Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Литературные памятники (№1) - Дневник для Стеллы

ModernLib.Net / Классическая проза / Свифт Джонатан / Дневник для Стеллы - Чтение (стр. 51)
Автор: Свифт Джонатан
Жанр: Классическая проза
Серия: Литературные памятники

 

Загрузка...

 


О том, что никакого предварительного уговора насчет того, каким образом они отблагодарят его за услуги, не существовало, свидетельствует хотя бы история с попыткой Оксфорда (тогда еще Гарли) заплатить ему деньги. Свифт, судя по всему, считал, что коль скоро отношения строятся на основании доверия и дружбы и на него возложена столь ответственная миссия в жизни целой страны, то его высоким друзьям следует понять, что и его общественное и имущественное положение должно как-то этому соответствовать. Главное, чего он добивался, это — независимости; он не желал подачек — ни денег, ни должности капеллана при том же Оксфорде; он не хотел больше зависеть от чьих бы то ни было милостей. Надеялся, отчаивался и снова надеялся.

Еще в ноябре 1710 г., выпустив первые номера «Экзаминера», он выражает опасение, что его новые покровители, возможно, окажутся такими же благодарными, как и их предшественники; он даже и им самим говорит, что «… еще не знавал министров, которые бы хоть что-нибудь сделали для тех, кого допустили разделять свои удовольствия». Не раз повторяет он в своих письмах, что если бы мог уехать без ущерба для своего достоинства, то сделал бы это без промедления, но что возвратиться ни с чем выглядело бы уж слишком унизительно. До поры до времени у него есть убедительные доводы. Сначала он обещает вернуться к Рождеству, рассчитывая закончить тогда дело с первинами; потом — к весне следующего года, надеясь к этому времени сбыть с рук издание «Экзаминера»; потом возникает новая необходимость; он должен помочь Болинброку своим памфлетом, и он опять обещает приехать к Рождеству. Но только уже к следующему. Наконец, и оно миновало, и виги повержены, и дело с подписанием мира так или иначе продвигается к своей цели, и он ничем собственно не занят, но переносит свой отъезд на лето. Теперь он иногда по целому месяцу вовсе ничего не пишет («У меня нет ни досуга, ни настроения продолжать эти письма…»); предлогов для откладывания отъезда больше нет никаких, да и его корреспондентки, судя по всему, уже изверились.

Суть же дела состояла в том, что 5 февраля 1712 г. появилась вакансия, которая вполне бы устроила Свифта — освободился деканат Уиллса. Это позволило бы ему остаться в Англии, в Лондоне (деканат находился близ Виндзора). И хотя ровно год спустя он пишет дамам: «… я вообще ничего для себя не просил, и это истинная правда», дело обстояло не совсем так. Ему, конечно, не хотелось просить, но иного выхода не было. Вот письмо, которое он адресовал Оксфорду утром того самого дня: «Милорд, беру на себя смелость всепокорнейше уведомить вашу милость, что сегодня в час ночи преставился декан Уиллса. Я всецело вверяю свою участь на благоусмотрение вашей милости и остаюсь, милорд, с величайшим почтением покорнейшим и бесконечно обязанным слугой вашим» [Corresp., I, 288.]. Как это напоминало письмо, отправленное им 13 ноября 1709 г. лорду Галифаксу, в котором он просил (на случай, если этой зимой не умрет доктор Саут, ректорат которого в Оксфордшире Свифт надеялся получить), чтобы Галифакс и Сомерс подумали о нем в связи с епископатом в Корке, ибо тамошний епископ болен сейчас тифом. Все повторялось заново, но только тогда он писал не без шутливости, теперь у него уже не было на это сил.

Проходит почти два месяца томительного и безрезультатного ожидания; 25 марта освобождается второй деканат, а 19 июня — третий; наконец, 25 ноября освобождается епископат Херефорда, а Свифт все еще ждет решения своей участи. Он все чаще хандрит и испытывает апатию. А тем временем слухи о том, что его будто бы уже назначили деканом Уиллса, достигают Ирландии, и дамы сначала спрашивают его, так ли это, а потом и вовсе решают, что он просто хочет преподнести им сюрприз. Многие его уже поздравляют. Это превращается в пытку. Прочитав об этом в очередном ответе Стеллы, он в гневе, не дочитав письма, тотчас же вновь запечатал его. И в отношениях со своими патронами он бросается из одной крайности в другую: то начинает умышленно их избегать и пренебрежительно роняет по адресу Оксфорда: «Впрочем, я не буду обеспокоен, если он сочтет меня неучтивым», то, напротив, старается расположить их к себе поступками, вызывающими чувство неловкости. Так, он не преминул обратить внимание лорда-казначея на то, что спас ему жизнь как раз в тот день, когда родился король Вильгельм, и припоминает чрезвычайно комплиментарное четверостишие, сочиненное им год тому назад, когда Оксфорд был ранен; он пишет ему письмо, предлагая учредить Академию наподобие французской, и ловкий политический интриган и к тому времени уже запойный пьяница Оксфорд приобрел бы в таком случае репутацию покровителя словесности. Именно в это время Свифт по собственной инициативе принимается писать «Историю последних четырех лет. правления королевы», чтобы представить потомкам деяния кабинета тори в наиболее благоприятном свете, и читает Оксфорду его характеристику с тем, чтобы тот внес свои исправления, он просит Оксфорда, Болинброка, Ормонда и миссис Мэшем подарить ему свои портреты, чтобы у него были портреты всех тех, кого он действительно любит.

[Что он на самом деле думал о фаворитах («самые безобразные и злобные из всего стада» йэху, которые «лижут ноги и задницу своего господина») и королевском дворе («помойная яма»), видно из «Путешествий Гулливера». Таких характеристик в книге немало. Мы процитируем здесь лишь характеристику первого министра и представим читателю сравнить ее с личностью Гарли, как она вырисовывается постепенно в «Дневнике»: «…Первый или главный министр государства… является существом совершенно неподверженным радости и горю, любви и ненависти, жалости и гневу, по крайней мере он не проявляет никаких страстей, кроме неистовой жажды богатства, власти и титулов; он пользуется словами для самых различных целей, но только не для выражения своих мыслей; Он никогда не говорит правды, иначе как с намерением, чтобы ее приняли за ложь … Наихудшим предзнаменованием для вас бывает обещание министра, особенно когда оно подтверждается клятвой; после этого Каждый благоразумный человек удаляется и оставляет всякую надежду» (IV, 6).]

Правда, постепенно он начинал, по-видимому, понимать, что дело не только в том, что «люди не торопятся оказывать милости», но и в том, что его назначению в Англии препятствует королева, хотя в «Дневнике» об этом ни слова. Из «Дневника» мы узнаем, что он предложил Оксфорду начать выпуск монет в виде медалей с профилем королевы, той самой королевы, о которой он ранее писал, что, когда она охотится в экипаже, то смахивает на йэху. До напечатания «Гулливера» оставалось еще 15 лет, но образы отвратительных дикарей, как бы являющих человеческую природу без маски, уже возникали в его воображении и ассоциировались с королевой Англии и ее окружением.

15 сентября 1712 г. он пишет уже без обиняков: «С недели на неделю я ожидал, что в отношении моих собственных дел наконец-то будет что-то предпринято, однако и по сей день так ничего и не сделано, и я понятия не имею, когда это произойдет, и произойдет ли вообще». Он клянется, что если его обойдут при первой же открывшейся вакансии, он тотчас отсюда уедет и навсегда покончит со всякими дворами. 13 апреля 1713 г. он узнает от Льюиса, что все три деканата отданы другим, и, несмотря на это, по-прежнему остается в Лондоне. Он требует от своих патронов немедленно предоставить ему место, грозя в противном случае тотчас покинуть Англию. Теперь он готов получить место даже в Ирландии, ибо ясно видит, что дни пребывания у власти кабинета тори, полностью парализованного враждой его лидеров, сочтены, тем более, что состояние здоровья королевы с каждым днем ухудшается.

Свифт еще предпринимает последние попытки хоть как-то сгладить отношения Оксфорда и Болинброка, редактирует предстоящую речь королевы в парламенте, но прежде всего усиленно хлопочет о получении деканата св. Патрика в Дублине. Что он ради этого претерпел, читатель сам увидит из записей, сделанных Свифтом в последние дни. Ему пришлось в конце концов поступиться своей гордостью. И как раз в те дни, когда шотландские лорды, возмущенные политикой Англии в отношении их страны, потребовали расторжения унии, Свифт уезжает в Ирландию. Он торопился занять свою должность. Он уезжал, уязвленный всеми перенесенными унижениями, оставляя кабинет тори на краю гибели и все же с намерением возвратиться сюда зимой или даже осенью.

[Не потому ли он так часто пишет на страницах «Путешествий Гулливера» о неблагодарности? В Лиллипутии, например, неблагодарность рассматривается как уголовное преступление. В этой же части книги мы читаем следующие строки: «…величайшие услуги, оказываемые монархам, не в состоянии перетянуть на свою сторону чашу весов, если на другую бывает положен отказ в потворстве их страстям» (I, 5). Когда в стране Глаббдобдриб Гулливер пожелал увидеть людей, оказавших великие услуги монархам и отечеству, их имена, за исключением немногих, невозможно было найти в архивах, большинство их умерло в нищете и немилости, а остальных история оболгала (III. 8).]

На этом «Дневник» прерывается. О том, что испытывал Свифт после своего вынужденного и поспешного отъезда, прекрасно видно из его письма к Э. Ваномри от 18 июля 1713 г. (с. 436). В Дублине, где широко распространились слухи о тайных сношениях кабинета Оксфорда с претендентом, местные английские протестанты и духовенство встретили Свифта крайне враждебно. В письмах же из Лондона его просили поскорее возвратиться, поскольку торийский кабинет крайне нуждался в его услугах, и 29 августа, пробыв в Ирландии после трехлетнего отсутствия всего лишь два с половиной месяца, он вновь уехал в Англию.

9 августа он снова в Лондоне. И опять начались поездки в Виндзор, обеды то в обществе теряющего власть Оксфорда, то в обществе постепенно прибирающего ее к рукам и уже перетянувшего на свою сторону леди Мэшем Болинброка. Вскоре Свифт вступает в ожесточенную полемику с бывшим своим приятелем из лагеря вигов — Ричардом Стилем, обрушившись на него двумя своими памфлетами, в одном из которых («Общественный дух вигов») он позволил себе пренебрежительные высказывания о шотландском дворянстве, в связи с чем депутация шотландских лордов явилась к королеве с требованием разыскать и наказать автора. Палата лордов осудила памфлет, а его издатель Морфью и типограф Барбер подверглись аресту. Все, конечно, прекрасно понимали, кому принадлежит этот памфлет, но для задержания автора необходимо было формальное основание, и хотя правительство никоим образом не собиралось подвергать Свифта аресту, оно, тем не менее, вынуждено было объявить о вознаграждении в 300 фунтов тому, кто укажет автора. Взаимное ожесточение достигло кульминации.

Что оставалось делать Свифту? Участь Оксфорда легко было предвидеть, а связать свою судьбу с Болинброком было слишком рискованно. Не попрощавшись ни с тем, ни с другим и уведомив о своем местопребывании только самых близких друзей, Свифт уехал из Лондона и поселился в 50 милях в небольшой деревушке у знакомого пастора. Оттуда по письмам из Лондона он следит за последними сценами драмы, то и дело сбивающейся на фарс. 26 июля 1714 г. Оксфорд был отстранен от должности, но торжество Болинброка длилось недолго: 31 июля королева умерла, и он почти тотчас же остался не у дел. Ганноверский курфюрст, провозглашенный королем Георгом I, еще по пути в Англию посылал распоряжения, из коих было очевидно, что тори не на что надеяться. Оксфорд, правда, изображает из себя человека обиженного, демонстративно выражает радость по поводу таких перемен и посылает новому королю письмо с изъявлениями преданности, но все тщетно.

16 августа, не заезжая в Лондон, и не повидавшись ни с кем, Свифт уехал в Ирландию. Он и теперь не оставлял надежд на возвращение, не исключал возможности будущего сотрудничества с Болинброком или с Оксфордом или даже с теми из тори, кто приспособился к новому порядку вещей. Только 11 сентября он узнал об отставке Болинброка и из обстоятельств, сопровождавших это событие, понял, что теперь ему предстоит надолго, быть может навсегда, остаться в Ирландии.

Виги начинали сводить счеты. 18 марта 1715 г. Болинброк, опасаясь преследования, тайно бежал во Францию; 9 апреля был учрежден Тайный комитет во главе с Уолполом для расследования всех документов, относящихся к Утрехтскому договору; 10 июня на основании представленного этим комитетом отчета парламент обвинил Оксфорда, Болинброка и Ормонда в государственной измене, а месяц спустя Уолпол расквитался с одним из своих недавних обвинителей, заключив Оксфорда в Тауэр, откуда тот вышел лишь через два года. Ормонд тоже спасся бегством. Это был разгром, окончательный и бесповоротный. Таков был финал целого этапа в жизни Свифта. Он приехал в Англию на три-четыре месяца, а пробыл почти четыре года и возвратился в Ирландию потому, что после происшедших перемен его политической карьере в Англии пришел конец. Теперь ему предстояло, как он писал, «… с помощью привычки научиться переносить эту страну» (Ирландию. — А.И.) [Corresp., I, 375.].

Читателю «Дневника для Стеллы» невозможно не заметить того обстоятельства, что на его страницах то и дело по разному поводу проскальзывает отчетливая неприязнь автора ко всему ирландскому. У епископа Клогерского «милая ирландская забывчивость»; сестре Парнела «несколько свойственна ирландская бесцеремонность»; в другом месте он замечает: «… зимой в Лондоне нет ничего хуже, нежели полчища ваших ирландцев… впрочем, я всегда держусь от них подальше». Свифт с подчеркнутым пренебрежением относится к оценке его писаний ирландской публикой и уверяет, что вообще предпочитает обходиться без ее одобрения. Следует отметить, что такого рода неприязнь характерна не только для «Дневника». «Известия о раздорах, связанных с выборами мэра Дублина, — пишет он Кингу 13 октября 1713 г., — занимают нас ровно столько же, как если бы вы прислали нам отчет о своем маленьком сынишке, забавляющемся вишневыми косточками, и вообще самое лучшее, что может сделать ирландское правительство, — это не беспокоить нас своими делами» [Ibid., 391.]. «Поверите ли, — читаем мы в „Дневнике“, — я серьезно убежден, что если бы ДД не жили в Ирландии, то я не вспоминал бы о ее существовании и двух раз в году». Свое назначение в деканат св. Патрика он воспринимает как изгнание, как ссылку. «Газеты поведают вам, — пишет он Дайперу, — что я вновь осужден на житье в Ирландии» [Ibid., 346.].

Как ни мучительны были для него последние недели в Лондоне, как ни тяжело было ему наблюдать развал кабинета, там была жизнь, там вершились судьбы Англии и шла напряженная борьба, которая соответствовала его темпераменту и склонностям, там было где развернуться его таланту. Здесь, в Ирландии, все казалось ему провинциальным и убогим, а местные конфликты в сравнении с тем, что происходило в Лондоне, представлялись мелкими дрязгами. Но это еще не все. Ведь он добыл для ирландской церкви первины, а там почти никто не признавал его заслуг, ведь его имя так и не было официально упомянуто в связи с этим делом. Зато все прекрасно знали, что, бывший сторонник вигов, он перешел на сторону тори и был правой рукой свергнутого ныне кабинета. В парламенте и магистратах Ирландии преобладали виги (недаром Свифт с таким раздражением писал об ирландском парламенте тех лет, требуя его роспуска и выборов нового, лояльного к тори). Представители различных религиозных сект — а они составляли не меньше половины английских поселенцев в стране — ненавидели тори, потому что именно тори ввели в Ирландии Акт о присяге и преградили им путь ко всякого рода должностям, а Свифт был рьяным сторонником Акта о присяге. Наконец, все поселенцы в Ирландии — и сторонники англиканской церкви, и нонконформисты — считали, что кабинет тори готовит реставрацию Стюартов, а это было бы на руку коренному населению страны — католикам-ирландцам и во вред всем протестантам: и приверженцам англиканской церкви и диссентерам.

Но и помимо всего этого, что было ему, первому публицисту страны, делать здесь, в Ирландии, лишенной и тени политической самостоятельности? Здесь завистливо игнорировали стремительный взлет, произошедший в его судьбе, и по-прежнему числили в одном ряду с прочими писаками, а для его гордости это было непереносимо. И, кроме того, по рождению он был англичанин и никогда этого не забывал. Он, по-видимому, вполне искренно, будто заклинание, вновь и вновь твердит в «Дневнике» о своем желании уехать в Ларакор, увидеть свои ивы и кустарник, словно стараясь убедить самого себя, что именно в таком образе жизни, вдали от министров и политики, заключается счастье, но в душе прекрасно понимал, что такое счастье не для него. И жить он хотел в Англии.

Должно было пройти несколько лет очень замкнутого, сурового существования, прежде чем Свифт окончательно осознал, что отныне его судьба навсегда связана с этим островом, что и он теперь — один из этих второсортных подданных английского короля. Вот тогда-то и родилось у него желание показать своим торжествующим соперникам в Лондоне, что и там, в Ирландии, он может быть для них страшен, что и в изгнании он заставит их считаться со своим пером. Тогда-то и появились его знаменитые «Письма суконщика» (1724—1725), всколыхнувшие всю Ирландию и явившиеся важнейшей вехой национально-освободительного движения в стране. Вместе с тем не следует, конечно, упускать из вида, что, выступая в этих своих памфлетах против всякого ущемления прав ирландцев в вопросах управления, торговли, ремесел и законодательства, Свифт первоначально вел речь не о коренном населении Ирландии, а о переселившихся туда англичанах. Он недвусмысленно высказал это в письме к графу Питерборо от 28 апреля 1726 г., которое он просил передать тогдашнему премьер-министру Уолполу и в котором он по пунктам изложил свою программу урегулирования ирландских дел. Первым пунктом в нем значится следующее: «Поскольку всех людей, родившихся в Ирландии [курсив Свифта. — А.И.], называют ирландцами и обращаются с ними как с таковыми, несмотря на то, что их отцы и деды родились в Англии, а их предки завоевали Ирландию, то из этого следует всепокорнейше умозаключить, что, в соответствии с принятыми у всех других народов и в частности у греков и римлян обычаями, с ними должны обращаться таким же образом, как и с любыми подданными Британии» [Ibid., Ill, 131.].

Однако высказанным им в памфлетах «Письма суконщика» мыслям о положении жителей Ирландии суждено было постепенно приобрести куда более широкое истолкование, нежели поначалу имел в виду Свифт. Ведь в своих «Письмах суконщика» [Свифт Дж. Памфлеты, с. 118.] и других ирландских памфлетах Свифт писал о том, что английские лорды довели ирландских крестьян до полного обнищания и обрекли их на голодную смерть, о том, что все сколько-нибудь значительные гражданские и церковные должности раздаются и продаются англичанам, что ирландский парламент лишен каких бы то ни было прав и ничего не решает, а судьбу страны вершат в стенах английского парламента, наконец, что интересы Ирландии постоянно приносятся в жертву алчности и властолюбию Англии, а ее жители низведены до положения париев. Все это было справедливо (пусть в неодинаковой степени) в отношении всех категорий обитателей Ирландии: выходцев из Англии и коренных ирландцев, протестантов и католиков, вигов и тори, людей обеспеченных и бедняков. В итоге призывы и обличения Свифта привели к самому неожиданному результату — впервые в истории многострадального острова они объединили эту разнородную, охваченную постоянными раздорами и ненавистью массу людей вокруг идеи борьбы за свое достоинство, за равенство со всеми другими подданными английского короля и право быть хозяевами на своей земле. И Свифт, всегда так упорно сопротивлявшийся допуску диссентеров на государственную службу, так изобличавший происки папистов, так пренебрежительно отзывавшийся во времена, когда он писал свой «Дневник для Стеллы», о спорах в ирландском парламенте, волею судеб оказался выразителем чаяний всех слоев населения Ирландии.

В «Дневнике для Стеллы» он насмешливо уподоблял хулиганские выходки могоков на ночных улицах Лондона, полосовавших ножом лица прохожих, действиям ирландских крестьян, в порыве отчаяния подрезавших сухожилия у скота, принадлежавшего английским лендлордам, и при этом нимало не задумывался над смыслом этих действий, их причинами. В IV же части «Путешествий Гулливера» мы читаем строки, свидетельствующие о существенных переменах в позиции писателя: «… богатые пожинают плоды работы бедных, которых приходится по тысяче на одного богача, и… громадное большинство нашего народа вынуждено влачить жалкое существование, работая изо дня в день за скудную плату, чтобы меньшинство наслаждалось всеми благами жизни». Здесь нельзя не видеть влияния начатой сатириком уже в конце 1719 — начале 1720 гг. кампании в защиту прав Ирландии. Сочиняя в январе 1727 г. посмертную характеристику Стеллы, он счел необходимым включить сюда строки, которых никак нельзя себе представить в тексте «Дневника»: «Она любила Ирландию намного сильнее, нежели большинство из тех, кто обязан ей своим рождением и богатством… Тирания и несправедливость Англии в отношении этого королевства вызывала у нее негодование». Тогда, в Англии, он выступал как публицист одной партии, теперь же он выступал фактически от лица всего народа. Вот почему последующие борцы за независимость Ирландии, несмотря на все приведенные выше оговорки, имели Основание считать его человеком, способствовавшим зарождению ирландского национального самосознания и ирландским патриотом. Таков был объективный результат его последующей деятельности. Однако более обстоятельный разговор об этом периоде его жизни уже выходит за пределы нашего повествования.



* * * *

«Дневник для Стеллы» кроме всего глубоко личный документ. Нигде и никому Свифт не писал о себе с такой откровенностью, как в этих письмах к Эстер Джонсон, и едва ли где еще он выразил себя с большей полнотой. Что же представляла собой его корреспондентка? На основании каких источников, кроме «Дневника для Стеллы», мы можем судить о характере и духовном облике этой женщины, об отношениях, их связывавших? Как эти отношения развивались в последующие годы?

Письма, которые Стелла посылала в Лондон в годы создания «Дневника», Свифт, по-видимому, хранил только до своего отъезда в 1713 г. в Ирландию и об их содержании мы можем лишь догадываться по его ответам на ее отдельные вопросы и по его реакции на них. Но, кроме этого, сохранились стихи, которые он посвящал ей чаще всего по случаю ее дня рождения, а также написанная им сразу же после ее смерти характеристика или скорее, как это было принято в XVIII в., ее нравственный портрет. Он с удовольствием, даже с гордостью отмечает, что она хороша собой, но прежде всего он восхищается ее нравственным обликом, да и сама она, как он не раз повторяет в своих стихах и как мы читаем в единственном сохранившемся стихотворении, которое приписывают ей, понимает, что красота преходяща, а добродетели и ум не стареют и составляют истинную красоту человека. У нее твердые представления о чести, она рассудительна, бережлива, обходительна, гостеприимна при скромном достатке, держится с достоинством, прекрасная собеседница, обладает тактом и вкусом. Свифт отмечает, что все достоинства, которыми наделена эта прекрасная женщина, суть качества, скорее присущие мужчинам, в то время как качества, которые Свифт считает обычно присущими женщинам, — кокетство, суесловие, легкомыслие, тщеславие, страсть к нарядам и побрякушкам — ей как раз неведомы. В целом стихи и посмертная характеристика воссоздают образ женщины достойной, сдержанной, благоразумной и одновременно… несколько пресной и едва ли не ханжи.

В самом деле, что можно сказать о тридцатилетней женщине, которая преимущественно водит знакомство с лицами духовного звания, и притом вдвое старше ее, а общество женщин ее мало интересует, и если разговор заходит о семейных происшествиях, городских новостях или политике, то она переводит разговор на другую тему. О чем же она в таком случае предпочитала говорить? Да и так ли это? Ведь «Дневник» как раз свидетельствует об обратном. Судя по «Дневнику», она частенько играет в карты, не прочь побывать в гостях у миссис Уоллс и миссис Стоит, да и сам Свифт то и дело сообщает ей и занятные происшествия, и слухи и даже городские сплетни, он радуется тому, что с его помощью обе дамы стали завзятыми политиками. Одним словом, образ Стеллы, каким он рисуется на основании писем к ней Свифта, куда живее и привлекательней, нежели тот, который дан в характеристике-эпитафии; в последней скорее подчеркнуто представлены все те качества, которые Свифт сам более всего ценил в людях и которые он предпочитал видеть в женщинах. [Любопытные суждения на этот счет содержатся в книге: Dam's H. Stella. A gentlewoman of the Eighteenth century. N. Y., 1942.] Конечно, необходимо учитывать, при каких обстоятельствах и в каком душевном состоянии он писал этот ее нравственный портрет. Но, помимо прочего, по доброй ли воле она была окружена духовными лицами? Ведь это был его круг, и ей, незамужней женщине, коль скоро она не желала себя скомпрометировать и дать повод для пересудов, коль скоро она хотела быть рядом с ним, невольно приходилось проводить свой досуг в их обществе. У нее не было другого выбора. И для того, чтобы импонировать этим почтенным прелатам, ей, возможно, волей-неволей приходилось вести себя с несвойственной обычно такому возрасту сдержанностью, которая постепенно стала привычной. Вот почему и те, кто знал ее, и первые биографы Свифта, подчеркивают, что она вела себя с достоинством, и говорят о ней с неизменным уважением.

Каковы были отношения Свифта и Стеллы? Почти каждая страница «Дневника» свидетельствует об искренней, глубокой привязанности к ней Свифта. Достаточно уже одного того, что он пишет ей (преимущественно ей, хотя адресует письма Дингли и обращается к ним обеим и хотя они пишут ему обе, — но Дингли существует для соблюдения приличий, — а Свифт соблюдает их неукоснительно, — для посторонних глаз, которым, возможно, попадут эти письма) несколько лет подряд каждый день. Он тревожится о ее здоровье, озабочен ее материальными делами (он регулярно выплачивает обеим дамам определенную сумму), входит во все подробности их повседневного быта; он счастлив, когда узнает из их писем, что они здоровы и благополучны, твердит, что может быть счастливым только с ними, что мир и покой только там, где они, и что он добивается для себя места получше единственно с целью обеспечить им безбедное существование. А сколько ласковых словечек, прозвищ и шуток он рассыпает в своих письмах, как он сам становится ребячлив (едва ли кто в Лондоне мог тогда себе представить, что человек, перо которого приводит в трепет самых влиятельных людей страны, способен так забавляться) и каким удивительным языком начинает с ними изъясняться, — словно ребенок, коверкающий слова. Только ли это память о тех днях, когда Стелла была ребенком и когда шутить с ней на таком языке было естественно? А может быть, этот детский лепет помогает Свифту сохранить в их отношениях определенную дистанцию и деликатно внушить ей, что она для него по-прежнему ребенок, о котором надо заботиться, которого надо опекать, хотя она уже прекрасная молодая женщина; он любит ее, любуется и гордится ею, как любуются своим детищем; он и теперь поправляет ее ошибки в правописании, продолжает руководить ее чтением и пр. и пр. Это привязанность и, если угодно, любовь старшего друга и наставника, но не больше, и он отнюдь не случайно роняет фразу: «Ведь МД, да будет вам известно, не принадлежат к женскому полу» (10 ноября 1710 г.); иных отношений он явно не ищет и не представляет себе.

Они никогда не живут под одной крышей; если он уезжал в Англию, они обычно переселялись в целях экономии в его дублинскую квартиру, если же он находился в Ларакоре, они поселялись по соседству, например, в семье священника Раймонда. Согласно ряду свидетельств, Свифт никогда не оставался со Стеллой наедине, их встречи неизменно происходили в присутствии третьих лиц; чаще всего болтливой, суетливой, недалекой и эгоистичной компаньонки Дингли (так в сущности характеризует ее Свифт в адресованных ей стихах). [Биограф сатирика Дин Свифт писал, что общество Дингли, находившейся при Стелле неотлучно и ничего собой не представлявшей ни в каком отношении, делало ее уединенную жизнь еще более тягостной (Swift Deane. An Essay upon the Life. Writings and Character of dr. J. Swift. London, 1755, p. 90).] Таковы были, по-видимому, условия, раз и навсегда установленные Свифтом и принятые Стеллой, а он умел диктовать условия и определять дистанцию в отношениях с людьми. Чего же ради эта умная и независимая в своих суждениях красивая женщина приняла такие условия? Только из почтения и привязанности к своему бывшему воспитателю? Из благодарности за его заботы? Почему она осталась незамужней? В 1704 г. ей сделал предложение член совета Тринити-колледжа Уильям Тиздал, давний знакомый Свифта, который бывал в доме обеих дам. Свифт находился тогда в Лондоне, и Тиздал счел своим долгом уведомить его о своих намерениях, спрашивая его совета, одобрения и даже отчасти согласия, как у человека, опекавшего Стеллу и, возможно, имевшего собственные виды на этот счет. В своем ответе от 20 апреля 1704 г. Свифт одобряет выбор Тиздала и пишет, что если бы средства и склонности позволили ему самому сделать такой шаг, то из всех женщин на свете он тоже выбрал бы Стеллу; что его, Свифта, расположение к ней не должно служить препятствием; у него, правда, были возражения в связи с имущественным положением Тиздала, но поскольку мать Стеллы их отклонила, то он не видит более причин противиться этому браку — ведь замужество считается столь благоприятным и необходимым обстоятельством для женщины, а «время лишает девственницу ее привлекательности в глазах всех людей, кроме моих» [Corresp., I 44—46]. Из этого следует, что Свифт как будто предоставил Стелле самой решать свою судьбу. Что он говорил ей по этому поводу — неизвестно, но — под его ли влиянием, по собственному ли нерасположению к этому браку или потому, что она лелеяла другую надежду — соединить свою судьбу со Свифтом, Стелла ответила отказом. В 1706 г. Тиздал женился на другой. Однако с тех пор Свифт не упускал случая, чтобы уязвить или унизить в глазах Стеллы ее бывшего поклонника.

Ранние биографы писателя сходятся на том, что Стелла любила Свифта и надеялась стать его женой. Более того, первый из них — Джон Бойл граф Оррери, сын одного из собратьев Свифта по клубу и зять его приятельницы — леди Оркни (оба они часю упоминаются в «Дневнике»), опубликовавший «Заметки о жизни и сочинениях доктора Джонатана Свифта», даже прямо утверждает, что Стелла будто бы состояла в тайном браке со Свифтом и что венчал их в 1716 г.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66