Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тай-Пэн

ModernLib.Net / Историческая проза / Клавелл Джеймс / Тай-Пэн - Чтение (стр. 30)
Автор: Клавелл Джеймс
Жанр: Историческая проза

 

 


— Это в высшей степени любезно с вашей стороны. Нас всего пятеро: я сам и четверо слуг. Они могут спать где угодно.

— Я позабочусь, чтобы им нашлось место. А, благодарю вас, — сказал Струан стюарду, наполнившему его пустой бокал. — У вас четырехмачтовый бриг?

— Трех.

— Я сам предпочитаю трехмачтовики. Они гораздо послушнее в открытом море. И рифы на парусах брать легче. Ваш несет брамсели и бом-брамсели?

— Кажется, там достаточно парусов, мистер Струан. Как бы они ни назывались.

Струан уловил короткое, в долю секунды колебание перед ответом и понял, что Сергеев моряк. Да, но с какой стати ему это скрывать?

— Я слышал, ближневосточный кризис наконец-то разрешен, — сказал Сергеев, меняя тему.

— Действительно, — ответил Лонгстафф. — Известие об этом прибыло сюда с пакетботом.

— Большая удача. Франция проявила редкое благоразумие, отказавшись от своей воинственной позиции.

— Значение Дарданелл для Британии очевидно, — кивнул Лонгстафф. — Поддержание мира там послужит на благо всем нам.

— Жаль, что Франция и Пруссия, видимо, уверили себя в обратном. Да и Габсбурги тоже. Британия и Россия — традиционные союзники, и их интересы во многом совпадают. Я рад, что в будущем нам предстоит более тесное сотрудничество.

— Да, — вежливо согласился Лонгстафф. — Конечно, Париж очень близко от Лондона.

— Ну разве не достойно сожаления го, что этот славный город постоянно оказывается под пятой самых несуразных правителей? — подосадовал Сергеев. — Прекрасный народ, прекрасный. И, однако, все его вожди неизменно преисполнены самого губительного тщеславия и жаждут, как видно, только одного — разодрать мир в клочья.

— Крупнейшая проблема нашего времени, ваше высочество. Европа, и как обуздать тщеславие ее властителей. Конечно, в Британии мы, по счастью, имеем парламент, и британскую мощь уже не бросают в бой по прихоти одного человека.

— Согласен. Это великий и славный эксперимент, отвечающий превосходным качествам вашей державы, сэр. Но он подходит не для всех стран. Кажется, еще древние греки пришли к выводу, что наиболее совершенной формой правления является благонамеренная диктатура, нет? Власть одного человека?

— Благонамеренная, да. Но при этом выборная. Не диктатура по божественному праву.

— Кто возьмется утверждать, с абсолютной уверенностью, что божественного права не существует?

— О, ваше высочество, — ответил Лонгстафф, — никто не ставит под сомнение существование Бога. Речь идет лишь о праве короля делать, что он пожелает и когда пожелает, не спросив мнения народа. История Англии знает длинную череду «божественных» монархов, которые, как выяснилось впоследствии, отнюдь не были непогрешимы. Народу очень трудно переносить ошибки правителей. Вы не находите? Столь многим приходится расплачиваться за них своей кровью.

Сергеев весело хмыкнул.

— Мне очень нравится юмор англичан. — Он взглянул на Струана: — Вы, кажется, шотландец, мистер Струан?

— Да. Британец. В наши времена уже не существует разницы между шотландцами и англичанами. — Он сделал глоток вина. — Мы устали красть их коров и овец. Решили, что уж лучше сразу украсть всю страну. Поэтому оставили Шотландию и перебрались на юг.

Все дружно рассмеялись и выпили еще. Лонгсгаффа забавляло то, что Монсей, выбитый из колеи грубоватым добродушием Струана, не проронил за столом ни слова.

— А что думаете по этому поводу вы, мистер Струан? — спросил Сергеев. — Могли бы вы управлять «Благородным Домом», имея под рукой «парламент», с которым постоянно приходится бороться?

— Нет, ваше высочество. Но я вовлекаю в конфликт — в соперничество — с другими торговцами только компанию. Я рискую только собой и своим торговым домом. А не жизнью других людей.

— И, однако, сейчас у вас война с Китаем. Именно потому, что язычники набрались безрассудства мешать вашей торговле. Разве это не так?

— Отчасти. Разумеется, решение объявить войну едва ли было моим.

— О, конечно. Я говорю о том, что вы один имеете исключительное право управлять крупным торговым концерном и что это действенный способ добиться успеха. Власть одного. Это разумно для компании, флота, страны.

— Пожалуй. При условии, что вы действительно добиваетесь успеха, — ответил Струан, сводя все к шутке. Затем добавил уже серьезно: — Возможно, в настоящем парламентская система и не подходит для России — и некоторых других стран, — но я убежден, что земля никогда не будет жить в мире, пока все народы не примут английскую парламентскую систему, пока каждый человек не получит право голоса и пока кто-то один будет распоряжаться судьбой целого государства — по божественному ли праву или по праву, дарованному ему глупым голосованием глупых избирателей.

— Согласен, — кивнул Сергеев. — Ваше предположение верно. Но в нем есть один большой недостаток. Вы подразумеваете просвещенное население земли, когда каждый получает образование наравне со всеми и, как и все, преуспевает, что, конечно же, невозможно, не так ли? Вам следовало бы проехать по России, чтобы увидеть своими глазами, насколько это невозможно. И вы совершенно не принимаете в расчет национальные чувства и различия в вере. Если бы вы добавили «пока все народы не станут христианскими», тогда, возможно, вы. были бы правы. Но как вы представляете себе французского католика, живущего в согласии с английским протестантом? Или русскую ортодоксальную церковь — с испанскими иезуитами? Или всех их вместе взятых — с ордами мусульманских нехристей, а тех в свою очередь — с несчастными евреями, а тех — с идолопоклонниками и язычниками?

Струан сделал глубокий вдох.

— Я рад, что вы задали этот вопрос, — сказал он и решительно умолк.

— Я вижу, впереди нас ждет много интересных бесед, — с легкостью подхватил разговор Лонгстафф. — Чай, ваше высочество? Через час назначен боксерский поединок. Если вы не слишком утомлены дорогой, возможно вы захотите посмотреть его. Бой обещает быть весьма захватывающим. Флот против армии.

— О, с большой охотой, ваше превосходительство. На кого вы ставите в этой схватке? Я поставлю на противную сторону.

— Гинея — на флот.

— Идет.

После обеда был подан чай и сигары, и через некоторое время Монсей проводил великого князя на пакетбот. Лонгстафф отпустил стюардов.

— Я думаю, один из наших фрегатов должен немедленно нанести «случайный» визит в Сингапур, — сказал он Струану.

— Я подумал о том же, Уилл. Он моряк, я в этом уверен.

— Да. Это вы тонко разыграли, Дирк. — Лонгстафф покрутил в руках чашку. — И он производит впечатление на редкость хитрого и осмотрительного человека. Такой, вероятно, будет крайне осторожен в отношении всякого рода официальных бумаг.

— Я пришел к тому же выводу.

— Я с удовольствием вспоминаю о времени, проведенном в Санкт-Петербурге. За исключением долгих часов учебы. Мне пришлось учиться читать и писать по-русски, помимо, разумеется, занятий французским. Русский — очень трудный язык.

Струан налил чаю им обоим.

— Вас ведь никогда не привлекали боксерские поединки, не правда ли, Уилл?

— Нет, не привлекали. Думаю, я просто провожу его на берег и вернусь назад. Спокойно вздремну в одиночестве. — Лонгстафф сухо рассмеялся: — Подготовлюсь к вечерним празднествам, ну?

Струан поднялся.

— А я должен поразмыслить над тем, как мне со своей стороны вернее заронить в его душу семена обеспокоенности, чтобы увидеть потом дружные всходы.

Пока стюарды убирали со стола, Лонгстафф лениво разглядывал темные чайные листья на дне своей чашки.

— Нет, — произнес он, показывая жестом, чтобы и чашку, и чайник ему оставили. — И проследите, чтобы меня не беспокоили. Зайдите ко мне через час.

— Слушаюсь, сэр.

Он подавил зевок, в каюте стало тихо, и приятные мысли неспешной чередой потянулись в его голове. Чес-с-слово, это замечательно, что Сергеев здесь. Теперь можно немного насладиться жизнью. Поупражняться в парировании и нанесении уколов в тонкой дипломатической беседе. Исследовать ум этого русского — вот чем непременно следует заняться. Забыть на время нескончаемые заботы колонии, этих чертовых торговцев и проклятого императора с его языческим отребьем, черт бы побрал всю эту шайку разбойников.

Он прошел в свою личную каюту и удобно улегся на постель, закинув руки за голову. Как это там Дирк сказал? Ах да, семена обеспокоенности. Это он удачно выразился. Какие же семена можем мы посеять? Сдержанно-мрачные намеки на могущество Китая? На неисчислимость его жителей? На то, что правительство Ее Величества может аннексировать всю страну в случае вмешательства любой из держав? На сложности торговли опиумом? Чаем?

Над его головой раздался топот ног: сменялась вахта; на палубе начал репетицию оркестр морской пехоты. Он снова зевнул и удовлетворенно закрыл глаза. Нет ничего лучше, чем короткий сон после обеда, сказал он себе. Благодарение Господу, я джентльмен — не приходится ковыряться в земле, сажая настоящие семена, как какому-нибудь вонючему крестьянину или грязному фермеру. Черт, ты только вообрази себе — работать руками весь день! Сажать всякую всячину, потом выращивать. Кругом навоз хлюпает. От одной мысли обо всем этом в дрожь бросает. Сеять семена в дипломатии не в пример важнее, и это действительно работа для джентльмена Так, на чем я там остановился? Ах да. Чай. Жизнь, наверное, была просто невыносимой до того, как у нас появился чай. Абсолютно несносной. Не могу понять, как люди вообще могли существовать без чая. Жаль, что он не растет в Англии. Это избавило бы нас от многих хлопот.

— Господи милосердный! — вырвалось у него, и он, выпрямившись, сел на постели. — Чай! Ну конечно же, чай! Сколько лет он был у тебя под самым носом, а ты даже не замечал его! Ты гений! — Он пришел в такое возбуждение от только что зародившейся мысли, что вскочил с койки и станцевал джигу. Облегчившись в ночную вазу, он вернулся в главную каюту и сел за рабочий стол, чувствуя, как колотится сердце. Теперь ты знаешь способ, как положить конец этому британо-китайскому кошмару, заключавшемуся в шаткости сложившегося баланса чай-серебро-опиум. Ты знаешь, говорил он себе, потрясенный и изумленный простотой и гениальностью той идеи, которую подсказала ему прощальная шутка Струана.

— О Боже мой, Дирк, — произнес он вслух, фыркнув от смеха, — если бы ты только знал. Ты своими руками перерубил сук, на котором сидишь вместе со всеми Китайскими торговцами. Подарив Британии славу, а мне — Бессмертие!

Да, именно так. Однако тебе лучше держать язык за зубами, предостерег он себя. У стен есть уши.

Идея была удивительно проста: уничтожить монополию Китая на чай. Купить, выпросить или украсть — разумеется, под большим секретом — тонну семян чайного куста. Тайком перевезти их в Индию. Там можно найти десятки районов, где чай будет прекрасно расти. Десятки. И еще при моей жизни у нас появятся богатейшие плантации — мы станем выращивать свой собственный чай на своей земле. Обеспечив себя чаем, мы больше не будем нуждаться ни в серебре, ни в опиуме, чтобы расплатиться за него с китайцами. Прибыль, от торговли индийским чаем быстро уравняется, а потом превысит и вдвое, и втрое прибыль от продажи индийского опиума, так что тут мы ничего не теряем. Мы будем выращивать лучший чай в мире и будем продавать его всему миру. Короне от этого прямая выгода, ибо доходы от чая возрастут фантастически: ведь мы, вне всякого сомнения, будем выращивать его и дешевле, и лучше — британский подход, сметка и все такое! — а цена у нашего чая будет ниже, чем у китайских сортов. И, кроме этого, мы поднимем свой моральный престиж в глазах всего мира, положив конец торговле опиумом. Проклятые контрабандисты окажутся не у дел, ибо, лишив их этого чертова зелья, какой пользы можно от них ожидать; поэтому опиум мы сможем объявить вне закона. Индия от этого выигрывает невероятно. Китай тоже выигрывает, потому что прекратится контрабандный ввоз опиума, а свой чай китайцы и так прекрасно потребляют.

А ты, Уильям Лонгстафф — единственный человек, который в состоянии осуществить этот план — ты удостоишься великих почестей. При самом скромном везении — герцогский титул, предложенный благодарным парламентом, ибо ты и только ты разрешишь неразрешимое.

Но кому я могу доверять настолько, чтобы поручить достать семена чая? И как уговорить китайцев продать их? Они, разумеется, сразу же догадаются о последствиях. И кому доверить перевозку семян? Ни к одному торговцу обратиться нельзя — стоит им только заподозрить что-нибудь подобное, как они тут же мне все испортят! И как теперь привлечь на свою сторону вице-короля Индии, чтобы он не присвоил себе всю заслугу в этом деле?

Глава 5

Когда два соперника и их секунданты поднялись на ринг, устроенный рядом с флагштоком на Глессинг Пойнте, вся огромная масса зрителей замолчала, затаив дыхание.

Оба бойца были шести футов роста — огромные парни немногим старше двадцати лет с суровыми лицами. Голова у каждого была гладко выбрита, чтобы противники не смогли схватить друг друга за волосы. И когда они сняли свои грубые рубахи, все увидели одинаково могучие торсы с буграми стальных мускулов и на спинах у обоих старые шрамы, оставленные плеткой-девятихвосткой. Противники были достойны друг друга, и каждый понимал, что ставка высока. Адмирал и генерал лично проследили за отбором бойцов и предупредили их, что ждут только победы. Честь целого вида вооруженных сил легла на их плечи и вместе с нею все сбережения их товарищей. Победитель мог рассчитывать на завидное будущее. Для побежденного будущего не будет вообще.

Генри Харди Хиббс пролез под единственным канатом и встал в центре ринга, где мелом был отмечен квадратный ярд.

— Ваше превосходительство, ваше высочество, милорды и ваши милости, — начал он. — Бой до победы. В этом углу — боцман Джем Грам от королевского флота…

Раздался гром приветственных криков из толпы моряков с восточной стороны ринга и свист и улюлюканье из плотных рядов английских и индийских солдат с западной. Лонгстафф, великий князь, адмирал и генерал сидели в креслах на почетных местах у северной стороны, их окружал караул отборных морских пехотинцев, застывших с бесстрастными лицами. За спиной великого князя стояли два его телохранителя в ливреях, вооруженные и настороженно посматривающие по сторонам. Струан, Брок, Купер, Тиллман, Робб, Торт и все тай-пэны сидели у южной стороны ринга. Позади них теснились торговцы рангом пониже, а также морские и армейские офицеры — все они энергично работали локтями, чтобы пробиться поближе. А поодаль с каждой минутой росла толпа китайцев, высыпавших на берег из лачуг Тай Пинь Шана, они весело переговаривались между собой, смеялись и ждали.

— А в этом углу — представляющий армию Ее Величества сержант Билл Тинкер…

И вновь голос его потонул в буре криков. Хиббс воздел руки, и его грязный сюртук отделился от шарообразною брюшка. Когда подбадривания и насмешка стихли, он выкрикнул:

— Лондонские правила для призовых схваток: каждый раунд кончается с падением одного из участников; перерыв между раундами тридцать секунд, и после гонга дается еще восемь секунд на то, чтобы боец вышел к черте и встал у нее; удары ногами, головой и ниже пояса запрещаются, а также тычки пальцем в глаз. Тот, кто не выйдет из своего угла или чьи секунданты выбросят полотенце, считается побежденным.

Он с важным видом сделал знак секундантам, которые осмотрели кулаки соперников, чтобы убедиться, что они смазаны соком грецкого ореха, как то полагалось, и в них не спрятан камень, а потом проверили, чтобы на подошвах их бойцовских ботинок было не больше трех положенных шипов.

— А теперь пожмите руки, и да победит сильнейший!

Боксеры вышли на центр ринга. Их плечи подрагивали от едва сдерживаемого нетерпения, брюшные мышцы напряглись и стали твердыми, как камень, ноздри раздувались… в нос каждому ударил тяжелый кислый запах пота соперника.

Они встали на линию и коснулись рук друг друга. Затем сжали гранитные кулаки и замерли в напряженном ожидании, все их рефлексы обострились до предела.

Хиббс и секунданты нырнули под канат и оставили ринг.

— Ваше высочество? — сказал Лонгстафф, предоставляя честь Сергееву.

Великий князь встал с кресла и подошел к корабельному колоколу, установленному рядом с рингом. Он сильно ударил в него, и режущий уши звон прокатился по пляжу.

Едва лишь раздался звук колокола, боксеры на ринге заработали кулаками. Их ноги — носки строго на линии — словно вросли в землю, похожие на корни могучих дубов. Костяшки кулака Грама врезались в лицо Тинкера, оставив за собой кровавый рубец, а кулак Тинкера яростно влип в живот Грама. Они беспрерывно молотили друг друга, подстегиваемые ревом голосов, а также своей собственной злобой и ненавистью. Их бой был лишен всякого искусства, ни один даже не пытался уклониться от ударов.

Восемь минут спустя их тела сплошь покрывали багровые синяки, лица были в крови. У обоих были сломаны носы, костяшки пальцев ободрались и осклизли от пота и крови. Противники жадно ловили ртом воздух, их груди вздымались, как кузнечные мехи, рты у обоих наполнились кровью. На девятой минуте Тинкер обрушил на боцмана чудовищный хук правой, который попал Граму в горло и повалил его. Раздались радостные крики солдат и громкие проклятия матросов. Грам вскочил на ноги вне себя от гнева и боли и бросился на своего врага, забыв, что первый раунд закончился, забыв обо всем на свете, кроме того, что он должен убить этого дьявола. Он обхватил Тинкера за шею, и в следующий миг оба бойца, сцепившись, уже пинали друг друга ногами и выдавливали глаза, а армия вопила: «Неправильный удар!» Секунданты бросились на ринг и попытались растащить дерущихся. Между солдатами и матросами, а также их офицерами едва не началась потасовка.

— Клянусь Господом, — прокричал Глессинг, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Этот ублюдок ткнул нашего человека пальцем в глаз!

— А кто затеял всю эту свару, клянусь Богом? Раунд-то закончился! — вспылил майор Тернбул, положив руку на эфес сабли. Этот подтянутый тридцатипятилетний офицер был главным магистратом Гонконга. — Вы, значит, думаете, что если вас назначили начальником гавани, это сразу дает вам право прикрывать запрещенный удар?

— Нет, клянусь Богом! Но только не пытайтесь привнести все величие вашей должности в неофициальные дела. — Глессинг повернулся к нему спиной и начал протискиваться через толпу.

— Хэллоу, Кулум!

— Хэллоу, Джордж. Отличный бой, не правда ли?

— Ты видел, как этот ублюдок ткнул нашего человека пальцем в глаз?

— По-моему, и его глазу тоже досталось, разве нет?

— Не в этом дело, клянусь Богом!

В этот момент полминуты истекли, и бойцы вновь бросились друг на друга.

Второй и третий раунды были почти такими же длинными, как первый, и зрители знали, что ни один человек не в состоянии долго выносить такую пытку. В четвертом раунде размашистый хук левой достал сержанта пониже уха, и он рухнул на парусину. Звякнул колокол, и секунданты подхватили своего подопечного. Через безжалостно короткие полминуты отдыха солдат встал на линию, обрушил на матроса град ударов, потом обхватил его за грудь и со страшной силой швырнул наземь. Затем снова в угол. Следующие короткие тридцать секунд. — и опять в бой.

Раунд за раундом. Выигрывая по числу падений, проигрывая по числу падений.

В пятнадцатом раунде кулак Тинкера дотянулся до сломанного носа Грама. В голове боцмана полыхнул взрыв, ослепив его, он закричал от боли и в панике бешено замолотил руками. Его левый кулак попал в цель, взгляд на мгновение очистился, и он увидел, что его противник раскрылся и тупо топчется на месте, услышал заполнивший весь мир рев голосов, радостных и негодующих, услышал его совсем рядом и при этом словно издалека. Грам выбросил вперед свой правый кулак, стиснув его так, как никогда еще не стискивал. Он увидел, как этот кулак врезался в живот сержанта. Его левая пошла сбоку, обрушилась на лицо противника, и он почувствовал, как какая-то маленькая косточка в его руке вдруг хрустнула, и потом перед ним уже никого не стало. В который раз до него долетело ненавистное звяканье колокола, чьи-то руки подхватили его, кто-то сунул в его разбитый рот горлышко бутылки, он глубоко глотнул обжигающую жидкость, тут же изверг ее обратно, только уже красную от крови, и прохрипел: «Какой раунд, приятель?», и кто-то ответил ему: «Девятнадцатый», и он поднялся на ноги, чтобы еще раз дотащиться до линии, где его опять будет ждать противник, причиняющий ему дикую боль, убивающий его, а он должен выстоять и победить или умереть.

— Здорово дерутся, а, Дирк? — проревел Брок, перекрывая общий шум.

— Да.

— Может, передумаешь и поставишь-таки?

— Нет, спасибо, Тайлер, — ответил ему Струан, преклоняясь в душе перед мужеством бойцов. Оба находились на пределе своих сил, оба были зверски избиты. Левая рука Грама почти не служила ему, у Тинкера заплыли оба глаза, и он едва мог видеть. — Не хотел бы я встретиться с одним из них на ринге, клянусь Богом!

— Да, в храбрости они никому не уступят! — Брок рассмеялся, показав сломанные коричневые зубы. — Кто выиграет бой?

— Выбирай сам. Но готов поспорить, что они не сдадутся до конца, и выброшенных полотенец мы сегодня не увидим.

— Это верно, клянусь Богом!

— Двадцать четвертый раунд, — нараспев объявил Хиббс, и бойцы тяжело шагнули к центру ринга, с трудом переставляя будто налитые свинцом ноги, и возобновили схватку. На ногах их удерживала единственно сила воли. Тинкер нанес левой чудовищный удар, который свалил бы быка, но его кулак скользнул по плечу Грама, и сержант поскользнулся и упал. Флот восторженно закричал, а армия зарычала в бешенстве, когда секунданты отнесли солдата в его угол. Тридцать секунд истекли, и армия, затаив дыхание, наблюдала, как Тинкер ухватился за канат и начал поднимайся на ноги. Вены у него на шее вздулись от напряжения, но он все-таки поднялся и, пошатываясь, вернулся на линию.

Струан почувствовал на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидел великого князя, который знаком подозвал его к себе. Он начал проталкиваться к нему вокруг ринга, напряженно размышляя, сумел ли Орлов, которого он послал «помочь» переезду великого князя на плавучий склад, перехитрить слуг и обнаружил ли он какие-нибудь интересные бумаги.

— Вы выбрали победителя, мистер Струан? — спросил Сергеев.

— Нет, ваше высочество. — Струан посмотрел на адмирала и генерала. — Оба бойца делают честь вашим родам войск, джентльмены.

— Боец от флота полон мужества, клянусь Богом, замечательно, — добродушно произнес генерал, — но, я думаю, у нашего человека хватит сил выстоять.

— Нет. Наш боец будет тем парнем, который выйдет на линию последним. Но, клянусь Богом, ваш сержант хорош, милорд. Он сделает честь любому командиру.

— Почему бы вам не присоединиться к нам, мистер Струан? — предложил Сергеев, показывая на свободное кресло. — Возможно, вы могли бы объяснить мне некоторые тонкости призовой схватки?

— С вашего позволения, джентльмены, — вежливо проговорил Струан, садясь в кресло. — А где же его превосходительство?

— Он рано ушел, клянусь Богом, — ответил генерал. — Что-то связанное с депешами. Колокол прозвонил снова. Сергеев неуютно пошевелился в кресле.

— А каково наибольшее количество раундов, отмечавшееся за один поединок?

— Я видел бой Берка с Бирном в тридцать третьем году, — коротко сказал адмирал. — Девяносто девять раундов. Клянусь кровью Христовой, это была королевская схватка. Фантастическое мужество! Бирн потом скончался от полученных ударов. Но он так и не сдался.

— Ни один из этих двух тоже не сдастся… они оба так избиты, что уже ничего не соображают, — сказал Струан. — С нашей стороны было бы неразумно дожидаться, когда умрет один из них — или оба, — как вы считаете, джентльмены?

— Остановить бой? — недоверчиво спросил князь.

— Суть поединка состоит в том, чтобы испытать силу и мужество двух человек, поставив их лицом к лицу, — продолжал Струан. — Они оба одинаково сильны и одинаково храбры. По-моему, оба доказали, что не зря были выбраны для такой схватки.

— Но тогда у вас не будет победителя. Это, конечно же, несправедливо, слабовольно и ничего не доказывает.

— Несправедливо убивать мужественного человека, да, — спокойно возразил Струан. — Только мужество позволяет им еще держаться на ногах. — Он повернулся к остальным: — В конце концов, они оба англичане. Сохраните их для настоящего врага.

Неожиданный взрыв радостных криков отвлек адмирала и генерала, но не Сергеева.

— Это звучит почти как вызов, мисгер Струан, — сказал он, улыбаясь с убийственным спокойствием.

— Нет, ваше высочество, — любезно ответил Струан, — это просто факт. Мы уважаем мужество, но в данном случае победа менее важна, чем сохранение их человеческого достоинства.

— Что скажете, адмирал? — Рутледж-Корнхилл повернул голову в его сторону. — В словах Струана есть свой смысл, а? Какой у нас теперь раунд? Тридцать пятый?

— Тридцать шестой, — ответил Струан.

— Скажем, мы ограничим схватку пятьюдесятью. Кто-то из них должен упасть до того времени — невозможно столько продержаться на ногах. Но если они оба смогут встать на линию в пятьдесят первом раунде, мы бросаем полотенца вместе, идет? Объявим поединок ничейным. Хиббс может огласить это решение.

— Я согласен. Но ваш человек столько не протянет.

— Еще сотня гиней на то, что протянет, клянусь Богом!

— Идет!

— Хотите пари, мистер Струан? — предложил князь, когда адмирал и генерал сердито отвернулись и замахали Хиббсу: — Называйте сумму и выбирайте бойца.

— Вы наш гость, ваше высочество, поэтому выбирать первым — ваша привилегия. Если, только вас устроит заклад: один вопрос — проигравший ответит на него сегодня вечером в частной беседе. Искренне, как перед Богом.

— Что за вопрос? — медленно спросил Сергеев.

— Любой вопрос, который захочет задать победитель.

Великий князь испытывал огромное искушение принять вызов, с другой стороны, его пыл охлаждали серьезные опасения. Риск был непомерно велик, но ему казалось, что игра стоит свеч. Он очень многое хотел бы узнать от Тай-Пэна «Благородного Дома».

— Идет!

— Кто ваш боец?

Сергеев без промедления указал на боцмана Грама.

— Я поставлю свою честь на него! — И он тут же закричал моряку: — Прикончи его, клянусь Богом!

Раунды шли один за другим. Сорок третий. Сорок четвертый. Сорок пятый. Сорок шестой. Сорок седьмой. Сорок восьмой Сорок девятый. Теперь уже и зрители обессилели почти так же, как сами участники схватки.

Наконец солдат упал. Он рухнул, как подрубленный дуб, и звук его падения далеко разнесся по пляжу. Боцман, пьяный от боли, все еще слепо размахивал руками, безуспешно отыскивая противника. Потом упал и он, оставшись лежать так же неподвижно. Секунданты оттащили бойцов каждого в свой угол, тридцать секунд миновали, и армия во всю глотку закричала своему человеку, чтобы он вставал, а генерал колотил ладонью по парусине ринга и с раскрасневшимся лицом взывал к Тинкеру: «Вставай, ну, ради Бога, вставай, парень!» Адмирал побагровел, когда Грам заставил себя подняться, и, шатаясь, встал в своем углу. «На линию, парень, давай на линию!» Струан подбадривал сержанта, а великий князь во весь голос, путая английские слова с русскими и французскими, кричал матросу, чтобы тот шел к линии в центре ринга.

Каждый из боксеров знал, что его противник побежден. Оба кое-как дотащились до линии и стояли там, раскачиваясь, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Наконец оба подняли руки и попытались нанести удар. Но силы окончательно покинули их. Оба упали.

Последний раунд.

Толпа безумствовала, потому что было совершенно очевидно, что ни один из бойцов не сможет через полминуты оставить свой угол и вернуться на линию.

Звякнул колокол, и над пляжем повисла пронзительная тишина. Противники с трудом поднялись на ноги, уцепились за канат и, шатаясь, стояли каждый в своем углу. Моряк всхлипнул и сделал первый мучительный шаг к линии. Потом, после целой вечности, во время которой все следили за ним, затаив дыхание, другой. Солдат все еще стоял в своем углу, дрожа, раскачиваясь, едва не падая. Но вот его нога, описав высокую дугу, передвинулась вперед, и раздался сумасшедший рев: понукания, подбадривания, просьбы, молитвы, проклятия — все слилось в один общий ураган человеческих страстей, когда оба соперника стали дюйм за дюймом продвигаться к цели. Вдруг солдат беспомощно покачнулся, едва не потерял равновесие, и генерала чуть было не хватил удар. В следующую секунду моряка, как пьяного, повело в сторону, и вот уже адмирал закрыл глаза и зашептал молитву, по лицу его струился пот.

Пляж превратился в ад кромешный, когда оба бойца встали на линию и полотенца полетели через канат. И только когда на ринге началось столпотворение, и люди запрыгали вокруг них, соперники по-настоящему поняли, что схватка закончена. И только тогда позволили они себе погрузиться с головой в пучину кошмарной боли, не представляя, кто из них победитель, кто побежденный, сон это или явь, живы они или мертвы — зная только одно: они сделали все, что могли.

— Клянусь бородой святого Петра, — произнес великий князь. Он охрип и говорил с трудом, его одежда взмокла от пота. — Вот это был поединок!..

Струан, тоже покрытый потом и обессилевший, вытащил плоскую фляжку и подал ее князю. Сергеев запрокинул голову и сделал большой глоток рома. Струан выпил вслед за ним и передал фляжку адмиралу, который протянул ее генералу, и они вместе опорожнили ее.

— Кровь господня, — хрипел Струан. — Кровь господня.

Глава 6

Солнце уже опустилось ниже гор. но гавань еще купалась в золотистом свете. А Сам отняла бинокль от глаз и встревоженно засеменила к дому от потайного отверстия в стене сада. Она пробежала между грудами камней и огромными кучами земли, которые скоро станут настоящим садом, и торопливо проникла через дверь в гостиную.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57