью к своим родственникам и уже не смогла оттуда вернуться. Отец Джерси, ирландский летчик, защищавший английское небо в ходе воздушных боев так называемой «Битвы за Англию», вскоре был сбит самолетом Люфтваффе. Фактически осиротевшую десятилетнюю Джерси британцы эвакуировали в Лондон. А когда германская авиация начала щедро поливать огнеопасными боеприпасами Лондон и мирное население Англии, девочку до окончания войны отправили вместе с другими английскими детьми («британские подарочки»!) в американские семьи. К тому времени стало известно, что мать Джерси, член французского Сопротивления, числилась во Франции среди «пропавших без вести».

Эта история, повторяемая в течение долгих лет, всегда заканчивалась слезами Джерси, она уклонялась от дальнейших комментариев, говоря нам лишь о смелости ее несчастных родителей и о мучениях, которые вызывают у нее воспоминания о тех жестоких и тяжелых временах.

Ее рассказы подкреплялись множеством обстоятельных свидетельств, включавших афиши, театральные программки и обзоры, подробно описывающие необычайно раннюю общественную жизнь Джерси в Америке. Ее удочерила одна семья из Новой Англии, которая вскоре выяснила, что двенадцатилетняя Джерси — обычный возраст появления музыкальных вундеркиндов — обладает удивительными вокальными данными. Летом 1945 года, когда закончилась война, Джерси, приврав насчет своего возраста (тогда ей было всего пятнадцать), приняла участие в конкурсе на исполнение ведущей партии Марго в «Пустынной песне» Зигмунда Ромберга — этот мюзикл уже давно гастролировал по перифериям и требовал вливания свежей крови. Великолепная роль была просто создана для колоратурного сопрано, которым обладала юная Джерси.

И вот на захолустной премьере нашу Золушку заметил известный нью-йоркский агент, в полной мере осознавший всю глубину и диапазон того прозрачного и переливчатого тембра, который обогатит в будущем голос Джерси, так легко узнаваемый среди множества других молодых сопрано. Этот агент заключил с Джерси контракт и, несмотря на предвидимую им блестящую карьеру, заверил всех, что она получит прекрасное высшее образование. А остальное, как говорится, уже стало достоянием истории.

Но мне теперь нужно выяснить секреты этой истории, как сказал бы Драгонов: скрытые уровни или негласные факты, ежели о таковых умалчивала гласная история моей матушки. Но, честно говоря, учитывая фактическую сторону хорошо задокументированной жизни Джерси, трудно было найти какие-то подробности для опровержения того утверждения Волги, что блестящая танцовщица и дама полусвета Зоя Бен действительно была матерью Джерси.

Несложные вычисления, к примеру, показали мне, что Лаф родился в начале века, и если Зое было шесть лет, когда ему было двенадцать, то к моменту появления моей матери на свет в 1930 году на том острове Зое уже вполне могло быть двадцать четыре — самое время сбежать на острова с красивым ирландским летчиком и сделать ребенка. И ведь Вольфганг, по-моему, тоже говорил, что она была членом французского Сопротивления. Также вполне вероятно, что Зоя, прожившая во Франции яркую и хороню задокументированную жизнь, оставила десятилетнюю дочь в относительной безопасности на островах Канала, если боялась за кого-то еще, чьей безопасности могла угрожать немецкая оккупация. Конечно, у меня накопилось много вопросов, но для начала стоило выяснить, кто бы это мог быть.

Кроме того, хотя война, безусловно, раскидала по свету множество семей и многие десятилетиями не могли разыскать своих потерянных родственников, сейчас уже прошло почти пятьдесят лет со времени этих событий. И весьма сомнительно, если не сказать невообразимо, что за все это время, ведя шикарную жизнь в Вене и Париже, Джерси, как, впрочем, и Зоя, ни сном ни духом не ведали о благополучном существовании друг друга.

Добавим сюда же тот знаменательный факт, что моя мать дважды выходила замуж за мужчин по фамилии Бен, а также частенько гостила у третьего — моего дяди Лафа. Несмотря на уверения Джерси о том, как мало она знала о своей родной семье, могла ли она за все эти годы упустить из виду ту маленькая деталь, что три мужчины, с которыми она жила и общалась, на самом деле были братьями ее матери и, следовательно, ее родными дядюшками? И если Лаф и Волга так хорошо знали наши семейные дела, то интересно, что они думали по поводу двух мужей Джерси, дяди Эрнеста и моего отца, Огастуса?

Разумеется, мне не удалось выяснить у Волги всех этих вопросов. То ли он ничего больше не знал, то ли не хотел обсуждать эту тему.

— Вы должны спросить вашу мать, — повторял он, когда я пыталась надавить на него. — Она расскажет вам все, что сама пожелает. Возможно, у нее имелись причины ни о чем пока не говорить вам.

Когда мое терпение и жизненные силы уже почти иссякли, вернулась бдительная Светлана, показав отчаянно испуганными жестами, что мечтает запереть меня в моем номере, пока никто не застал нас во время этой праздной болтовни в столовой. Перед уходом я поблагодарила Волгу за то, что он мне рассказал. Потом быстро нацарапала записку для дяди Лафа, сказав, что обязательно постараюсь связаться с ним, вернувшись в Вену. В качестве объяснения я добавила, что напряженность расписания и расстояние между МАГАТЭ и Мельком помешали мне выполнить мое предыдущее обещание.

Однако, вернувшись в свою комнату, я долго не могла заснуть, и не только из-за пустого желудка, ледяного холода или душевного бессилия. Напротив, я понимала, что моя бессонница является результатом перевозбуждения. Я всерьез призадумалась над хитросплетениями ошибок, упущений, выдумок и обманов, которые пронизывали мою жизнь. На рассвете, конечно, мне придется вернуться к реальности, и легкие жизненные неурядицы вновь постучатся в мою дверь. Но я не буду готова к новым неожиданностям, если не переосмыслю и не оценю заранее все, что узнала к этому моменту.

Как только Волга упомянул мою мать как возможного участника этой игры, мне пришло в голову, что, так же как Гермиона, Джерси — это не только имя, но и остров, а на том самом острове, если память мне не изменяет, много древних кельтских мегалитов, достойных занять должное место в таинственной энергетической сетке. А это в итоге показывает, что, возможно, раньше я все время искала не в том направлении: внизу, а не вверху.

Древние строители, сооружавшие пирамиды Египта или храм Соломона, не нуждались в картах и кронциркулях для выбора места строительства. Тысячи лет, осваивая пустыни или океанские просторы, люди пользовались одним и тем же инструментальным набором. И для определения точного места на земле вполне хватало такого набора — неизменного звездного покрывала, украшающего ночное небо. Итак, все эти истории, таинства и мифы возвращаются на круги своя — к единому ключевому источнику, одновременно указывая верное направление и мне. К звездам.

Перед тем как забраться под одеяло, я нашарила в сумке бутылку минералки, чтобы почистить зубы, и заметила на дне Библию, лежавшую там со времени моего пребывания в Солнечной долине. Ее вид напомнил мне об одном давнем разговоре с Сэмом, когда мы с ним однажды разглядывали звездное небо перед моим отъездом в школу. Я тогда и подумать не могла, что не увижу Сэма много лет, но моя следующая встреча с Сэмом состоялась лишь в прошлые выходные в предутреннем лесном мраке горного курорта Айдахо.

Я вытащила Библию из сумки, пристроила ее на щербатом краю фарфоровой раковины в ванной комнате и, вспоминая слова Сэма, нашла начало книги Иова…

— Ты помнишь историю Иова? — спросил он меня, когда мы стояли тогда рядом, глядя в ночное небо.

Странный вопрос для того, кто не привык читать Библию. Я могла лишь вспомнить, что Яхве уготовил несчастному Иову весьма жестокий удел, предоставив сатане карт-бланш и позволив как ему заблагорассудится испытывать этого «божьего слугу». В общем, получилась какая-то ужасно жестокая история. Так я и сказала Сэму.

— И все-таки, — сказал Сэм, — существенно и важно, что, несмотря на перенесенные им страдания, Иов в конечном счете имел лишь одну настоящую конфронтацию с Господом. Он задал тот знаменитый вопрос: «Но где премудрость обретается? и где место разума?» А ты помнишь, что Господь ответил на простой вопрос Иова о разумении?

Поскольку я отрицательно покачала головой, Сэм взял меня за руку и обвел другой рукой все ночное небо — мерцающий звездный ковер, что оставался таким далеким и неизменным миллиарды лет.

— Так он ответил Иову, — сообщил мне Сэм. — Бог отвечал Иову из бури и последовательно перечислил все, что Он совершил. Он напомнил обо всех творениях, начиная от вод и льдов и кончая лошадьми и страусиными яйцами, не говоря уже о самой вселенной. Иову не удалось вставить даже слова в тот напыщенный монолог, хотя вряд ли ему тогда этого хотелось, учитывая все, что он прошел. Поведение Господа в данном случае кажется непостижимым, и философы раздумывают над ним уже тысячи лет. Но по-моему, я нашел один ключевой момент.

Сэм отвел взгляд от звездного неба и, глядя на меня ясными серыми глазами, процитировал:

— «Где ты был, когда Я полагал основания земли?.. Кто положил меру ей… или кто протягивал по ней вервь?.. Знаешь ли ты уставы неба, можешь ли установить господство его на земле?»[66]

Не дождавшись от меня комментариев, он сказал:

— Весьма своеобразный ответ на весьма своеобразный вопрос, разве ты не согласна?

— Но ведь ты говорил, что Иов спрашивал, где обрести премудрость, — заметила я. — Как же представления о создании вселенной могут ответить на это?

— Вот это-то и озадачивало мудрейших философов во все времена: на что именно указывал Бог? — с улыбкой согласился Сэм. — Но как говорит мой любимый лирический философ: «В итоге философы всегда выходят из той же двери, в которую вошли». С другой стороны, я полагаю, что умеющие читать дорожные карты смогут найти некое объяснение в божественном ответе. Подумай сама, Господь явно намекает на то, что координаты, запечатленные на небесах, суть проводники для мудрости здесь, на земле: «что вверху, то и внизу», понимаешь?

Возможно, тогда я не вполне поняла его слова, но сейчас, по-моему, до меня дошло. Если изначально местоположение связанных друг с другом святынь было отображением самих созвездий, то можно даже представить, что по прошествии времени небесная карта постепенно воплощалась в карту земли — и, следовательно, в свою очередь можно связать земную географию с теми исходными значениями небесных созвездий: с тотемами и алтарями богов.

Я поняла еще кое-что, хотя теперь у меня оставалось лишь три часа на сон до начала изучения того, как все это связано с Советским Союзом, ядерной энергией и Центральной Азией. Впервые мне действительно удалось нащупать основу и уток, сплетающиеся в узор.

Вольфганг своевременно позвонил мне в номер, предложив за завтраком побеседовать с глазу на глаз перед нашей встречей с советскими ядерщиками. Он сидел в одиночестве у стены за одним из длинных столов того зала, где всего несколько часов назад мы разговаривали с Волгой.

Я прошла мимо русских командировочных в мешковатых черных костюмах, тоскливо поедающих горячую вязкую овсянку и в молчании пьющих черный кофе. Заметив мое приближение, Вольфганг отложил салфетку и встал, чтобы посадить меня на соседний стул, потом любезно налил мне растворимого кофе. Однако заговорил он со мной на редкость сухим и холодным тоном.

— На мой взгляд, ты не вполне осознаешь, в каком положении мы находимся здесь, в России, — начал он. — Сюда редко приглашают западных специалистов для открытого обсуждения, посвященного такой острой теме, и я предупреждал тебя, что за нами будут следить. О чем, черт возьми, ты думала, решив провести в отеле, прямо в этом зале, тайное ночное совещание? С кем ты встречалась?

— Для меня его появление тоже было неожиданным. Я уже приготовилась ко сну, — заверила я Вольфганга. — Это был секретарь моего дядюшки, Волга. Лаф встревожился, когда я не дала о себе знать в Вене. Мне следовало хотя бы позвонить ему.

— Его секретарь? — недоверчиво спросил Вольфганг. — Но мне сообщили, что вы провели вместе несколько часов — чуть ли не до рассвета! О чем он мог говорить так долго?

Я сомневалась, что мне стоит особенно распространяться о нашем ночном разговоре, и вообще меня обидел его тон. Мало того, что я целую неделю не высыпалась, а вчера вообще улеглась спать голодной, так мне еще за завтраком устраивают допрос в духе испанской инквизиции! Поэтому, когда угрюмая женщина с усиками добрела до нашего стола с хлебной корзинкой и миской каши, я зачерпнула себе немного горячей овсянки, сунула в рот кусок подсохшего хлеба и ничего не ответила. Правда, согревшись за этой трапезой, я слегка оттаяла.

— Извини, Вольфганг, но ты же знаешь, как относится к тебе мой дядя Лафкадио, — сказала я. — Он действительно очень беспокоился, не зная, где я пропадаю с тобой в Вене. Не дождавшись меня на ужин, он даже позвонил мне на работу в Айдахо, пытаясь выяснить, что могло со мной произойти.

— Он звонил в твой центр? — перебил меня Вольфганг. — А с кем он там говорил?

— С моим домовладельцем, Оливером Максфилдом. Они знакомы, между прочим, — напомнила я ему. — Видимо, Лафу хотелось что-то обсудить со мной. Мы поговорили немного в Солнечной долине, но какие-то дела он отложил до Вены, а я не объявилась. Именно поэтому он и послал за мной Волгу.

— Какого рода дела? — тихо спросил Вольфганг, сделав глоток кофе.

— Семейные дела, — ответила я. — Очень личного характера.

Я глянула на тарелку с подзастывшей овсянкой. Вчера вечером я поняла, что невозможно предугадать, когда удастся поесть в следующий раз, поэтому заставила себя проглотить еще несколько ложек и завершила завтрак горьким кофе. Мне почему-то не слишком хотелось откровенничать с Вольфгангом насчет того, что я узнала, поэтому я просто добавила:

— Вольфганг, когда мы вернемся в Вену, то мне хотелось бы по пути в Айдахо задержаться в Париже. Ненадолго, всего лишь на день. — Я помолчала, наткнувшись на его удивленный взгляд. — Я надеюсь, что ты поможешь мне встретиться в Париже с моей тетей Зоей.

После завтрака мы покинули наше очаровательное временное жилье, напоминающее колонию для заключенных, и погрузились в некое бронированное транспортное средство, похожее на танк с окошками. Для пущей уверенности в том, что нас доставят, куда следует, помимо шофера в машине сидел очередной интуристовский персонаж женского пола «в штатском». Решив, что пора вернуться на грешную землю, я вытащила выданные мне в МАГАТЭ документы, освежила в памяти наше расписание и сверила с картой маршрут командировки.

На сегодняшнее утро была запланирована примерно часовая поездка в сторону Балтийского моря, в западный пригород Ленинграда. Там, на атомной станции в Сосновом Бору и в соседствующем с ней летнем дворце Екатерины Великой, нас ждала обзорная экскурсия и осмотр одного промышленного — как мы их называем в Америке — ядерного реактора, производящего электрическую энергию для общественного потребления.

По пути туда мне пришло в голову, что впервые с тех пор, как я уехала из Сан-Франциско, погода вдруг смилостивилась, отменив дожди, туман, снег и обледенелые дороги и позволив мне спокойно созерцать окрестности. На набережной меня встретил величественный Эрмитаж, окрашенный в цвет зеленого горошка и отражающийся в Неве, словно упомянутый Волгой легендарный Китеж, схоронившийся в глубине до новых дней, когда он вновь сможет подняться из вод. По ясному голубому небу плыли кудрявые облачка. Дорогу окаймляли скелетообразные очерки деревьев, поблескивающие на их ветвях капли воды ночного дождя еще напоминали о зиме, но резкий запах новой жизни, поднимающийся от влажной, проснувшейся земли, вплывал в полуоткрытые окна нашего пикапа.

В то утро группа подтянутых молодых инженеров и физиков с именами типа Юрий и Борис без малейшей задержки бодро провела нас по большой атомной станции Соснового Бора, и я впервые удовлетворила наконец свой горячий интерес, узнав, что именно послужило причиной нашего приглашения в Россию. Буквально в нынешнем апреле, во время визита в Лондон Михаил Горбачев, вероятно увлеченный духом гласности и перестройки, удивил всех, объявив о решении СССР прекратить в одностороннем порядке производство ВОУ — высокообогащенного урана, используемого в атомных боеголовках, а также сократить производство в России плутониевых ядерных реакторов.

В тот же день, в ходе моего первого фундаментального погружения в главный «мозговой центр» Ленинградского института ядерной физики, наша фамильная история начала приобретать еще более значительный размах. На очередном кратком совещании, которые так любят затягивать ядерщики всего мира, директор этого института Евгений Молотов, статный мужчина с продолговатым скуластым лицом и резко очерченным носом, имевший неуловимое сходство с Белой Лугоши[67], посвятил нас в одну давнюю историю.

Началась она с той самой борьбы, о которой прошедшей ночью упоминал Волга Драгонов, — борьбы, тянувшейся уже более двух тысячелетий и, видимо, не прекратившейся до сих пор. Ее объект — все та же Центральная Азия — в этом процессе практически не потерял своей таинственности. Наряду с прочими соискателями англичане и русские уже пятьсот лет пытались осуществить свои притязания и даже придумали название для такого занятия. Они назвали его Великой игрой.

ВЕЛИКАЯ ИГРА

За всю историю процесса человеческого познания существовало две концепции, связанные с законом развития вселенной: метафизическая (идеалистическая) и диалектическая (материалистическая), на основе которых сформировалось два противоположных мировоззрения. (Согласно диалектическому материализму) основополагающая причина развития некого объекта является не внешней, а внутренней и заключается во внутренней противоречивости самого этого объекта.

Мао Цзэдун

Запад есть Запад, Восток есть Восток, не встретиться им никогда…

Редьярд Киплинг. Баллада о Востоке и Западе. (Перевод В. Потаповой)

Восток поможет нам завоевать Запад.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин)

Русский великий князь Иван III, потомок Александра Невского, отказавшись в 1480 году заплатить дань в Золотую Орду, положил конец двухсотпятидесятилетнему татаро-монгольскому игу. Иван женился на Зое Палеолог, единственной племяннице последнего христианского византийского императора. Когда турки захватили Константинополь, он объявил себя главой восточной церкви и защитником веры.

Эта политически выгодная для церкви и государства свадьба произошла на пороге важных исторических событий в жизни Западной Европы: к 1492 году Колумб отправился бороздить океанские просторы, а Фердинанд и Изабелла успели выгнать из Испании евреев и мавров, разрезав семисотлетний ковер, расшитый в стиле южной и восточной культур, и устремив взоры Европы на Запад. Это ознаменовало начало распада феодального строя, подожгло фитиль национализма и спровоцировало последующий всплеск колониальной экспансии.

Один северный остров довольно поздно вступил в эту территориально-захватническую игру. Лишь 31 декабря 1600 года Елизавета I распорядилась об учреждении в Англии Ост-Индской компании. Голландцы не замедлили вступить с ней в конкурентную борьбу, продолжая соперничать с Испанией и Португалией, которые еще умудрялись удерживать фактическую монополию на торговлю специями в Малайзии и на Молуккских островах («Островах пряностей»). За полвека официальные Ост-Индские торговые компании расцвели также в Дании, Франции, Швеции и Шотландии. «Алмазом английской короны» считалась Индия с ее теплыми портами, обширными культурными богатствами и, казалось, неистощимыми природными ресурсами.

Но русские вскоре тоже активно вступили в игру.

До множества всесторонних реформ, проведенных Петром Великим в начале XVIII века, русские воспринимались скорее как азиаты, чем европейцы, с их длиннополыми одеждами, длинными волосами и бородами, замкнутыми на домашнем хозяйстве женщинами и странными церковными обрядами. Однако «потерянные века» монгольского ига породили маниакальный страх нового порабощения, и ранее отсталое феодальное государство начало расширять границы поистине потрясающими темпами, присоединяя к своим владениям по двадцать тысяч квадратных миль в год. За пару веков, после смерти в 1725 году Петра I, Россия стала многонациональным государством, вобрав в себя огромные территории и продвинувшись в Сибирь до самого Берингова моря, а на западе отхватив изрядные куски от Литвы, Польши, Финляндии, Латвии, Эстонии, Ливонии, Карелии и Лапландии.

Великобритания в панике расширила свое влияние на север и восток до Пенджаба и Кашмира, захватив Бирму, Непал, Бутан, Сикким и Белуджистан и заявив основательные претензии на Афганистан и Тибет. Египет и Кипр были заняты, Ост-Индская компания распалась, а Виктория, коронованная императрица Индии, царствовала в колониальной империи, греющейся под незакатным солнцем.

Совершив некий контрманевр, Россия к началу Первой мировой войны продвинулась на юг и запад, захватив Украину, Кавказ, Крым и западный Туркестан (ныне Центральная Азия), и расширила свои границы до Индии и Пакистана. В конечном счете две империи, когда-то разделенные между собой расстоянием в тысячи миль, оказались в некоторых местах всего лишь в нескольких милях друг от друга.

Русская экспансия не закончилась и после Октябрьской революции. Когда Ленин призвал все народы подняться всем миром против колониальных угнетателей, он сосредоточился в основном на Индии, вдохновляя эти колонии сбросить ярмо имперского (британского) рабства. Но сами-то большевики, как вскоре выяснилось, не слишком стремились предложить независимость колониальным владениям, приобретенным Россией за четыре века империализма. Попытки этих районов обрести самостоятельность во время последовавшей гражданской войны и массовых крестьянских восстаний были быстро и решительно подавлены.

Когда в 1922 году образовался СССР, он состоял из множества республик, в том числе Белоруссия, Закавказье (Грузия, Армения и Азербайджан), Украина и Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика, включавшая практически все остальные многонациональные регионы. Только позже, когда преимущественно мусульманский ранее Туркестан потребовал прав отдельной и независимой республики, в РСФСР провели некие искусственные границы, разделившие ее на целых пять республик по «национальному признаку». Это решение было принято в 1924 году, когда пост умершего Ленина занял Сталин, который последующие тридцать лет сжимал стальной кулак Коммунистической партии.

Начиная с 1939 года СССР «мирно присоединила» в той или иной степени Польшу, Чехословакию, Румынию, прибалтийские государства — Латвию, Литву, Эстонию — и отдельные регионы Германии и Японии.

Я едва ли нуждалась в дальнейших подробностях, которыми снабдил меня Евгений Молотов из Ленинградского института ядерной физики. После Второй мировой войны название игры изменилось, но игроки остались прежними: теперь игра называлась «холодной войной». В руках всех главных участников появилась новая игрушка под названием «ядерное устройство». Образцом для дипломатической стратегии послужила опасная детская игра «цыпленок», суть которой заключается в том, что две машины на предельной скорости несутся навстречу ДРУГ другу. Водитель, свернувший первым во избежание столкновения, считается проигравшим — трусливым цыпленком. И США неслись быстрее всех. Единственная разница, подмеченная мной между автомобильной версией «цыпленка» и холодной войной, состояла в том, что в первом случае кто-то из участников все-таки мог рассчитывать на выигрыш.

За неделю расписанных встреч мы с Вольфгангом объездили просторы Центральной России, посещая разные объекты и участвуя в совещаниях государственного и частного характера, связанных с ядерной промышленностью. Я обнаружила, что советское правительство серьезно обеспокоено не безопасностью их действующих атомных станций, а, скажем так, только безопасностью ядерных материалов, особенно повторно используемого топлива и боеприпасов. Многие из таких материалов, в случае Советского Союза, оказались расположены за пределами собственно РСФСР. И вот как я пришла к этому выводу.

Почти пять лет мы с Оливером разрабатывали базу данных, предназначенную для определения местоположения, классификации и отслеживания токсичных и трансурановых отходов, производимых в правительственных секторах экономики США. Наш проект включал в себя подключение к работе многочисленных контролирующих организаций по стране и всему земному шару, и мы все делились заключениями специалистов в нашей собственной американской версии политики «гласность— перестройка». Мы слаженно работали совместно с МАГАТЭ и пользовались сведениями баз данных от Монтеррея до Массачусетса, которые контролировали торговлю ядерными веществами, оборудованием и технологиями. Но наши усилия пока только вскрыли поверхностный слой очень глубокой раны.

Секретность и недоверие ныне угасающего периода холодной войны, как я вскоре обнаружила, оставили трудно залечиваемые шрамы, особенно на поверхности Матери-Земли. История выглядела ужасно. Много лет деятельность в ядерной области проходила под девизом: «Левая рука не ведает, что творит правая». Военные закапывали отходы в тех местах, где затем начинали возводиться жилые комплексы; жидкие отходы из реакторов проникали в водоносные пласты рек и прочих водоемов.

Но как выяснилось, наши западные военно-промышленные предшественники оказались безупречными по сравнению с деятельностью их коллег из России за последние сорок лет.

Пока мы ожесточенно спорили, как найти и выкопать отходы, не говоря уже о том, что с ними делать, когда мы их найдем, Советы чертовски просто создавали себе проблемы, изготавливая МБР (межконтинентальные баллистические ракеты) и водородные бомбовозы и тысячи единиц стратегического запаса боеголовок. Они наплодили кучу складов отходов ядерного топлива, предприятий, работающих по методам газовой диффузии и лазерных изотопов для производства обогащенного урана, открытых карьеров и шахт с явными признаками загрязнения скрытыми захоронениями урана. Сброс отходов трития и циркония в Северный Ледовитый и Тихий океаны, видимо, проводился десятилетиями.

По грубым подсчетам, советская ядерная промышленность задействовала девятьсот тысяч человек на предприятиях, разбросанных по меньшей мере в десяти городах. Имелось более 150 центров, использующих и производящих ядерное топливо, и планировалось вдвое увеличить количество промышленных ядерных реакторов в последующие двадцать лет. И это еще были цветочки.

Проблема, выбивающая из седла, как сказал бы Оливер, заключалась в Центральной Азии — в районе, называемом на тюркских языках, Ortya Asya, где сосредоточились пять в основном исламских республик: Казахстан, Киргизстан, Узбекистан, Таджикистан и Туркменистан. Когда Карл Маркс назвал религию опиумом народа, он забыл, как глубоко этот наркотик проник в плоть и кровь человечества — и что риторике еще никогда не удавалось стать противоядием. Десятилетняя агрессия русских против соседнего мусульманского Афганистана — «русский Вьетнам» — только усилила многовековой духовный и физический раскол.

Еще больше подпитывало фундаменталистский огонь то, что понятие так называемой Средней Азии относится только к четырем республикам: Казахстан благодаря многочисленности русского населения считался скорее частью России. Полигоны российских ядерных испытаний сосредоточились как раз в Казахстане, граничащем с бывшим китайским Туркестаном и провинцией Синьцзян с ее собственным мусульманским населением, где с 1964 года в высокогорной пустыне в районе озера Лобнор проводили свои ядерные испытания китайцы. Вся эта область представляла собой своеобразную пороховую бочку.

Действия русских за пределами СССР выглядели не лучше. В Чехословакии и Польше они разместили оружейные склады и центры по разработке месторождений и производству ядерного топлива. С семидесятых годов Россия снабжала ядерным горючим такие страны, как Египет, Индия, Аргентина и Вьетнам, а высокообогащенным ураном для исследовательских ядерных реакторов — Ливию, Ирак и Северную Корею. Однако во всем Советском Союзе не было ни одной постоянной контролирующей организации для измерения уровня радиации грузов.

Учитывая такой расклад, не надо обладать большим воображением, чтобы понять, почему русские вдруг начали приплясывать как на раскаленных углях. Очевидно, заключения западных специалистов доходили до них далеко не так быстро, как хотелось бы. Но к защитным мероприятиям я обычно отношусь философски: лучше поздно, чем никогда.

Мифологическая Пандора так давно открыла свой легендарный ящик, что мораль ее легенды, видимо, подзабылась. Она вывалила на весь мир все зло, которое только мог придумать мстительный Зевс. Но, как сказал Сэм, возможно, мы неправильно прочли дорожные карты. В конце концов, кое-что все же осталось в том ящике: надежда. Если всесторонне рассмотреть нашу историю, то, возможно, мы обнаружим, что реальная надежда дожидается нас на дне того ящика. По крайней мере, так мне хочется надеяться.

Мы договорились с нашими советскими коллегами начать новые совместные отношения для решения назревших проблем. Благодаря недавно создавшейся атмосфере гласности и сотрудничества для советских ученых наконец впервые открылся « железный занавес». Перед нашим отъездом из России мы с Вольфгангом собрали данные для будущих контактов, и у меня в руках оказалась целая коллекция этих новых элитарных предметов — визитных карточек.

Поздним вечером наш самолет прибыл в уже опустевший венский аэропорт. Мы заранее заказали билеты на ближайший рейс в Париж и теперь боялись, что можем не успеть на него. Но вылет этого рейса немного отложили из-за какого-то мелкого ремонта, и поэтому посадку на самолет еще не объявили, так что мы успели зарегистрироваться. Вольфганг остался ждать вместе с другими пассажирами подвозящего к трапу автобуса, а я пошла позвонить Лафу, как обещала. Вольфганг предупредил меня, чтобы я не болтала долго, поскольку нас могли пригласить на посадку в любой момент.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40