Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Другая история Московского царства

ModernLib.Net / История / Калюжный Дмитрий Витальевич, Кеслер Ярослав Аркадьевич / Другая история Московского царства - Чтение (стр. 23)
Авторы: Калюжный Дмитрий Витальевич,
Кеслер Ярослав Аркадьевич
Жанр: История

 

 


Даты жизни и биографические подробности погребённых в Вознесенском монастыре цариц хорошо известны, у трёх из них были дети, тогда как по отношению к другим, не удостоившимся погребения в Москве «жёнам», этого утверждать нельзя. То, что они упоминаются в летописях или мемуарах, даже не может свидетельствовать о том, что они в действительности существовали!

Теперь перейдём к одному из основных, но самых безосновательных обвинений, предъявляемых к царю: обвинению в беспрецедентной «кровожадности» и массовых убийствах. Кандидат исторических наук Н. Скуратов в статье «Иван Грозный – взгляд на время царствования с точки зрения укрепления государства Российского» пишет:

«Обычному, несведущему в истории человеку, который не прочь иногда посмотреть кино и почитать газету, может показаться, что опричники Иоанна Грозного перебили половину населения страны. Между тем число жертв политических репрессий 50-летнего царствования хорошо известно по достоверным историческим источникам. Подавляющее большинство погибших названо в них поимённо… Казнённые принадлежали к высшим сословиям и были виновны во вполне реальных, а не в мифических заговорах и изменах… Почти все они ранее бывали прощаемы под крестоцеловальные клятвы, то есть являлись клятвопреступниками, политическими рецидивистами».

Такой же точки зрения придерживаются историк Р. Г. Скрынников и владыка Иоанн (Снычёв). И тот, и другой указывают, что за пятьдесят лет правления Ивана Грозного к смертной казни были приговорены четыре–пять тысяч человек. Но людей казнили по действующему закону, а в таком случае нельзя обвинять правителя государства в вынесении смертного приговора. Казнили преступников, и не надо делать вид, что речь идёт о невинно пострадавших.

Приведём цитату из первого послания Иоанна Грозного изменнику Курбскому (1564):

«…Когда мы встречаем людей, свободных от этих недостатков, которые служат честно и не забывают… порученной службы, то мы награждаем их великим жалованьем; те же, которые, как я сказал, оказывают противодействие, приемлют казнь по своей вине. А как в других странах карают злодеев, сам увидишь: там не по-здешнему! Это вы утвердили дьявольский обычай любить изменников; а в других странах изменников не любят: казнят их и тем усиливаются.

Мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали, если же ты говоришь об изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят. А что мы якобы облыгаем православных [следует библейская цитата, уподобляющая Курбского глухому аспиду], то, если уж я облыгаю [клевещу], от кого же тогда ждать истины? Что же, изменник, по твоему дьявольскому мнению, что бы они ни сделали, их и обличить нельзя? А облыгать мне их для чего? Из желания ли власти моих подданных, или их худого рубища, или чтобы пожирать их? Не смеха ли достойна твоя выдумка? Чтобы охотиться на зайцев, нужно множество псов, чтобы побеждать врагов – множество воинов; кто же, имея разум, будет зря казнить своих подданных!..»

Во времена Ивана IV Грозного смертной казнью карали за: убийство, изнасилование, содомию, похищение людей, поджог жилого дома с людьми, ограбление храма, государственную измену. Для сравнения: при царе Алексее Михайловиче казнью карались уже восемьдесят видов преступлений, а при Петре I – более ста двадцати!

Для количественных сравнений сообщим, что при проведении реформы П. А. Столыпина за 8 месяцев 1906 года по решениям военно-полевых судов было казнено 1102 человека, более 137 в месяц. А за полсотни лет Иоанновой власти казнено то ли 4, то ли 5 тысяч человек; возьмём по максимуму, и простейшей расчёт покажет, что на 1 месяц едва находится восемь казнённых на всю страну. И вот, Иван IV тиран и деспот, а Столыпин сегодня – икона для наших либералов.

Каждый смертный приговор при Грозном выносился только в Москве и утверждался лично царём. Для доставки в Москву на царский суд преступников, обвиняемых в тяжких преступлениях, был создан специальный институт приставов. Смертный приговор князьям и боярам утверждался Боярской Думой. Суд в XVI веке вёлся по иным, чем в наше время законам, но это были государственные законы и суд, а не произвол деспота.

В других государствах именно в это время, в XVI веке совершались действительно чудовищные беззакония, с ведома или по прямому указанию правительств. В 1572 году во время Варфоломеевской ночи во Франции было перебито (за одну ночь!) больше людей, чем за всё время правления Грозного в России, – только за то, что они исповедовали другую религию. В Германии, при подавлении крестьянского восстания 1525 года казнили более 100 тысяч человек. Герцог Альба уничтожил при взятии Антверпена 8 тысяч и в Гарлеме 20 тысяч человек, а всего в Нидерландах испанцы убили около 100 тысяч.

А вот в Англии казнили «по закону». В конце XV века был принят закон о бродяжничестве, по которому человека, если его в третий раз задержат где-нибудь на дороге, и он не может доказать, что имеет свой дом, вешали. Затем начались так называемые огораживания: выяснилось, что в Англии невыгодно сеять хлеб, гораздо дешевле покупать его во Франции, а в Англии выгоднее на этих землях выращивать овец. Крестьян принялись сгонять, и превращать поля в овечьи пастбища. Естественно, появилось огромное количество бродяг. Вместо того, чтобы их трудоустроить, людей просто повесили; было повешено 72 тысячи человек. Этот закон принял парламент, то есть избранники народа, и получается, что король Генрих VIII как бы ни в чём не виноват, хотя он мог бы наложить вето.

В России ничего подобного не было, но в Европе символом деспотизма сделали нашего царя Ивана IV Васильевича.

Вадим Кожинов пишет: «…И в русском, и в равной мере западном сознании Иван Грозный предстаёт как ни с кем не сравнимый, уникальный тиран и палач… Сей приговор почему-то никак не колеблет тот факт, что количество западноевропейских казней тех времён превышает русские на два порядка, в сто раз; при таком превышении, если воспользоваться популярной в своё время упрощённой гегельянской формулой, «количество переходит в качество», и зловещий лик Ивана Грозного должен был вроде бы совершенно померкнуть рядом с чудовищными ликами Филиппа II, Генриха VIII и Карла IX. Но этого не происходит. Почему? Кто повинен в таком возведении Ивана IV в высший ранг ультратирана и сверхпалача?..»

А между тем, фактические итоги его царствования весьма значительны и для страны полезны. За 51 год его правления:

1. Прирост территории вдвое, с 2,8 млн. кв. км до 5,4 млн. кв. км. Присоединены царства Казанское, Астраханское, Сибирское, а также Нагайское и часть Северного Кавказа. Россия стала размером больше всей остальной Европы. Основано 155 городов и крепостей.

2. Прирост населения составил 30–50%.

3. Проведена реформа судопроизводства.

4. Введена всеобщая выборность местной администрации по желанию населения административной единицы.

5. Поднималась промышленность, быстро развивалась международная торговля: с Англией, с Персией и Средней Азией.

6. Построено по распоряжению царя 40 церквей и 60 монастырей.

7. Создана государственная почта, основано около 300 почтовых станций.

В духовной и культурной жизни правление Ивана Грозного также привело ко многим весьма полезным новшествам: положено начало регулярному созыву Земских соборов; прошёл Стоглавый Собор; созданы Четьи Минеи святого митрополита Макария. Положено начало книгопечатанию, созданы две типографии, собрана книжная сокровищница царя. Центрами книжности оставались монастыри и архиерейские дома, где имелись большие библиотеки, но был придан государственный характер летописанию, появился «Лицевой свод». Создана сеть общеобразовательных школ; развивались искусство и зодчество. В конце XVI века Москву охраняли и первоклассные стены, и первоклассная артиллерия.

И всё это – несмотря на многочисленные войны и двадцатилетнюю борьбу с европейскими странами, поддерживавшими Польшу, Литву и Швецию в их войне против России. Ватикан, Франция, Германия, Валахия, Турция, Крым, Дания, Венгрия помогали врагам России кто деньгами, кто солдатами, кто дипломатическими интригами.

Иван Грозный оставил после себя мощное государство и армию, что позволило его наследникам одержать победу в войне со Швецией и выставлять в поле пятисоттысячное войско (в 1598 году). В разорённом безумным правителем государстве такое невозможно!

Уместно вспомнить слова Л. Н. Толстого, приведённые в его записных книжках (от 4 апреля 1870 года):

«Читаю историю Соловьёва. Всё, по истории этой, было безобразие в допетровской России: жестокость, грабёж, правёж, грубость, глупость, неуменье ничего сделать… Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвели великое, единое государство? Уж это одно доказывает, что не правительство производило историю. Но кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто производил то, что разоряли? Кто и как кормил хлебом весь этот народ? Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил чёрных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную, кто сделал, что Богдан Хмельницкий передался России, а не Турции и Польше?..»

Здесь бы и закончить Толстому, но он сказал ещё несколько слов:

«Народ живёт, и в числе отправлений народной жизни есть необходимость людей разоряющих, грабящих, роскошествующих и куражущихся. И это правители – несчастные, долженствующие отречься от всего человеческого…»

Конечно, были и грабившие, и роскошествующие. Но Иоанн IV?..

Гипноз писаной истории велик!

Местничество

Одной из важнейших структур, зубчики которой цепляли и двигали колёса ВСЕХ остальных структур государственной машины и вообще общественной жизни, было местничество. Происходит название от слова место (за столом сюзерена и на службе). В исторической науке местничество принято характеризовать, как систему феодальной иерархии в Русском государстве в XV—XVII веках, регулировавшую служебные отношения между членами служилых фамилий. Это в целом верно, однако незаслуженно забыто, что вся система распространилась в мире от Византийской (Ромейской, Римской) империи, и после её развала сохранялась отнюдь не только в России, но и в Турции, и в большинстве стран Европы и Азии. Даже так называемая «демократия» зародилась в Англии не абы где и почему, а в среде высших классов именно в замену местничества.

Со времён Иоанна III, когда служебные князья вошли в состав московского боярства, превратившись в служилых вотчинников и помещиков, началось формирование избранной правительственной знати. По разрядам высшие должности государственного управления заняли служилые князья, и среди них остались лишь две-три первостепенные фамилии московских бояр, Кошкиных или Вельяминовых-Воронцовых. Несколько ниже оказались другие старинные московские боярские роды и второстепенные князья. Княжата расстанавливаются в известном иерархическом порядке по качеству столов, на которых сидели их предки: потомки князей, занимавших старшие столы удельных княжеств Ростовского, Ярославского или Тверского, стояли выше тех, предки которых пришли в Москву с младших удельных столов. Боярские роды размещаются по древности службы рода московским государям. Ко времени Иоанна IV местничество сложилось в крепкую систему, регулируемую законодательными определениями; споры по этому вопросу разбирали сам царь и Боярская дума.

Иерархия, установившаяся между двумя лицами, передавалась по наследству их нисходящему потомству и боковым родственникам. Простейший случай местнического спора представляет древнейшее из дошедших до нас местнических дел – спор В. Ф. Сабурова с Г. П. Заболоцким на великокняжеском пиру Иоанна III. Заболоцкий не согласился сесть за столом ниже Сабурова. Тогда Сабуров бил челом государю, основывая своё старшинство на том, что отец его, Фёдор Сабуров, был выше отца Заболоцкого. Притязание Сабурова на старшинство было признано основательным, и бояре выдали ему правую грамоту на Заболоцкого.

Но государь не мог возвысить какой-либо род пожалованием княжеского титула или другим наследственным отличием. Назначение лица на высшую должность, получение им звания ближнего боярина не изменяло местнического отношения сановника и его родичей к другим знатным фамилиям. Высокая должность и высокий чин не делали более родовитыми ни лицо, пожалованное этим чином, ни его потомков и родственников: «За службу жалует государь поместьем и деньгами, но не отечеством». Должность и чин, пожалование государя, сами по себе ничего не значили в местническом счёте.

Служилый человек довольно равнодушно относился к должности; он ревниво следил только за своими отношениями к другим по должности. Боярин согласился бы ехать товарищем (заместителем) воеводы во второстепенный город, если только воеводой назначался человек, ниже которого он мог быть по местническому счёту. Но он не принял бы назначения товарищем воеводы в один из главнейших городов, если первый воевода был ниже его одним или двумя местами.

Личные заслуги не влияли на местнический распорядок так же, как заслуги предков; значение имела только родовитость. В 1616 году князь Ф. Волконский, человек неродословный, местничаясь с боярином П. П. Головиным, ссылался не на своих предков, но на свои личные заслуги, личную службу, говоря, что ему по своей службе обидно быть меньше боярина Головина. Этот довод с местнической точки зрения не имел никакого значения, и был решительно отвергнут боярами-судьями, разбиравшими дело.

Распорядок мог измениться лишь от изменившегося взаимного отношения лиц по службе; потому и отказывались родовитые идти на должности, более низкие, чем у равного по месту. Так, Приимков согласился однажды на такие условия. В дальнейшем князь Долгорукий выиграл свой спор о месте с ним на том основании, что на совместной службе он занимал более высокую должность, а Приимков не протестовал. Победил аргумент: «я хочу быть тебя больше, потому что полтретья года (два с половиной года) был я в Юрьеве у больших ворот, а ты не бил челом, бывши у меньших (ворот)».

Местнические счёты осложнялись тем обстоятельством, что взаимное отношение двух лиц передавалось не безразлично всем им родственникам, но только родственникам, соответственно близким к ним в порядке родового старшинства. Местничество возникало большей частью не между родами: местничались отдельные лица, местничался ряд членов одного рода, в порядке родового старшинства, с рядом членов другого рода. Два представителя соперничающих фамилий должны были выяснить своё отношение к своим родоначальникам; их взаимное отношение могло быть приравнено к взаимоотношению предков только тогда, когда каждый из них отстоял от этих предков на равное число мест в порядке старшинства.

Если Волынский был признан равным Колычёву, то отсюда не следовало, что все члены рода Волынского были безразлично равны родичам Колычёва; члены этих двух родов были равны только соответственно своему старшинству среди родичей. Старший сын Волынского был равен старшему сыну Колычёва; но так как в своём роде он был меньше своего отца, то он был и вне своего рода меньше лица, равного его отцу. Младший брат Волынского был равен младшему брату Колычёва, но он был меньше на одно место старшего представителя рода Колычёвых. При строгом применении начал местничества младший родич виднейшей фамилии мог стоять ниже старшего члена более низкого рода.

Установившееся местническое соотношение двух лиц повторялось в каждом следующем поколении между соответствующими членами родов. Если младшее поколение одного рода временно становилось ниже старшего поколения другого, равного рода, то, когда выступало на сцену младшее поколение этого последнего, временно возобладавшего рода, нарушенное равновесие снова восстанавливалось.

Правда, строгий местнический счёт не был необходим в тех случаях, когда сталкивались между собою представители знатнейшего рода, занимавшего долгое время первые места, с членами второстепенного или упавшего рода. Некоторые фамилии стояли так высоко над другими, что и объясняться было незачем.

Местничество закрывало доступ новым родам в среду известных фамилий. Родословная знать, по замечанию Ключевского, не раздвигалась, когда к ней приходили новые люди. Все места были распределены; пришельцам оставались места с самого края, ниже родословных людей. Родные царицы, незнатного происхождения, пожалованные в бояре, по свидетельству Котошихина, не ходили в Думу и не бывали на обедах царя; им негде было там сесть: «под иными боярами сидеть стыдно, а выше не уметь, потому что породою невысоки».

Все члены каждого рода были связаны между собой: возвышение одного члена соответственно повышало значение всех родичей, возвышало весь род, как обособленное целое, хотя и составленное из родовых звеньев неравного значения. Понижение в местническом счёте одного родича понижало младших членов рода. Поэтому все родичи местничавшихся лиц принимали участие в споре, выступая в защиту своей родовой чести.

Местнические столкновения, или стычки, весьма часто возникали на торжественных обедах за царским столом. Сидение за столом по известному порядку мест наглядно обнаруживало местническую иерархию лиц. Котошихин рассказывает:

«Когда у царя бывает стол на властей и бояр, и бояре учнут садиться за стол по чину своему, – то иные из бояр, ведая с кем в породе своей ровность, под тем человеком садиться не учнут». Чтобы не начинать спора, такие приглашённые спешат получить разрешение уехать домой под каким-либо предлогом. Если же царь прикажет сидеть за столом под кем доведётся, боярин, считающий себя обиженным, «учнет бити челом, что ему ниже того боярина сидети не мочно, потому что он родом с ним ровен, или и честнее, и на службе и за столом преж того род их с тем родом, под которым велят сидеть, не бывал; и такого (челобитчика) царь велит посадити сильно, и он посадити себя не даст и того боярина безчестит и лает; а как его посадят сильно и он под ним не сидит же и выбивается из-за стола вон, и его не пущают и разговаривают, чтоб он царя не приводил на гнев и был послушен; и он просит, «хотя де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть», и спустится под стол; и царь укажет его вывести вон и послать в тюрьму, или до указу к себе на очи пущати не велит».

Такое ослушание воле государя из-за места за столом может показаться странным спором по ничтожному поводу. Но по понятиям того времени, кто один раз сел за царским столом ниже своего соперника, тот на всю последующую свою служебную карьеру определял своё отношение к этому сопернику, признавал себя и весь свой род более низким по отечеству. Известное место за столом определяло последующие служебные назначения лица, совместные с членами соперничающего рода.

Бояре противились воле государя, навлекали на себя опалу, сидели в тюремном заключении, жертвовали существенными материальными интересами, но… отказывались из-за местничества ехать на какое-либо воеводское кормление, жертвовали всем, чтобы отстоять высокое место своего рода и не принять невместного назначения.

В первые годы правления Иоанна IV, годы напряжённой законодательной деятельностью, выпущено было несколько важных указов, касавшихся местничества. Эти указы не ограничивали его, а упорядочивали. Указом, или Уложением, 1550 года служащим в полках княжатам, дворянам и детям боярским запрещено было местничаться с воеводами, начальниками полков. Служба «больших дворян» под начальством меньших по отечеству воевод не должна была приниматься в расчёт, в случае занятия ими должности воеводы: «а впредь случится кому из тех дворян больших самим быть в воеводах, тогда счёт дать и быть им в воеводах, по своему отечеству; а наперёд того, хотя и бывали с которыми воеводами с меньшими на службе, и тем дворянам с теми воеводами в счёте в своём отечестве порухи нет».

Вместе с тем установлены были правила для местничества полковых воевод между собой, ибо споры о местах крайне затрудняли выбор лиц на должности воевод. Первые воеводы считались местами не только с первыми же, или большими воеводами других полков, но и со вторыми воеводами высших полков. Вторые воеводы всех пяти полков местничались как со своими прямыми начальниками, так и с воеводами, первыми и вторыми, других полков. Указом 1550 года первый воевода большого полка был объявлен стоящим выше всех других воевод. Первые воеводы трёх следующих по значению полков: правой руки, передового и сторожевого, – признаны были равными между собой; воевода полка левой руки – меньше воеводы правой руки, но он не меньше воевод передового и сторожевого полков.

Не считая местничества всех воевод с первым воеводой большого полка, одному только воеводе левой руки предоставлено было считаться местом с воеводой полка правой руки. Затем всем вторым воеводам запрещено было считаться с первыми воеводами других полков: «кто с кем в одном полку послан, тот того и меньше, а с другими (первыми воеводами) без мест». Вторые воеводы полков правой руки и других признавались меньше второго воеводы большого полка, но не могли местничаться между собою; а второй воевода левой руки был, кроме того, меньше одного лишь второго воеводы правой руки.

Этот указ не нарушал оснований местничества, а только ограничивал поле возникновения местнических столкновений. В одной из дошедших до нас редакций указа прямо было подтверждено, что государь «прибирает воевод, рассуждая их отечество», и сообразуясь с тем, кто может «ратный обычай содержати».

Но при всей чёткости указ 1550 года при последующих местничествах часто не соблюдался. Обычный счёт всех пяти полков в последовательном порядке старшинства (большой, правая рука, передовой, сторожевой, левая рука) брал верх над законом, и само правительство иногда держалось этого счёта при решении местнических споров.

Особенно яркий пример стойкого неповиновения распоряжениям правительства, нарушавшим обычное право местничества, представляет князь Андрей Голицын в его неоднократно возобновлявшихся спорах с князем Тимофеем Трубецким. В 1588 году, в марте, царь Феодор Иоаннович, формируя полки, которые должны были стоять в Туле для охраны от крымских людей, назначил воеводою в главный, большой полк князя Трубецкого, а во второй по значению полк, передовой – князя Андрея Голицына. Князь Голицын отказался принять это назначение, считая унизительным быть ниже князя Трубецкого, и «бил челом в отечестве» на этого князя. Государь отказал в судебном разбирательстве спора, «не велел Андрею Голицыну дати счёту», сославшись на то, «что князь Андрей бывал со князем Тимофеем (Трубецким) преж того» и на то, что ранее, в немецком походе 1579 года даже старший брат князя Андрея Голицына был меньше боярина князя Тимофея Трубецкого. Князь Голицын не удовлетворился таким решением без обычной, обстоятельной проверки прав обеих сторон на боярском суде и не поехал на службу в полк.

Тогда государь велел силой отвезти его на службу с приставом, но князь, привезённый под конвоем на место сбора полка, отказался принять полковые списки. За это вторичное ослушание он был посажен в тюрьму, сидел в тюрьме две недели, но списков всё-таки не взял. Тогда государь уступил его упорству, велел выпустить из тюрьмы и отпустить со службы.

Спор Голицына с Трубецким на этом не кончился; осенью того же года он добился суда в отечестве с Трубецким, но, по всей вероятности, был обвинён, так как в марте следующего года опять назначен был воеводой передового полка в Тулу, «для приходу крымского царя», в то время, как воеводой большого полка по-прежнему был его соперник князь Трубецкой. Голицын и тут упорствовал, настаивал на своём старшинстве, «не хотя быть в меньших у князя Трубецкого», и отказался от командования полком под предлогом болезни.

Иоанн Грозный сознавал вред местничества, что видно из его слов на Стоглавом соборе 1551 года: «Как приехали к Казани, (в 1550), и с кем кого не пошлют на которое дело, ино всякий разместничается на всякой посылке и на всяком деле, и в том у нас везде бывает дело некрепко; и отселе куды кого с кем посылаю без мест по прежнему приговору, без кручины и без вражды промеж себя никоторое дело не минёт, и в тех местах (местничестве) всякому делу помешка бывает».

Тем не менее, царь не только не решался на отмену местничества ни в годы, ближайшие к Стоглавому собору, ни в позднейшее время опричнины и гонения княжат, но даже, напротив, постоянно признавал местнические притязания бояр, не обнаруживая принципиального противодействия им. Иоанн никогда не карал бояр и князей за местническое ослушание так, как он карал их за действительную или мнимую измену.

Для защиты военных интересов государства от влияния местничества Иоанн чаще других государей прибегал к решительному средству: объявлению службы невместною на тот или иной поход. Когда государь объявлял «быть без мест», то это значило, что то или иное взаимоотношение воевод не будет служить примером для последующих их совместных служб, так что они могли, не кручинясь, принять невместное для себя назначение.

Знание правил местничества важно для понимания как последующих событий Смуты, так и некоторых «таинственных» поступков самого Иоанна Грозного. Ведь совершенно очевидно, что подобные «местнические» правила действовали и в отношениях между государями! Но слой государей узок, и сведений об их местничестве мало.

Школьные учебники сообщают учащимся, что после отмены опричнины «царь устроил новое, теперь уже совсем фарсовое разделение страны и общества, вновь сопровождавшееся „перебором людишек“. Великим князем (Всея Руси) он провозгласил крещёного Чингизида Симеона Бекбулатовича (царского титула он не получил), а себе отвёл позицию московского удельного князя. Впрочем, уже через год Симеон получает в удел Тверь…» При Борисе Годунове Симеон оказался в опале, при Дмитрии I – пострижен в монахи.

Что стоит за этой историей? Симеон Бекбулатович (? – 1616) – касимовский хан, то есть лицо владетельное, родовитое. Однако степень его родовитости ни в каких учебниках не указывается; принято считать, что хан он мелкий, ничего собою не представляющий. Но ведь в местнической иерархии и не надо из себя ничего представлять. И вот Иоанн, объявлявший самого себя потомком римских императоров, и с большим пиететом относящийся к местничеству, добровольно возвышает над собою какого-то мелкого хана! Могло ли это произойти без должных оснований?.. Думается нам, что нет, а потому обратим внимание читателя на то, что и в первой половине XVII века касимовские цари и царевичи по местническому счёту были выше даже английского короля! (См. Вельяминов-Зернов, «Исследования о касимовских царях и царевичах», СПб, т. III, 1864.)

Всё это добавляет красок в наше понимание событий средневековья. Знаменитая Орда была местнической организацией мировых владык, возникшей на основе Византийской (Ромейской, Римской) империи. Пересмотр традиционной хронологии позволяет найти «древнеримских» императоров среди высших византийских иерархов. У них, конечно, были дети, которые в новой хронологической сетке вполне могут оказаться среди руководителей государств и Восточной, и Западной Европы. А уж как эти руководители местничались между собой, можно судить только по косвенным данным.

При этом, правда, нельзя забывать, что дипломатический протокол вносил в правила свои коррективы. Так, московский посольский обычай XVI века предусматривал превосходство крымских ханов над самими «государями Всея Руси»! (См. Л. А. Юзефович. Русский посольский обычай XVI в. // Вопросы истории, 1977, № 8).

Иоанн местнические правила уважал, и отменять не стал: наоборот, создал для их лучшего применения письменные законы. Однако местничество мешало привлекать на службу неродовитых, но талантливых людей. Чтобы решить эту проблему, Иоанн – впрочем, так делали и его дед и отец, – проводил на высшие места невысоких по отечеству людей, вопреки притязаниям бояр, создав для этого институт дьяков. При нём возвысился ряд дельцов, дворян и дьяков, малородословных или совсем неродословных: Адашёвы, Сукины, Черемисиновы, Щелкаловы и другие.

Князь Курбский упрекает Иоанна за то, что он верит «писарям, которых избирает не от шляхетства, а от поповичей и простого всенародства». Ещё резче порицает новые порядки другой московский выходец в Литву, Тетерин. «Есть у великого князя, – писал он в Москву к Морозову, – новые верники, дьяки, половиною его кормят, а большую себе берут; их отцы вашим и в холопство не годились, а теперь не только землёю, но и головами вашими торгуют».

Если новые люди, опытные приказные деятели были дворянского происхождения, как Адашёв или печатник Олферьев, их вводили в Думу думными дворянами и за долгую, полезную службу возвышали в окольничие. Если это были дьяки, они вступали в Думу думными дьяками и потом поднимались в думные дворяне и даже в окольничие, как было с известным дьяком Посольского приказа Василием Щелкаловым. «Рядом с аристократией породы, родословной книги, – говорит Ключевский, – становится знать приказной службы и государевой милости».

Как трудно было проникать новым родам в среду высшей знати, показывает пример постепенного возвышения над другими родами Годуновых. А ведь ему покровительствовал сам Иоанн Грозный! При каждом назначении Бориса Годунова на более высокое место, лица, выше которых он становился, искали на нём «своего отечества», отказываясь принимать более низкие, сравнительно с ним, назначения. Ни на кого не встречается столько челобитий, как на Годуновых, Бориса и его родичей. Годуновы повсюду были оправлены, благодаря энергичной поддержке Иоанна, который в этих случаях, как предполагает Валуёв, решал споры в пользу Годуновых не без нарушения обычных правил местничества.

Сам Борис Годунов, став царём, в свою очередь, таким же образом возвышал своего любимца Петра Басманова из не особенно знатного рода. Как прежде на Годуновых, так теперь на Басманова возникают беспрестанные челобитья царю от князей Черкасских, Салтыковых, Татевых. Однако при отсутствии высшего по родовитости, всеми признанного властного иерарха, какими были прежние цари из рюриковичей, самые родовитые люди России не желали терпеть выше себя и самого Бориса Годунова.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35