Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Похождения Роджера Брука (№1) - Шпион по призванию

ModernLib.Net / Исторические приключения / Уитли Деннис / Шпион по призванию - Чтение (стр. 19)
Автор: Уитли Деннис
Жанр: Исторические приключения
Серия: Похождения Роджера Брука

 

 


Из этого визита следовал один важный вывод. Очевидно, Атенаис решила не трогать лихо, пока спит тихо, так что Роджер мог не опасаться, что его лишат руки, заклеймят раскаленным железом или бросят в темницу. Тем не менее он чувствовал, что не стоит рассматривать проведенное ею лечение как предложение оливковой ветви. Уж слишком оно было болезненным. Наконец Роджер пришел к мысли, что Атенаис, решив молчать о своем унижении, поняла, что должна вести себя с ним так, словно между ними ничего не произошло, и, следовательно, обращалась с ним, как с любым из слуг замка, оказавшимся в постели в результате несчастного случая.

Однако теперь Роджер начал ощущать чувство вины за свое поведение, усиливающееся с каждым часом. Он не представлял себе, что шестнадцатилетняя девушка может быть настолько потрясена поцелуем, пусть даже первым. Конечно, с точки зрения Атенаис, она имела полное право отхлестать его, и Роджер понимал, что подал ей все основания для гнева, следуя за ней по пятам. Ранее ему не приходило в голову, что слуги могут замечать и комментировать его поведение, но, разумеется, они видели его притаившимся в коридоре возле будуара Атенаис и скачущим верхом следом за ней. Учитывая традиционную строгость, в которой воспитывались французские девушки благородного происхождения, Атенаис, несомненно, приравняла поцелуй Роджера едва ли не к попытке изнасилования, хотя подобное никак не входило в его намерения.

На следующее утро Роджер пришел к заключению, что Атенаис поступила в высшей степени снисходительно, не выплакав всю правду на широкой груди мадам Мари-Анже и не приказав запереть его, пока маркиз не будет информирован о происшедшем.

Несмотря на болезненную процедуру, мазь, которую наложила Атенаис на его раны, быстро исцелила их. Уже на третье утро Роджер, посмотрев в зеркало, решил, что может появиться внизу, не вызывая неподобающих комментариев.

После еще одной ночи, полной размышлений, Роджер почувствовал такие сильные угрызения совести, что решил при первой возможности отыскать Атенаис и униженно попросить у нее прощения за свою грубость.

Можно представить себе его удивление и досаду, когда он узнал, что Атенаис и мадам Мари-Анже еще накануне уехали в Париж. Насколько ему было известно, они не собирались покидать Бешрель в ближайшие две недели, следовательно, Атенаис, будучи не в состоянии видеть его и вспоминать о своем унижении, изобрела какой-то предлог, чтобы приблизить дату их отъезда.

Роджер сразу же вспомнил содержание записки, которую девушка вложила ему в руку в прошлом апреле. В ней говорилось, что они больше не увидятся, так как ближайшей зимой она не вернется в Рен, а будет представлена ко двору. После этого шансы на ее возвращение в Бешрель будущим летом были крайне невысоки. Роджер не только потерял Атенаис, но даже не смог попросить у нее прощения за свое недостойное поведение, и она, очевидно, увезла с собой горькие и презрительные воспоминания о нем.

После нескольких дней тягостных переживаний Роджер принялся за работу с удвоенной энергией, пытаясь наверстать упущенное время и отогнать печальные мысли. Вскоре кипа старых документов поглотила все его внимание. Проблема права на владение поместьем Сент-Илер интересовала его все больше. За несколько недель он превратился в кладезь информации о генеалогических древах половины знатных семейств Западной Франции. Каждый раз обнаруживая новое звено в цепи, Роджер ощущал прилив возбуждения, а наталкиваясь на договор или завещание, препятствующие цели, которой ему следовало достичь, чувствовал себя так, словно проиграл сражение.

Чернобородый Шену то и дело поднимался в его рабочий кабинет, напоминая, что пришло время для упражнений. Обычно они выезжали верхом, а когда погода была неподходящей, практиковались с рапирой и саблей на теннисном корте у конюшен, так как бывший драгун был превосходным фехтовальщиком. Месье Сен-Поль в своей академии в Рене прошлой зимой обучил Роджера многим выпадам, но Шену дал ему еще больше полезных навыков. Теперь, когда к его проворству прибавилась сила, он обещал стать по-настоящему опасным противником.

Иногда во время поездок верхом они останавливались выпить стакан вина с месье Лотрадом, управляющим маркиза, который жил в маленьком домике на окруженной лесом поляне неподалеку от замка. Лотрад был толстым пожилым человеком в очках, добродушным от природы, но твердым в силу привычки, так как ему приходилось вытягивать ренту в положенные сроки из вечно сетующих на тяготы фермеров.

В один из таких визитов Роджер спросил у Лотрада, действительно ли положение крестьян такое тяжелое, каким кажется.

— Оно неодинаково в разных областях королевства, месье Брюк, — ответил управляющий. — Здесь в Бретани, в Лангедоке и в германских провинциях дела не так плохи, потому что дворянство отчасти смогло сохранить свою независимость. В большей же части Франции интенданты пользуются почти абсолютной властью и каждый из тысяч подчиненных им мелких государственных чиновников являет собой маленького тирана, ничего не производящего и живущего, как паразит, благодаря людям, работающим в поте лица. К тому же в разных районах существуют разные формы землевладения. В Пикардии, Фландрии и других северных провинциях дворянство и духовенство привыкли устраивать на своих землях большие фермы. Это хорошо: такие фермы лучше развиваются, их владельцы становятся состоятельными людьми, а батраки получают такое жалованье, которое нередко позволяет им обзавестись собственным маленьким участком. Крестьянин ведь всегда охоч до земли, хотя обладание ею не всегда идет ему на пользу.

— Почему вы так говорите, месье? — спросил Роджер. — Мне казалось, что всегда хорошо иметь свой кусочек земли.

— Опыт свидетельствует об обратном, когда речь идет о маленьких участках. Подсчитано, что примерно две пятых королевства состоит из таких участков, принадлежащих крестьянам, и именно эти люди, а не наемные работники, находятся в наиболее тяжелом положении. Если не считать севера, вся Франция нашпигована маленькими земельными участками, которые крестьяне приобрели у дворян либо за наличные деньги, либо по системе metayage 76.

— А что это такое, месье?

— Metayer [Испольщик (фр.).

] — тот, кто приобретает право обрабатывать участок земли за часть собранных с нее продуктов. Система очень плоха, так как испольщик, естественно, подвергается искушению скрыть истинный размер урожая, а помещик всегда уверен — справедливо или нет, — что его обманывают.

— Все равно, — заметил Роджер, — если крестьяне смогли выкупить почти половину земли во Франции, их положение не выглядит таким уж жалким.

Месье Лотрад кивнул:

— Оно было бы не хуже, чем у крестьянства других стран, если бы им позволяли работать и распоряжаться урожаем так, как они считают нужным. Но corvee 77 и droits de seigneur 78 лишают их надежд на процветание. Согласно corvee, их могут в любое время — даже в такие важные сезоны, как сев или жатва, — забрать с земли для работы на дорогах, мостах и других государственных сооружениях. A droits de seigneur зачастую очень деспотичны.

— Значит, их много? Я думал, что droit de seigneur — это право аристократа послать за любой девушкой, живущей в одной из принадлежащих ему деревень, в ее первую брачную ночь и заставить ее спать с ним, хочет она того или нет.

— Это одно из прав, — с улыбкой согласился управляющий. — Им, несомненно, пользовались в средние века. Но вы можете себе представить утонченного аристократа, вроде монсеньера, затаскивающим к себе в постель неграмотных деревенских девок?

— Я знаю парочку таких девок, которых не против затащить в свою постель, — усмехнулся Шену.

— Ты именно так и поступаешь, смазливый плут, — рассмеялся Лотрад. — Говорят, что ни одна из них не в силах от тебя уберечься и что они охотно становятся жертвами твоих великолепных черных усов.

— Что ж, свою долю забав я имею, — признал старший егерь. — Но вы правы насчет монсеньера и ему подобных. У них кишка тонка для терпких, пахнущих чесноком блюд, поэтому они давно отказались от таких привилегий.

— Я имею в виду многие другие права, — продолжал Лотрад. — В каждом поместье они отличаются друг от друга, но есть и общие для всех. Например, droit de colombier 79, по которому сеньор может держать сколько угодно голубей, находящих пищу не только на его собственных, но и на крестьянских полях; droit de chasse 80, которое создает все условия, чтобы охота развлекала сеньора. Я уж не говорю об общепринятых правилах, обязывающих крестьянина посылать зерно на мельницы сеньора, виноград — на давильный пресс сеньора, а муку — в духовку сеньора. Правда, за каждую из подобных операций полагается плата, но в скверно управляемых поместьях она часто задерживается, а то о ней и вовсе забывают. Вдобавок существуют и peages — дорожные пошлины, которые крестьянин должен уплачивать, когда отвозит груз более чем на милю от своего дома. Пользуясь каждой дорогой и пересекая каждую реку, он обязан платить либо короне, либо церкви, либо помещику. К тому же, как вам, конечно, известно, нужно платить, переходя разделяющие провинции таможенные барьеры. Эти бесконечные поборы грабят крестьян дочиста.

— Перечень поборов выглядит весьма обременительным, — согласился Роджер. — Но разве дворянство не в силах облегчить местные налоги?

Лотрад пожал плечами:

— Богачи, живущие в Версале, не заботятся о крестьянских нуждах. А остальные — составляющие большинство — сами слишком бедны, чтобы позволить себе подобные жертвы. Такие семьи веками отправляли своих мужчин на войну и, чтобы экипировать их для каждой кампании, вынуждены были продавать участки земли обеспеченным крестьянам. Теперь тысячи из них не имеют ничего, кроме замка и нескольких акров пастбища вокруг. Это и заставляет их цепляться за сохранение своих привилегий. Я знаю благородные семейства, которые ведут жалкое существование на двадцать пять луидоров в год, и если они расстанутся со своими правами, то лицом к лицу столкнутся с голодом.

— По-моему, крестьян больнее всего бьют ограничения на продажу урожая, — вставил Шену. — В плохие сезоны им едва удается заложить в амбары количество зерна, достаточное, чтобы прокормить себя, поэтому было бы справедливо позволить им в хороший сезон откладывать немного на черный день. Но закон запрещает им продавать излишки за высокую цену, и они вынуждены сдавать их за гроши на государственные склады. Простите, я должен взглянуть на кобылу, которая, похоже, ожеребится к вечеру.

Роджер поднялся вместе с ним.

— Эти меры просто чудовищны, — с возмущением сказал он, — и теперь меня не удивляет, что столько людей проклинают правительство. Сомневаюсь, чтобы народ в другой стране вытерпел подобное обращение.

— Не преувеличивайте, — промолвил Лотрад, провожая их к двери. — Крепостное право практически упразднено во Франции, и в целом страна куда богаче, чем полвека тому назад. У крестьян тяжелая жизнь, но их положение все же лучше, чем положение их собратьев в других странах Европы, возможно кроме Англии и Соединенных провинций. Если хотите увидеть подлинную бедность, вам следует отправиться в Испанию, куда я ездил несколько лет назад за деревьями для оранжереи монсеньера.

Продолжая думать об услышанном, Роджер поехал назад в замок, где узнал о прибытии письма от его матери. Она сообщала, что после двух лет, проведенных в Портсмуте, отец Роджера был утвержден на посту контр-адмирала эскадры Ла-Манша, поэтому, покуда не разразится война, его корабли будут большую часть года проводить в гавани, так что, к ее радости, он по-прежнему станет часто бывать дома.

Роджер воспринял новости достаточно равнодушно. Иногда ему все еще хотелось вернуться в Англию, но время, когда он был готов пожертвовать всем на свете ради того, чтобы оказаться дома и начать карьеру заново, уже миновало. Теперь у него имелись не только хорошая пища и удобное жилье, но также слуги, лошади и превосходная библиотека. У Роджера была интересная работа, не связывающая его строгим графиком. Жалованье в сорок луидоров ежегодно равнялось тому, на которое, по словам Старого Тоби в последний вечер в Шерборне, он мог рассчитывать, став, после получения степени бакалавра гуманитарных наук, наставником сына какого-нибудь аристократа. Заработок не сулил ему богатства, но все же был неплохим, так как Роджер мог не тратить ни единого су, оставаясь в Бешреле. Он был сам себе хозяином, наслаждался droit de chasse и вел жизнь, мало чем отличавшуюся от жизни petit noblesse 81, но без его забот и ответственности.

С приближением Рождества Роджер понемногу стал уставать от многочасового изучения древних пергаментов и, хотя Шену был лучшим из компаньонов для охоты и фехтования, чувствовать одиночество длинными темными вечерами, поэтому решил устроить себе каникулы и провести Рождество с семьей Леже.

Роджер мог отправиться в Рен верхом, но ему хотелось привезти друзьям побольше рождественской провизии, поэтому Шену предоставил в его распоряжение карету, которая, когда он выехал утром в Сочельник, везла оленину, зайцев и куропаток, чей вес превышал его собственный.

Супруги Леже, Брошар, Манон и Жюльен Катрво были очень рады его видеть, и Роджер, к своему удовольствию, узнал, что двое последних решили узаконить свои отношения. Свадьба должна была состояться весной, но Жюльен, как жених Манон, уже сейчас считался членом семьи.

Они сообщили Роджеру новости о других его друзьях в Рене, поделились с ним последними сплетнями и познакомили с происшествиями в мире, от которого он был в последние месяцы почти полностью изолирован.

Главной темой по-прежнему были слухи, связанные с affaire du collier 82, как именовали скандальную историю с украденным бриллиантовым ожерельем. Ожерелье предлагали королеве, но она публично отказалась покупать его, заявив, что за полтора миллиона ливров король может получить линейный корабль, который ему нужнее, чем ей очередные бриллианты. Однако по слухам, все же решила тайно приобрести эту уникальную драгоценность и использовала в качестве агента честолюбивую интриганку, именуемую графиней де Валуа де ла Мотт. Заключая сделку, королева, будто бы обнаружив нехватку денег, вознамерилась занять их у сказочно богатого кардинала де Роана, который стремился завоевать ее расположение. Кардинал получил ожерелье у ювелиров и отослал его королеве через мадам де ла Мотт, полагая, что выполняет ее желание, однако королева отрицала получение ожерелья и даже переписку с кардиналом.

Мадам де ла Мотт, авантюрист, называвший себя графом Калиостро, и куртизанка по имени мадемуазель Ге д'Олива были отправлены в Бастилию вслед за кардиналом де Роаном, который, хотя и не подлежал юрисдикции светского суда, будучи князем церкви, так стремился доказать свою невиновность, что согласился подвергнуться публичному суду парижского парламента. Вся Франция с нетерпением предвкушала скандальные открытия, которые будут сделаны во время процесса, так как на карту была поставлена честь не только кардинала, но и королевы.

Однажды вечером, к концу визита Роджера, Брошар повел его поболтать в их старое убежище и спросил его, как он проводит вечера в замке.

— Иногда за работой, — ответил Роджер, — но так как маркиз разрешил мне пользоваться, его прекрасной библиотекой, я часто устраиваюсь там с книгой.

Некоторое время они говорили о литературе, и, узнав, что Роджер наслаждается пьесами Корнеля, Расина и Мольера, серьезный Брошар упрекнул его, сказав, что если тот хочет стать адвокатом, то должен использовать эту возможность для изучения социологии и читать таких авторов, как Монтескье, Дюпон де Немур 83, де Кене, Руссо, Вольтер, Мирабо и Мабли 84.

Роджер отнюдь не ставил перед собой цели стать хорошим адвокатом, но ответил, что с радостью возьмет с собой список авторов, так как труды многих из них, несомненно, имеются в библиотеке маркиза. После этого Брошар спросил, интересуется ли Роджер по-прежнему международными делами.

— Да, по возможности, — отозвался молодой человек, — но после отъезда семьи маркиза газеты больше к нам не приходят. Хотя несколько недель назад я слышал от управляющего монсеньера, что голландская проблема наконец улажена.

Брошар кивнул:

— Да, благодаря договору, подписанному в Фонтенбло 8 ноября. Согласно ему, Голландия должна разобрать форты на обоих берегах Шельды и открыть реку для австрийской торговли. Император в свою очередь отказался от претензий на суверенитет над Маастрихтом за десять миллионов флоринов. Голландия должна выплатить только пять с половиной миллионов, поэтому, чтобы окончательно уладить дело, баланс будет выплачен из французской казны. Это величайший триумф нашего министра иностранных дел, графа де Верженна, и партии мира.

— Я не вполне понимаю, почему мы должны платить за голландцев, — задумчиво произнес Роджер.

— Многие другие тоже не понимают этого и устраивают шумные протесты. Но если бы мы ввязались в войну, это обошлось бы нам в сотни раз дороже. На мой взгляд, мы дешево отделались. Единственная беда в том, что Голландия все-таки может втянуть нас в конфликт, если мы окажем поддержку их республиканской партии, которая жаждет свергнуть штатгальтера, а Англия придет ему на помощь.

— Вы все еще считаете, что новая война погубит Францию?

— Более чем когда-либо. С тех пор как месье де Калонн стал генеральным контролером, он залезает в один долг за другим, беря займ каждый раз под более высокий процент, чем предыдущий. Но страна больше не верит в стабильность правления. Первого числа этого месяца Калонн в качестве последней отчаянной меры прибег к попытке снизить курс нашей валюты. Он предлагает двадцать пять ливров за каждый луидор, имеющий номинальную цену в двадцать четыре ливра, который сейчас чеканится на монетном дворе, с тем чтобы золото отчеканили в новые луидоры, имеющие вес на одну десятую меньше старых. Это прием банкрота, и достаточно любого общенационального бедствия, чтобы возник финансовый хаос.

— А почему финансы Франции в таком плачевном состоянии? — спросил Роджер. — Неужели король не может ничего предпринять?

Брошар пожал широкими плечами:

— Может, и имеет желание, но не волю. Он безнадежно слаб, и ему не хватает мужества поддержать тех, кто выступает за разумные реформы, против интриг королевы и аристократии.

— Возможно, король опасается, что, если он поддержит слишком либеральные меры, аристократы поднимут против него мятеж?

— У них сил не хватит. Все козыри в руках короля — лишь бы ему хватило решимости играть. Вступая на трон двадцатилетним молодым человеком, Людовик XVI был полон добрых намерений. У него простые вкусы, и он смог не испачкаться в грязи двора его деда. Он выгнал министров Людовика XV вместе с Дюбарри 85 и прочим распутным сбродом. Тогда у него были великолепные возможности, но, вместо того чтобы назначить первым министром опытного экономиста, он отдал этот пост старому де Морепа 86, которому было за восемьдесят и который состоял министром еще при Людовике XV, покуда его не выставила мадам де Помпадур 87.

Роджер кивнул, и Брошар сердито продолжил:

— Потом, с назначением Тюрго 88 генеральным контролером, у короля появился еще один шанс. Тюрго был интендантом Лимузена, самым просвещенным из вице-королей провинций, а позже министром флота. Возможно, он величайший человек из всех, кто появился во Франции в этом столетии. Тюрго понимал все основные болезни, которыми страдала страна, и предлагал подходящие лекарства. Это был блестящий, честный и широко мыслящий политик, и король верил в него, но тем не менее позволил изгнать его из правительства. После периода регресса на сцене появился Неккер. Он был куда более мелкой личностью, чем Тюрго, рабом собственного тщеславия и приверженцем компромиссов, считавшим, что все нужно делать понемногу. Все же это был опытный финансист, понимающий необходимость реформ. Снова король получил шанс следовать добрым советам, но через несколько лет он уволил швейцарца так же, как и Тюрго. С тех пор король отдает дела страны в руки вереницы абсолютно некомпетентных людей и в последние два года вместо того, чтобы смотреть в лицо неприятным фактам, придерживался политики бездействия по совету Калонна, который не более чем нечистоплотный спекулянт.

— А что бы делал Тюрго, если бы король сохранил его на посту министра? — спросил Роджер.

— Его политикой был отказ от новых налогов и займов. С дефицитом следовало бороться при помощи жесткой экономии расходов двора и правительственных департаментов, а также отмены сотен синекур с ничем не оправданными пенсиями. Тюрго отстаивал только налог на землю, требуя полной отмены косвенного налогообложения. Он хотел устранить все ограничения на торговлю, в том числе зерном, и устроить так, чтобы все землевладельцы делали вклады в государственные сборы в соответствии с их средствами.

— Это означало бы отмену привилегии, согласно которой все лица благородного происхождения автоматически освобождаются от налогообложения.

— Разумеется. А почему бы и нет? Теперешнее население Франции составляет примерно двадцать шесть миллионов. Из них сто сорок тысяч дворян и сто девяносто тысяч духовных лиц. Первые вообще не платят налогов, а вторые отделываются чисто номинальной суммой. В результате тринадцать процентов населения, включая королевскую семью, наслаждаются двумя третями богатства Франции, не внося в казну практически ничего. Стоит ли удивляться, что страна на грани революции?

— Вы в самом деле так думаете?

— Конечно. В моем клубе мы — люди, имеющие профессию, — только об этом и говорим. Двор изолировал себя и должен измениться или погибнуть. Монархия стала символом угнетения, и даже дворянство относится к королю с презрением. Будь он другим человеком, у режима еще оставалась бы какая-то надежда, но слабость погубит его и может погубить всю Францию.

Впоследствии Роджер часто вспоминал этот разговор, но на следующее утро выбросил его из головы, всецело отдавшись новогодним развлечениям. Он снова танцевал бесчисленные менуэты, флиртовал с бывшими случайными возлюбленными и наслаждался дружеским весельем за гостеприимным столом мэтра Леже. Расставаясь со своими друзьями, Роджер не знал, что не увидится с ними до тех пор, пока их уютный мир не будет разрушен и они не превратятся в беженцев, спасающихся от террора, жертвами которого вскоре станут сперва аристократия, а затем и буржуазия.

Вечером 2 января 1786 года Роджер вернулся в Бешрель превосходно отдохнувшим и жаждущим снова взяться за интересную работу. Несколькими вечерами позже он со списком Брошара в руке обследовал полки библиотеки маркиза и обнаружил немало рекомендованных книг. Покуда ранние сумерки вынуждали его проводить часы досуга в доме, он углубился в изучение этих трудов, которые сыграли важную роль в усилении недовольства буржуазии и внесли не меньший вклад в революцию.

Роджер наслаждался «Персидскими письмами» Монтескье, пронизывающим их духом протеста против капризного тщеславия Людовика XIV и его блестящего, но поверхностного двора, однако не смог одолеть самую знаменитую работу того же автора, «Дух законов». Кене — просвещенный лекарь мадам де Помпадур, именуемый последователями «европейским Конфуцием», — показался ему весьма здравомыслящим автором, как и друг Кене, маркиз де Мирабо. Жан-Жака Руссо он вскоре отверг, придя к выводу, что «женевский мудрец» с его чепухой о всеобщем возврате к природе был всего лишь сентиментальным чудаком. Мабли, одержимый идеями обобществления всей собственности, произвел на него впечатление опасного анархиста. Но Вольтер доставил Роджеру ничем не омраченную радость. Великий циник четко и остроумно излагал то, что чувствовали все люди, обладавшие широким кругозором.

Дни стали длиннее, и Роджер снова начал охотиться с гончими и соколами вместе с Шену, причем они каким-то образом почти всегда оказывались поблизости от речушки, на берегу которой произошло его столкновение с Атенаис.

Зрелища водного потока оказалось достаточно, чтобы воскресить в Роджере воспоминания о девушке, причем думая о ней, он всегда оправдывал ее поведение и осуждал свое. Роджер доказывал себе, что она вела себя в соответствии со своим воспитанием, в то время как ему не следовало прибегать к столь низкому способу мести. Тот факт, что Атенаис воздержалась от обвинения его в весьма серьезном, по французским законам, преступлении, он приписывал ее великодушию и христианскому милосердию, а то, что она воздала добром за зло, исцелив его раны, делало девушку в его глазах прекрасной мученицей, обратившейся в ангела-хранителя. Роджер уверял себя, что это было знаком прощения, и более чем когда-либо сожалел, что Атенаис уехала в Париж прежде, чем ему представился шанс на коленях умолять ее о снисхождении. С каждой неделей усиливалось его желание снова увидеть девушку; он был готов вынести любое унижение, лишь бы вернуть ее благосклонность. Но Париж был далеко от Бешреля, и надежда добраться туда казалась столь же несбыточной, как путешествие на Луну.

В конце февраля Роджеру приснился сон о Джорджине. В первый год пребывания во Франции он часто думал о ней, иногда с внезапным приливом физического желания, пробуждаемого воспоминаниями об их объятиях в башне, а иногда со стыдом, оттого что по собственной глупости не оправдал ее надежд. С течением времени Роджер вспоминал о ней все реже, но всегда с нежностью и благодарной памятью о проведенных вместе часах, когда они еще были детьми. В первые месяцы Роджер медлил с письмом Джорджине, надеясь, что позднее ему удастся сообщить ей о своих более значительных успехах, но его положение улучшалось крайне медленно и без сколько-нибудь заметных триумфов, поэтому он так и не дождался подходящего момента, чтобы откровенно поведать Джорджине о бестолковом начале своего пути, последующем унылом существовании и по-прежнему неопределенных перспективах.

Тем не менее во сне Роджер необычайно ясно видел Джорджину, яркие краски ее зрелой, чувственной красоты и почти ощущал теплоту ее дыхания на своей щеке. Темные глаза Джорджины возбужденно блестели, когда она взяла его за руку и быстро повела за собой. Он понятия не имел, куда его ведут, но видел, что держит в другой руке толстый свиток пергамента. Потом Роджер очутился в полутемной комнате, стоя перед маркизом и слыша голос Джорджины, доносившийся откуда-то сзади. «Отдай это ему, Роджер! — говорила она. — Это путь к твоему успеху».

Затем картинка потускнела, и Роджер проснулся, но еще минуту у него оставалось сильное впечатление, будто Джорджина стоит рядом с ним в темноте.

Окончательно пробудившись, Роджер мог вспомнить каждый миг своего сна и внезапно осознал, что свиток пергамента содержал доказательства прав на поместье Сент-Илер.

Маркиз сказал, что, когда работа будет завершена, Роджер должен известить его об этом, где бы он ни находился. Роджер не сомневался, что маркиз имел в виду письменное сообщение, хотя и не говорил об этом прямо. Ему пришло в голову, что его не будут порицать, если он интерпретирует слова маркиза как распоряжение о личном докладе. А это означало поездку в Париж, где он увидит Атенаис.

Роджер уже перевел большую часть документов, но ему еще предстояло проанализировать их и подробно изложить все данные.

Со следующего утра Роджер полностью отказался от отдыха и развлечений, не тратя ни единого часа на охоту, фехтование, чтение энциклопедистов и мечты об Атенаис. Закрывшись в комнате на верхнем этаже, он трудился с неослабевавшей энергией час за часом, день за днем, с раннего утра до поздней ночи, покуда его зрение не затуманивалось от усталости. Роджер знал, что не сможет отправиться в Париж ни секундой раньше того момента, когда весь клубок будет распутан и его нити станут очевидными для всех. Каждая секунда, проведенная за работой, приближала его встречу с возлюбленной.

Почти семь недель Роджер упорно трудился, с неохотой делая перерывы на еду и сон, но наконец работа была закончена. Каждый документ был пронумерован и возвращен в большой сундук. В толстой папке находились указатель документов и краткое их изложение, причем с удивительной для его возраста предусмотрительностью Роджер составил два текста вместо одного. Первый текст в двадцать пять тысяч слов содержал подробную историю претензии на обладание поместьем, пестрящую генеалогическими древами, ссылками на оригинальные материалы и цитатами из них. Он предназначался для юристов, которые будут заниматься этим делом. Предвидя, что у маркиза, возможно, не окажется ни времени, ни желания продираться сквозь пространную и запутанную аргументацию, Роджер подготовил для него специальный текст с кратким и ясным изложением важнейших пунктов менее чем в две тысячи слов.

И вот 16 апреля, захватив оба текста и маленький саквояж, Роджер выехал в Париж. До первой остановки в Рене он ехал на одной из лучших лошадей маркиза, но задержался там, только чтобы перекусить, и отправился дальше в почтовой карете. Путешествуя налегке, он быстро продвигался вперед, тем более что нанять лошадей на больших дорогах не составляло труда. При обычных обстоятельствах Роджер останавливался бы на несколько часов в каждом городе, чтобы осмотреть достопримечательности, но, помня, что каждая миля приближает его к Атенаис, он задерживался только для еды, сна и смены лошадей. Так он миновал Витре, Майен, Алансон, Шартр и Рамбуйе и 21 апреля во второй половине дня въехал на зловонные и переполненные людьми улицы Парижа.

Альдегонд объяснил ему, как найти особняк Рошамбо, находившийся на улице Сент-Оноре, неподалеку от Лувра. Это было массивное, старомодное здание с башенками, балконами и верхними этажами, нависавшими над внутренним

двором.

Передав лошадь конюху, Роджер поспешил в дом, не думая ни о документах, стоивших ему стольких усилий, ни о маркизе, которому должен был их представить. Тем не менее он не осмеливался прямо спросить об Атенаис и решил, что быстрейшим способом получить о ней известия было засвидетельствовать свое почтение мадам Мари-Анже.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35