Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Эта гиблая жизнь

ModernLib.Net / Авторов Коллектив / Эта гиблая жизнь - Чтение (стр. 39)
Автор: Авторов Коллектив
Жанр:

 

 


      Оказалось, что в Белоруссии не закрыто ни одно предприятие. Белорусская промышленность и сельское хозяйство сохранили свою независимость, и белорусский народ оказался избавленным от трагической необходимости пополнять десятками и сотнями тысяч число безработных из-за сокращения производства. Это при том, что общая тяжелейшая беда всех республик бывшего Союза, – разрыв экономических связей, – ударил по Белоруссии куда как больно и был усугублен чернобыльской заражённостью огромных площадей радионуклидами.
      Немногочисленным проституткам в Минске решительно не даёт развернуться специальная полиция нравов. О проблемах юношеского гомосексуализма или детского сифилиса заговаривать здесь, как и подобает в хорошем обществе, – неприлично.
      Следов разрухи, нравственной и экономической, не обнаруживалось и на периферии, хотя мы имели возможность ездить по Белоруссии, одолевая расстояния до 700 км в сутки. Никто не препятствовал нашему знакомству с любыми сторонами жизни республики.
      Порядок и необычайная, истовая любовь к своей земле проглядывались во всём – в опрятно подстриженных кустах даже внутри дворов, в тщательно окрашенных фундаментах самых старых домов, содержащихся в большой аккуратности. Камни-валуны – и те трогательно обсажены цветами, ухоженными и прополотыми. Ни клочка брошенной, замусоренной, ничьей земли...
      Самое же главное в Белоруссии – это то, что люди склонны терпеливо и добросовестно трудиться, оставаясь полностью свободными от неуёмной, страстной погони за личным самообогащением, так присущей, к примеру, современной Москве и так меняющей, искажающей сам облик людей и образ их поведения.
      В ОАО «Гомельдрев» нам показали многочисленные образцы элитных мебельных гарнитуров, выполненных с применением уникальных деревообрабатывающих технологий, по эскизам своих художников – выпускников Строгановского училища.
      Мне приходилось видеть сверхэффектные западные гарнитуры стоимостью в полсотни тысяч долларов, украшающие квартиры московских преуспевающих бизнесменов. Должна сказать, что по сравнению с этими, белорусскими, они были тем же самым, что одежда из Лужников по сравнению с художественными льняными изделиями отечественных изготовителей. Там, где импортная мебель только ловко имитирует дерево в своей отделке пластиком, белорусская украшается искусной резьбой по дереву настоящему, из разнообразно подобранных и редких его пород.
      Вообще, отрадный признак настоящегои подлинноговесьма присущ Белоруссии, какой бы стороны её жизни это не касалось.
      За сверхприбылями здесь гнаться как-то не принято. Считая цены на свои уникальные, художественные гарнитуры вполне разумными, «Гомельдрев» успешно продаёт их в десяток раз дешевле тех же итальянских, серийных, по стоимости, не взвинченной многократным посредничеством. ОАО поставляет свои изделия в разные страны мира, выдерживая высокий уровень качества, без угодливости принимает престижные международные заказы, заключает новые деловые контракты – без всякого ажиотажа. Это – радостное мастерство ради самого мастерства.
      Заметим, что Белоруссия избежала отсоединения соцсферы от предприятий. И значительная часть прибыли того же ОАО «Гомельдрев» уходит на её содержание. А вот данные по Мозырьскому нефтеперерабатывающему заводу. Пять заводских детских садов посещает 1360 малышей. Дети работников завода составляют только две трети из их числа. У остальных родители работают на «чужих» предприятиях. И в то же время более 170 детей заводчан спокойно ходят в детские сады, находящиеся на попечении других предприятий.
      В республике не закрылся ни один Дворец культуры. Сохранились все спортивные секции, все кружки художественной самодеятельности, и число их – растёт, а не убывает. Социальных условий для развития всяческих пороков постсоветская Белоруссия создавать, как видим, не стала.
      В организации общественной, политической, производственной жизни Белоруссия сохранила максимум полезного «советского» с сильным государственным контролем и государственным регулированием рыночных элементов в экономике. То, что, к примеру, послужило истинной причиной вывода из состава Российского Правительства Олега Сосковца, идеолога государственного регулирования капиталистических преобразований, в известной мере осуществляется в Белоруссии. Её не разрушенные поспешной ломкой и дроблением предприятия оказываются сегодня наиболее подготовленными к интеграционным процессам между странами бывшего Союза, а также к разным формам сотрудничества со странами Запада. Тот же Мозырьский НПЗ, традиционно производящий продукцию с хорошими характеристиками, пользующимися устойчивым спросом на внутреннем и внешнем рынках, проводит, тем не менее, объёмную реконструкцию предприятия, поэтапно осуществляя разработанную здесь, а не где-то, программу. Под гарантию Правительства республики Беларусь уже получены инвестиционные кредиты на общую сумму 100 млн. немецких марок.
      С января этого года здесь действует совместное предприятие – «Славнефть – Мозырьский НПЗ-2» как гарант окончательной реконструкции. В ходе реализации каждого из этапов реконструкции получается дополнительное количество высококачественной продукции, отвечающей перспективным европейским стандартам. А учредителями нефтегазовой компании «Славнефть» являются Госкомимущество Российской Федерации, Мингосимущество Республики Беларусь и около 4 тысяч физических лиц – акционеров Мозырьского нефтеперерабатывающего завода.
      Экономические преобразования в Республике Беларусь проводятся по конкретной сверхидее. Сформулирована она здесь предельно чётко: это – «построение свободного процветающего общества, в котором всё подчинено интересам человека труда».Об этом говорил и Николай Войтенков, председатель Гомельского областного исполнительного комитета. Право, даже не верится, что все последующие слова председателя относятся к области, больше всех других пострадавшей от чернобыльской катастрофы:
       «...Наша неодолимая сила заключается в единстве, в гражданском достоинстве, в духовной и нравственной позиции каждого гражданина республики.
       Область выходит из кризиса и набирает обороты. Прирост объёмов промышленного производства продукции у нас по области в 1997 году превысил прогнозный показатель в два раза. Практически все отрасли, кроме топливной, добились положительных результатов. В сельском хозяйстве – на 13 процентов выращено больше скота и птицы. Производство молока возросло на 5 процентов.
       Значительно вырос объём капитальных вложении в развитие экономики и соцсферы. Удалось перевыполнить задания по вводу в эксплуатацию общеобразовательных школ, детских дошкольных учреждений, больниц, жилья. Очень важно то, что обеспечены плановые показатели по доходам бюджета области...
       Наши расчёты показывают: в нынешнем году, по сравнению с 1997-м, в промышленности области будет обеспечен рост объёмов производства на 107–108 процентов. Выпуск товаров народногопотребления увеличится на 11 процентов. В этом году предусматривается ввести в эксплуатацию жилых домов площадью в 450 000 кв. метров, школ – на 1597 мест...
       Область сохранила высокий научно-образовательный потенциал. У нас работают 24 научных и проектных организации, 7 вузов. Самое главное в нашей политике – обеспечить достойный уровень жизни людей за счёт возможности зарабатывать и вовремя получать заработанное. А всё это обусловливается общим состоянием экономики...»
      Кроме того, что за счёт бюджета области финансируется здесь программа поддержки малообеспеченных слоев населения, из того же источника датируются жизнеобеспечивающие отрасли – службы быта, жилищно-коммунального хозяйства, пассажирского транспорта. Регулируются цены на некоторые виды продовольствия.
      В отличие от стран Балтии, в республике установлены равные права белорусских и российских граждан на получение образования и трудоустройство, оплату труда и получение иных социальных и трудовых гарантий. Это к вопросу о демократии ложной – и истинной.
      Но вернёмся к словам Николая Григорьевича Войтенкова:
       «...Притягательную силу имеет эта земля. Какой бы ураган над ней не прошёл, летят журавли на Полесье. Возвращаемся и мы на родину из всех странствий. Потому что дороже земли у нас нет».

5. Зона

      После холодных дождей в Минске весенний день этот, – яркий и приветливый, – как дар. От владыки Аристарха мы давно уже едем по лесной дороге Хойникского района всё время в одну сторону – в сторону АЭС.
      Это – уже зона с правом на отселение. Половина жителей отсюда выехала в разное время. Другая половина уезжать по-прежнему не хочет, хотя такая возможность для них сохраняется.
      У нас только дозиметр. Он не показывает тех параметров радиоактивного загрязнения, которое осело здесь 26 апреля 1986 года, отравив на сотни лет и земли, и воды, и растения, и самих людей. Чем дальше на юг, тем заражённость осевшим плутонием, цезием, стронцием тяжелее. Но дозиметр «берёт» лишь полевую дозу облучения – радиацию, разлитую поверху, вокруг. Он показывает повышенный фон – 17 микрорентген в час.
      Всё в той же машине, которую ведёт Иосиф, – учёный-радиолог Анатолий Михайлович Скрябин, работавший многие годы до Чернобыля в российских местностях с повышенной радиацией, и Сергей Беспалый, зам. главного редактора «Гомельской правды». Сергей – родом из этих, заражённых, мест, человек, знающий в районе каждую тропинку. И разговор в машине идёт немного необычный. «...Мы должны научиться жить в этих условиях с наименьшими потерями для нашего здоровья, – сквозь шум двигателя доносятся слова учёного. – Должны определить, как можно тут работать. Что – бросить все эти предприятия, дымящиеся заводы, заражённые земли и уйти жить на Луну?...»
      Предварительный богатейший опыт учёных-радиологов собирался в Тоцких лагерях, на Новой земле, в Семипалатинске, Капустином Яре, уральском Атомграде. Однако их прогнозы не вполне оправдались в случае с Чернобылем. Они учитывали действие радиации на обычных, среднездоровых людей. Но Полесье – местность с недостатком йода, и увеличение «голодной» щитовидной железы среди здешних жителей – не редкость. Как раз в годы перед взрывом профилактические медицинские работы среди населения велись но этой части неважно. Случилось никем неучтённое. Щитовидка, которой периодически недоставало йода, начала мгновенно захватывать из окружающей среды и жадно поглощать йод радиоактивный. Рак щитовидной железы – посмертный диагноз многих жертв Чернобыля. Вот вычисления, сделанные медиками на щитовидках больных детей: «Елена Д. – доза 396 бэр, Андрей Г. – доза 738 бэр...».
      И ещё одну, невычислимую, и уже – загадочную, особенность отмечает Анатолий Михайлович. Пагубное действие высоких доз радиации на человека в момент паники, стресса, страха возрастает многократно. – Так, представители просвещённой интеллигенции в самом Гомеле, облучившись значительно слабее, чем люди в Хойниках, принявших на себя основную мощь выброса, сплошь и рядом заболевали серьёзней и тяжелее. Но невозмутимость деревенских старух, не особо желавших понимать научной глубины происходящего, оказала ослабляющее воздействие смертоносных и беспощадных частиц на их здоровье.
      Простенькие сельские бабушки, постоянно путаясь в произнесении слова «радиация», называют её как придётся – то адцией, то просто рацией, и осмысливают катастрофу на свой, уже совсем непредсказуемый, лад, по всем, однако же, древним законам мифотворчества. Наши попутчики вспоминают свои беседы с ними.
      «–  Как вам тут живётся? Авария атомная произошла – слышали наверно?
       – Видала. Утром на огород вышла – а этого атому кругом!.. Ровно маку насеяно».
      В самом деле, если атом – это мельчайшая частица, то что же может быть мельче макового зёрнышка?
       «– Меняется что-то, бабуля, после взрыва у вас?
       – А как же! Вот: перед крыльцом – верба росла. Так теперь она – груша!..»
       «– Как радиация у вас тут, ощущается?
       – Рация? С крыльца я смотрела, а она – летит. Летит-летит!» За дом, за угол, завернула, да вон там, на огороде, и села.
       – ...И как же она летела?
       – Так! Летела».
      В Хойникском райисполкоме народу много. И снова никто не говорит о том, как воспользоваться оставшимся людям своим законным правом на отселение, на получение бесплатного жилья в другом месте. Говорят только о том, как жить здесь и чего им удаётся достигать в этих условиях.
      Хоть прежний уровень по объёму производства восстановить невозможно – полрайона, всё-таки, пустует – однако, по сравнению с прошлым и позапрошлым годами, идёт его рост. Людей здесь переучивают для работы по новым, неведомым остальному миру, технологиям. Восстанавливаются предприятия. Работает консервный завод. Молочный расширяет производство и скоро будет переведён на двухсменный режим.
      Утверждённые нормативы республиканского допустимого уровня радиоактивного заражения продуктов в Белоруссии жёстче общепринятых, мировых, в четыре с лишним раза. Если молоко им не соответствует, его перерабатывают в масло – выяснилось, что радиоактивные элементы уходят в сыворотку. А превышает готовая продукция принятые здесь нормативы – «голову снимут».
      При заражённости свыше 111 беккерелей скот на мясокомбинате бракуют: не берут. Для иностранцев же с Запада всё, в чем меньше 500 беккерелей, это – прекрасная продукция. Германия недавно здесь скот закупала, отгружала за границу: по их стандартам это куда как неплохо... Зерно, допустим, превышает нормативы по радиации, по стронцию – так его уже на фуражные цели не используют. Оно идёт на переработку в спирт. А спирт получается чистым.
      Здесь осуществляют разработанную учёными программу по реабилитации заражённых земель. Другая жизнь, другие заботы, незнакомые большей части человечества... «Если мы будем бояться – ничего не сможем сделать, – убеждён учёный А. Скрябин, – но если перелопатиться наше сознание и мы научимся безопасно работать на самых грязных землях, то решим раньше прочего мира такие проблемы, с какими остальное человечество неизбежно вплотную столкнётся уже лет через сто».
      ...Неужто Хойники – это будущее Земли? Зона будущего? Спокойные рассуждения собравшихся в кабинете людей чередуются с житейскими: до АЭС тут – рукой подать.
      – Саркофаг, говорят, треснул?
      – То, что саркофаг имеет много трещин, то это действительно так. Неуправляемый процесс идёт ядерный. Отсюда, со станции в Масанах, ведут наблюдение за поведением АЭС. И уровень радиации то повышается, то понижается: смотря в каком направлении она идёт... А вообще-то – один на один мы с этой бедой оказались...Гуманитарная помощь? Очень незначительная.
      – Как считаете, закрыть надо станцию? – Конечно.
      – А что думаете по поводу возможной угрозы со стороны других блоков?
      – Не дай Бог – всё возможно.
      ...И снова – лесная дорога всё в том же направлении: на юг. Здесь не встречается ни машин, ни людей. Полное глухое безмолвие – километр за километром. Это – уже местность, где жизнь людей невозможна.
      Пустые земли. Пустые леса. Пустые поля. Всё – будто в сонном оцепенении. Недалеко от дороги, в лесу – глубокое молчание ветвей, цветов, вершин высоченных деревьев и неба. И безрадостный солнечный свет над всем. И снова – дорога.
      Наконец перед нами возникает шлагбаум. Колючая проволока на высоких столбах. Тридцатикилометровая. Та самая, мёртвая, зона первых отселений 1986 года.
      Перед входом в неё измеритель гамма-излучения показывает 32 микрорентгена в час. Рыжая собака безвестной породы встречает нас, выбегая из зоны. И, повиляв хвостом, возвращается опять, ложась на прежнее место: на четыре метра позади будки охраны. Солдатик в камуфляже, после коротких переговоров, поднимает шлагбаум.
      По ту сторону шлагбаума дозиметр заходится писком. 142 микрорентгена в час. Это – рядом с лежащей собакой.
      – Как собаку вашу зовут?
      Солдатик у шлагбаума смаргивает от неожиданности:
      – ...Вермут.
      Метод охраны здесь – вахтовый: службу нельзя нести постоянно.
      Мы едем дальше, в глубь Тридцатикилометровой. Дикий могучий лес поднимается до неба стеной. Лесной край общих славянских предков – родимичей. Край извечных героев-защитников. Непроходимый лес – укрытие от врага... Лес – колыбель. Лес – могила.
      – ...Птицы-то здесь поют?
      Представитель из Хойников солидно кивает с заднего сиденья: – Поют без вопросов.
      Спустя время промелькнула в отдалении пустая ферма совхоза «Победа социализма». Белая. На пригорке.
      – ...Здесь есть пятна, где тысяча идёт по цезию. А111 беккерелей на метр – всё: предел... Плутониевые, стронциевые, цезиевые пятна. Всё, что вокруг, грязное.
      В машине никто больше не разговаривает. Не скоро возникает впереди деревня, издали – будто живая. Но пусты дома, пусты заросшие высоким бурьяном дворы.
      Мы выходим на улицу, где тропы и дорожки давно затянуло травой. Есть нечто грозное в глубокой тишине оставленных селений, под голым солнечным светом.
      – Богатая деревня...
      – Богатая. Была.
      Однако один из домов, небольшой, особенно ладный и добротный, словно ещё жив той любовью, с которой строился своими хозяевами и обживался. Время, охватившее прочие дома на деревенской улице вечным и крепким сном небытия, щадит ещё этот – уютно утопающий в кустах сирени. Беспрепятственно открывается незапертая низкая калитка. И даже тропу в дом не до конца ещё одолел дикий непролазный бурьян.
      Журавель застыл с чистым ведром, опущенным почти до земли. Глубокий колодец в кустах по-прежнему отражает бездонное небо. Но 12 лет не колеблется эта вода под ним.
      Двор с добротными строениями, который снится кому-то по ночам каждой своей прилаженной полкой. Лукошко на лавке. Высокая поленница дров, прилежно выложенная под навесом, так никем и не потревоженная. На верёвке сушится постиранный двенадцать лет назад половик – домотканный, сплетённый искусно из алых и голубых полос крашеного хлопка. Сушится зимой и летом. Сушится вьюжными ночами, тёплыми вечерами. Второй десяток лет. Стрекот дозиметра здесь част до нестерпимости – 216 микроренттен.
      – Мирный атом в каждый дом... – негромко говорит Сергей и выключает его.
      В доме без штор – жёлтый полуповаленный, добротный – на всю семью – шкаф. Белокурая оставленная кукла, глядящая вверх, в потолок. Чей-то ученический портфель, брошенный на полу. Поверх кучи бумаг и документов – расправленная Почётная грамота: «Награждается коллектив работников средней школы № 22 деревни Погонное за успешное выполнение третьего квартала 198 5 года».
      На кухне – большой порядок. Белые чистейшие тарелки, составленные одна к одной. Белые блюдца. И во все пустые стёкла окон ломится со двора зацветающими гроздьями улыбчивая весенняя сирень. Её сажали для радости живущих в доме – для тех, которых давно здесь нет. Не понимает сирень, прижимающая новые свои цветы к самым стёклам, что и в эту весну радовать ей тут – некого.
      Белая огромная печь напротив входа всё ещё по-прежнему опрятна. На припечке – большая настенная фотография. Её, должно быть, хотели взять с собой, но в последний суетный момент пристроили здесь, точно напротив входа. Красивая женщина и сильный мужчина, чуть прислонившись друг к другу плечами, внимательно смотрят с неё на дверь. На женщине – платье послевоенного фасона, с капроновым узорчатым белым воротничком. Он – в нарядном новом костюме с полосатым галстуком, завязанным большим узлом... Здесь понимается само собою: ими строился этот дом, для детей и внуков, удобно, красиво – на долгую жизнь поколений. Тринадцатый год внимательно смотрят их молодые глаза – мужа и жены, матери и отца – на не открываемую никем входную дверь. В избе темнеет, светает, снова вечереет. Но не заходит никто. Родители... Остались всё же в своей пустой избе, совсем студёной, должно быть, по зимам. Одни. На фотографии.
      Но вошли ненароком – мы, чужие, непрошенные. Простите. Оставайтесь...На сколько ещё лет? На триста?...
      И мы прикрываем дверь снова. Поплотнее.
      И снова – двор, и ослепительное весеннее солнце. Бочка, заботливо прикрытая мешком, у сарая. Огромная ступа, старинная, в которой веками толкли то зерно, то конопляное семя, да вдруг перестали. Потому что однажды, в одночасье, здесь перестала длиться жизнь... Да что же это – сирень, так и тянется молодыми ветками, так и смотрит лиловыми гроздьями – не на солнце, нет, не на улицу – а только вся – туда, в тёмные окна без занавесок? Разве же так бывает?
      Я не очень понимаю после этого, куда и сколько времени мы едем. Тринадцатый год и тринадцатый день идёт после аварии – вот он.
      – ...Тринадцать-двенадцать километров осталось до реактора. Может, хватит? – спрашивают с переднего сиденья.
      – Да, хватит.
      И, через какое-то время:
      – Подкрепимся, выпьем? Завтра – день Победы.
      – Выпьем.
      Водка налита в стакан на багажнике «Волги». Здесь же – нарезанная колбаса. И все мы, прежде, чем выпить, смотрим на обелиск в лесу, близ заросшей дороги. «В этом районе в годы Великой Отечественной войны базировались Хойникский подпольный райком КПбБ и партизанский отряд имени Чапаева». Фонит памятник героям – мелькающие стремительно цифры добегают до 90. Но давно посаженные тюльпаны раскрыли свои лепестки у самого подножия обелиска к этому Дню. И мне определённо кажется, что земля вокруг цветов прибрана чьей-то неведомой рукой.
      – Нет людей в зоне... – в который раз говорят мне.
      – Нет здесь никого, – подтверждают.
      Долго не смолкает дозиметр над озерцом неподалеку от памятника. Долго не смолкает он, положенный на багажник, рядом с водкой.
      – Вечная им память...
      – Вечная.

6. Где последние становятся первыми

      Отречься – или не отречься от заражённого радионуклидами Полесья? Внешнему миру кажется, что этот вопрос решался и решается политиками. На самом же деле его решал каждый из тех, кто либо уезжал, либо оставался жить в опасных для здоровья и жизни зонах.
      (Важно оговориться: о Тридцатикилометровой, зоне тяжелейшего радиоактивного заражения, речи здесь и далее идти уже не может, ибо сколь-нибудь длительное пребывание в ней самоубийственно. А саму тему о возможности жизни в ней на ближайшие сотни дет должно считать закрытой. То же самое можно сказать и о пустующих деревнях, находящихся непосредственно близ Тридцатикилометровой, в зонах высокой заражённости. Они для жизни также непригодны, подвергнутые полному выселению).
      Вопрос этот, однако, – бросить всё, в разной мере загрязнённое, или нет, – разделил на две противоборствующие стороны представителей власти, политизированной общественности, науки.
      Сергей Беспалый: «...В 1988 – 1989-м в Гомеле на площади нагнетали такие страсти! Понадевали повязки чёрные так называемые неформалы, кричали, что жить здесь нельзя. Благодаря этому они, к сожалению, пришли тогда в Гомеле к власти. И город был запущен. Потому что на фоне вот этого всего – жить действительно нельзя... Если бы тогда Анатолий Михайлович Скрябин тоже повязал чёрную повязку и как учёный вышел бы кричать, то он в то время наверняка занял бы какой-то огромный пост. Он этого не делал. И его ругали».
      Исследовавший закрытые аварии на Урале, жизнь на территориях, загрязнённых челябинским Атомградом, Анатолий Михайлович приехал сюда по приглашению министра здравоохранения Белоруссии в качестве консультанта в июне 1986 года. Он же стал организатором Гомельского филиала Белорусского института радиационной медицины – остался тут жить и работать.
      В 1988-м году в Киеве ведущие учёные Союза обсуждали, как быть с загрязнёнными территориями Чернобыля. Скрябин был одним из подписавших тогда так называемую «35-бэрную концепцию». Суть её сводилась к следующему: если человек на загрязнённой территории набирает в течение 70 лет жизни меньше 3 5 бэр, значит, жить в такой местности можно, без всяких ограничений в питье, в сборе грибов, ягод и т. д. А набирающие свыше 35 бэр подлежат беспрекословному отселению.(Вспомним для сравнения дозы, обнаруженные при эндокринологических обследованиях больных детей, о чём говорилось раньше – 396 бэр, 738 бэр).
      В 120 км от реактора, в селении с повышенным радиоактивным фоном, учёный купил вскоре под дачу один из покинутых домов и привёз туда свою семью с двенадцатилетней дочерью.
      Анатолий Скрябин: «Я в политику – не играл. А говорил: „До 35 бэр нет никакой пороховой бочки живите нормально“. Но на митингах кричали: „Те, кто подписал концепцию, заслуживают расстрела!“ На всех сборищах пригвождают тебя к стенке – и всё.
       Это – чистая политика была, которой не важна истина. Чернобыль, к сожалению, быстро стал картой в политической игре того времени. Заметьте: шум вокруг Семипалатинска возник тогда же, после Чернобыля. И не потому, что раньше было всё засекречено. Просто было прежде тоталитарное государство, по сути – монархия. Дали свободу – так сразу стали бороться между собой царьки за сферы влияния. Белорусский народный фронт, к примеру, имел свой определённый интерес – расшатать то правительство с помощью Чернобыля, обвинить в том, что оно ничего не делает, чтобы самим таким образом подняться к власти.
       И мафия строительная имела возможность хорошо нажиться на большом отселении – гораздо большем, чем нужно. Тут интересы многих, на той демократической волне, слились в один мощный противовес нормальным вещам. На самом же деле на народ, живущий в загрязнённых местностях, им всем было, по крупному счёту, глубоко наплевать: они вышибали своё для себя...
       Мы работали в Семипалатинске, участвовали в испытаниях атомного оружия и мирных. И я знаю эти дозы – кто и сколько получал. Но народ всегда верит в худшее. Не учёным с опытом исследований, а тем, кто им говорит: «Вы болеете, ваши дети умрут, будут мутантами». Взять, собрать все смерти, все раки – и отнести их все только за счёт испытаний? Как будто, не будь испытаний, никто бы вообще тут никогда не болел и не умирал. Глупости ужасные. На этой волне те, кто никогда радиации в глаза не видел, академиками стали! Они – в верхах. Ни стыда, ни совести».
       А вероятность мутационных процессов до 35 бэр ничтожно мала. Мутации требуют очень высоких доз... Мы не берём площадку атомной станции, Тридцатикилометровую ту же зону, конечно. Но когда дозы невелики, тут картина другая: уехавшие – они на новом месте страдают, болеют, преждевременно умирают, оторванные от привычной жизни. Вот этот урон никто не оценил – тот урон, который нанесли народу делавшие на радиации свои дела ради собственных политических амбиций. Тут не радиационная, а уже социальная катастрофа нанесла куда больший вред. Многие уехали напрасно...
       А совсем простые люди – они так и остались здесь, со своими проблемами, с повышенной радиацией, и до них не было никакого дела. Так вот: тем, кто здесь всё же остался – вот кому помогать надо! Помогать жить. И мы знаем, как это делать. Делаем... Люди сами теперь возвращаются на эти свои места. Всё приходит в своё изначальное состояние. Говорят: «Нам надо жить...»
      Сергей Беспалый: «...Если он привык жить возле речки, то в Минске том же, переселённый – на него посмотришь: у него просто отняли часть жизни.
       А в деревне Тульговичи – блокаду такую устроили, чтобы всех выселить. Ни магазина, ни больницы – ничего... Но оставшиеся жители создали там свою общину. Кто сильнейший был, выбрали его старостой. Он у них, как председатель колхоза, всё решает... Остались люди».
      Анатолий Скрябин: «С чего начинается жизнь? Она начинается – с пионеров. Где безлюдная земля, рано или поздно там появляется кто-то Первый. Он пробивает тропу... Их выселяют с милицией, гонят – а они остаются. Возвращаются. Первые. Они, стойкие, убеждённые, наперекор всему жизнь восстанавливают. И они её возродят, вопреки нашим политикам. А нам надо быть вместе с ними – совместно бороться со всякими этими бедами и выживать».
      Вот данные по Хойникскому району. Всего после аварии отсюда выехало более 18 тысяч человек. Прибыло за это время – 7 125.3а время после аварии в колхозах и совхозах района построено – 528 квартир, в г. Хойники – 395.
      Однако, неверно было бы представлять картину так, что в зоны с правом на отселение возвращаются только старожилы. Едут сюда и семьи из республик бывшего Союза. В Хойникском районе живёт уже, к примеру, несколько десятков семей из Казахстана. В райисполкоме объясняют:
      «Принимаем не всех. Только порядочных».
      Дмитрий Скрипскис: «Сюда приезжают те, у кого здесь родственные связи. Я тут рос, техникум закончил в Белоруссии. А без этого устроиться на работу было бы гораздо сложнее. Живём тут с августа прошлого года. В Алма-Ате работал в агентстве частной фирмы, зарабатывал нормально. Не шиковали, но на жизнь хватало...
       Жена – украинка, работает здесь секретарём. Детей двое, 13 и 14 лет, учатся в местной школе. Пока занимаем чужую квартиру, но за неё не платим. Как оформим гражданство, получим своё жильё. Задержка пока из-за этого – из-за нас самих... С финансовой стороны тут сложнее, чем в Алма-Ате. А в остальном – я не жалуюсь.
       ...Бели бы меня притесняли, то я бы не только завгаражом, а и с вилами тут бы не ходил».
      Сужается постепенно кольцо пустующих земель вокруг Тридцатикилометровой зоны. Теперь, на тринадцатом году после аварии, отхлынувшая было жизнь снова, шаг за шагом, продвигается все ближе к неутихающему реактору, из которого пытаются вырваться новые кюри, рентгены, беккерели. Как же определить для себя человеку, где ему ещё нельзя жить, а где – можно?
      Бесконечно почтительно относясь к знаниям Анатолия Михайловича, я все же верю учёным немного меньше, чем они себе. Имея ограниченное количество органов чувств и построив приборы по принципу их многократного усиления, можно ли претендовать на всеобъемлемость в научном познании больного мира? И надо ли мириться с тем, что, искажённый человечеством, он будет искажаться и впредь, а уж мы под него как-нибудь подладимся? Могут ли быть в заболевшем мире здоровые люди? «...Он никогда не даст мне спокойно жить, – пишет в своем сочинении о Чернобыле Лена Жигунова, – а мечтать о будущем, кажется, нет смысла. Я всегда буду в тревоге за своих родных, за своих сверстников, за тех, кто ещё не появился на свет».

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41