Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Осада Азова

ModernLib.Net / Историческая проза / Мирошниченко Григорий Ильич / Осада Азова - Чтение (стр. 11)
Автор: Мирошниченко Григорий Ильич
Жанр: Историческая проза

 

 


– Не ведаю, – сказал Лихачев.

– Проведай… А ты как думаешь, Томила?

– Царь-батюшка, сегодня ли, завтра ли, но, по моему разумению, быть под Азовом войне великой…

– И я в той думе пребываю, – сказал царь, укладываясь в постель. – Быть войне. Еще что?

– Атаман Михайло Татаринов просит оказать царскую милость донскому атаману Микифору Половневу, который ныне бездомно и голодно живет на Москве. На бою с татарами он был ранен. Раненого Микифора взяли в полон в турскую землю. Из полона Микифор побежал в немецкую землю, в Венецию и был во многих разных странах. За выход из полона, государь, и за раны, и за сукно ему дано только пять рублев. То государево жалованье, живучи на Москве, проел, а ружья, государь, у него, Микифора, нет, против твоего, государева, недруга биться нечем. Ехать ему к войску на Дон не с чем. Пожалуй, царь, Микифора и отпусти его на Дон.

– Пожалуй, поверстай и отпусти Микифора на Дон.

– Дозволь и мне, царь-батюшка, без челобитной просить твоей милости, – смело сказал Томила.

– Проси.

– Для твоих скорых государевых вестей у меня, холопа твоего, на Усть-Деркулях пал конь. Коня я того покинул в степи. Цена коню шесть рублев.

– Ты малое просишь, – сказал царь. – Проси больше…

– Не смею. И того хватит.

– Выписать. Да, кроме того, выписать в дар пятьдесят рублев. Отдать с моей конюшни серого коня, дать англицкого сукна, да бархатный кафтан, да его валуйской невесте… Как звать ее?

– Евдокиюшка! – сказал Томила.

– На платье от меня и царицы Евдокиюшке.

– Великий государь! – захлебнувшись от счастья, сказал Томила, широко раскрыв глаза. – Милостивый государь, праведный, век благодарен буду. И на службу мою верную всегда надейся.

– Надеюсь!

Царь повелительно сказал Федору Лихачеву:

– Напиши-ка от нас царскую грамоту донским казакам с похвалою за их содействие к переходу ногайских мурз в наше подданство; напиши о назначении мурзам царского жалованья. И чтоб в грамоте непременно было сказано, что мы, великий государь, вас, атаманов и казаков, за вашу службу, что вы нам служите и ногайских мурз и улусных их людей к нашей царской милости призываете, жалуем, похваляем и хотим вас держать в нашем царском внимании. Вы доброе дело делали: перевозили их, суда покупали, и свою братью, казаков, перевозить посылали, давали им есть и пить в хорошую почесть, собирая со своей братии, казаков, деньги, покупали запасы, и вино, и быков, и баранов, и мед, и неводы рыбу ловить. Насильства никакого над ними не чинили. Мы, великий государь, по нашему указу за то велим торговым людям со всех городов ходить к вам безо всякой зацепки… Грамоту на Дон повезет Томила Бобырев. Жалованье наше царское в восемь тысяч рублев отвезет тоже он, И он же скажет там, чтоб к нам прислали лучшего ата­мана вскоре за хлебными запасами, за порохом и свинцом.

Царь повелел еще Федору Лихачеву собрать запасы хлеба, послать в дар войску Донскому с Воронежа новые суда для промысла на море. И велел еще царь Томиле Бобыреву, чтоб на Дону по-прежнему промышляли всем своим радением воинские вести и слали их в Москву почасту и немедля, днем и ночью, сухим и водным путем.

На Валуйки воеводе Федору Ивановичу Голенищеву-Кутузову была послана царская грамота об отправке на Дон Томилы Бобырева, везущего грамоту, чтоб он, воевода, дал ему в провожатые человека и отправил Бобырева обратно в Москву по возвращении с Дона.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Султан Амурат в этот день находился в особом расположении чувств. Сегодня ему исполнилось тридцать лет. И чем же встречал он эту великую годовщину?

Впереди непокорный Багдад. Крепкие стены города, круглые башни с бойницами неподатливы. За ними в высоту, к голубому небу, вздымались острыми длинными иглами белые минареты. Багдад – великий и древний персидский торговый город. Не счесть в нем богатств, привезенных сюда со всех сторон Азии: из Мосула, Кабула, Мекки, Исфагани, Дамаска.

Белый, нарядный, сказочный! Возле него султан Амурат застрял надолго и положил уже две трети своего стотысячного отборного войска. Сколько погибло здесь спахов и янычар! Войска султана уже несколько раз ходили на штурм этой неприступной крепости, днем и ночью били по ней из тяжелых пушек, а стены Багдада не поддавались, стояли, как скалы, незыблемыми. И это все больше тревожило султана. Уйти из-под Багдада значит навлечь на себя неслыханный позор, оказаться ничтожеством перед всем миром. Военачальники султана опозорили уже его перед всеми странами Европы и Азии, отдав донским казакам могучий Азов. А теперь новый позор и огорчение: к сданному Азову присоединится невзятый Багдад!

Аллах! Что делать султану?! Уже не одному военачальнику султан снял голову за нерешительность, медлительность, нерасторопность, приговаривая: «Ангелы простерли руки, чтобы принять Гуссейна, так как султан Амурах за нерадение Гуссейна повелел прекратить его земное существование».

Султан казнил вчера перед своим шатром персидского певца, который проник в турецкий лагерь для добычи военных вестей в пользу шаха. Казнил и долго сидел перед казненным, думал, пощипывая пальцами свои горячие уши. Персидский старец в рваной одежде пел персидские и турецкие песни о страданиях народа. А из песен складывалось, что настанет наконец такое время, когда от стен Багдада, как и от стен Азова, штормовой, разъяренный ветер унесет вместе с пылью войско турецкое и бросит его вместе с султаном в бурлящее Черное море у самых стен Стамбула. Султан поймет тогда, како­вы люди и стены Багдада!

Обезглавив старца, султан велел на могиле его выписать затейливо цветистые слова:

«О Сеид! Сладко пели соловьи в рощах твоей родины. Мы слушали их затаив дыхание. Когда ты, закрыв глаза, пел, слезы текли из глаз наших… А когда мы узнали, что ты пел песни о непокорном Багдаде… в пользу твоего народа, тончайшая струна твоей жизни слишком натянулась в райской песне и, оборвавшись, взлетела к подножию милостивого аллаха…»

Три дня тому назад султан казнил красивую персиян­ку, которую захватили у главных ворот Багдада. Ей было семнадцать лет. Хороша была персиянка Айше, тонка и почти прозрачна, черна волосами и большими глазами. Голос у нее был звучный и дивный, взор строгий. Султан Амурат хотел ее ласки, но Айше не сдавалась. Она решила умереть. Гордый султан вспылил, когда ему донесли, что Айше четырежды тайно выходила из Багдада и, побыв украдкой в турецком стане, возвращалась в осажденный город с дорогими вестями.

Султан казнил ее и сказал, простерев руки к небу:

– Аллах! На скрижалях судьбы моей написано было, что самый прелестный цветок благоухал в цветнике жизни – Айше, и я должен был сорвать его на семнадцатой весне. Но этого не случилось. Аллах! Зачем ты наказал меня так безжалостно? Коран разрешает каждому мусульманину иметь четыре жены, держать невольниц сколько захочет. Но этой невольницей ты не удостоил меня…

Айше! Она помутила его разум своей лучезарной красотой, своей тонкой нежностью… Он не мог забыть ее и все думал, думал о ней…

Несколько дней назад прибыло новое пополнение – сорок тысяч янычар. Султан пошлет их в бой, и они должны наконец решить затянувшееся дело Багдада…

В султанском шатре все скромно: персидский ковер на земле, на ковре – подушки шелковые, кувшин золотой с длинным выгнутым носом, наполненный вином. Султан то и дело прикладывался к нему.

Шатер султана широк, высок и просторен. На верхушке развевается огромный турецкий красный флаг с полумесяцем и звездою. Вокруг шатра теснится целый город белых палаток, целые поезда обозных телег на вы­соких деревянных колесах, возле которых похрапывают голодные кони, жуют острую степную колючку верблюды, посапывают, ворочая глазами, ленивые, тощие буйволы. Застоялось войско…

Бурной была тридцатилетняя жизнь султана. Не так-то просто обрел он султанство, – припоминаются прирезанные ятаганом братья, сестры, другие родственники, которые могли сесть на султанское место, и даже мать, строгая Кизи-султане, оставшаяся в живых каким-то чудом. В день тридцатилетия султана Кизи-султане было всего сорок шесть лет. А когда он хотел прирезать ее, – всего тридцать. Амурат, пожалуй, не сделал бы кровавого дела, но поступить так ему внушили те, кто хотел видеть на престоле храброго, не похожего на других султанов, никому и ни в чем не уступавшего, решительного и настойчивого Амурата. Он совершил кровавое дело, считая его обычным: ведь и до него султаны, как говорили ему, добывали трон ятаганами. Амурата напутствовал хитрый, пронырливый верховный визирь и наставник Аззем Мустафа-паша. «Не огорчайся, дитя великой империи, – говорил он, – на Востоке не почитается за грех, когда ты, храбрый муж и великолепный воин, убьешь брата, се­стру, мать и отца, если они станут на твоем пути к великому и высокому, могучему и всевластному трону. В таком высоком государственном намерении все средства хороши».

Верховный визирь, как утверждали другие паши, сам навострил заветный ятаган, протер шелковым платочком его сверкающее огнем лезвие, поцеловал рукоять, игравшую алмазами, и вложил ятаган в руки горячего Амурата.

Темной ночью, когда во дворце все спали, Амурат с молитвой Магомета, поцеловав древний священный Коран и ятаган, оказавшийся острее бритвы, решил судьбу близких людей и стал повелителем Турции.

Не раз султан Амурат спрашивал у верховного визиря Аззем Мустафы-паши, а не прирежут ли его так же, как резали многих султанов? Не удавят ли и его в спальне? Не кинут ли в крепкую арсенальную тюрьму?

Аззем Мустафа отвечал, посмеиваясь:

– Ятаган – обоюдоострое оружие. Оружием ты взял, что хотел, и без оружия не отдавай взятого. Не бойся! Станешь малодушным и слабым султаном – удушат непременно, станешь хилым – в крепкой тюрьме сидеть будешь, станешь заносчивым перед близкими и богатыми – они обязательно тебя прирежут! Ты должен всегда быть дерзким, всегда храбрым, всегда жестоким к врагу, всегда милостивым к подчиненным и разумнейшим во всей Оттоманской империи. Пока я жив, твоя молодая жизнь вне всякой опасности, а твоя слава будет возноситься все выше и выше. Только один аллах будет повелевать тобою…

В тот день султан Амурат надел лучшие и самые дорогие платья. Он долго глядел на тургу – именную султанскую печать, лежавшую на маленьком венецианском столике, ощупывал руками пояс основателя династии Османа, которым всегда опоясывают в мечети Эюба султанов, вступающих на царство.

Мечеть Эюба строилась Мехмедом Завоевателем, и стояла она на том месте, где был похоронен Эюб Анасар, знаменосец и сподвижник пророка.

Две стройные башни минаретов поднимались среди могучих деревьев к небу, как две длинные руки, возносящие хвалу аллаху утром и вечером. В этой мечети короновался Амурат и видел тот священный камень, который остался после пророка. Когда-то пророк стоял на этом камне, и на нем остался след его ноги. Не оставит ли где след и своей ноги сам султан Амурат?

Вспомнилась султану мечеть Баязета, двор Голубиной мечети, все галереи, окружавшие главный купол, два многоугольных минарета, украшенные розовым, черным и белым мрамором…

В густом зеленом саду похоронен Баязет II. Ему поло­жили под голову кирпич, сделанный из пыли, собранной при жизни султана с его одежды и обуви…

Как умрет он, султан Амурат, и где его похоронят?

Султану вспомнился его близкий друг двадцатисемилетний эфенди Эвлия Челеби, сын дервиша Магомета, золотых дел мастера.

Эфенди Эвлия хорошо писал стихи. Он сочинил историю Турции. Господин Эвлия был весьма учен, читал Коран на память, говорил на сорока двух языках Востока. Сейчас он нужен был султану. Амурат хотел поделиться с ним своими планами, выпить вина, поболтать, посмеяться над неуклюжими старыми ослами – неповоротливыми военачальниками, над гнусными шакалами интендантами, которым всегда доставалось от султана.

Турецкое войско в ознаменование дня рождения султана носило в плетеных корзинах к стенам Багдада землю и насыпало холмы выше крепостных стен. Султан намеревался насыпать двенадцать высоких холмов, втащить на них самые тяжелые пушки и начать генеральный штурм города.

Около шатра послышались шаги, потом полог откинулся и вошли два человека: верховный визирь Аззем Мустафа-паша и друг султана эфенди Эвлия. Они только что прибыли из Стамбула.

В шатре раздались восточные приветствия. Султан был рад их приезду, рад дорогим подаркам. На громкие возгласы в шатер прибежали военачальники: чванный и не в меру толстый Гуссейн-паша, главный адмирал Пиали-паша, султанский любимец курьер Кара Реджиб-ага, дефтердар – казначей – Магмед-паша, сухой, желтый начальник артиллерии Земберекжи-паша.

Все были рады приезду дорогих гостей, в особенности приезду знаменитого эфенди Эвлии. Куда бы ни пришел эфенди Эвлия – в султанский дворец, в мечеть Айя-София, на похороны паши пли на свадьбу бедняка, – ему оказывалось самое высокое внимание. Своей красивой наружностью, благозвучным голосом, живыми и умными, всепроницающими глазами он покорял всех.

Мать эфенди Эвлии была родом из Абхазии, отец в юных летах был знаменосцем султана Сулеймана, дед – знаменосцем султана Магомета.

Молодого эфенди Эвлию многие считали другом святых. Недаром, стоя во сне в мечети Аки-Челеби, он говорил с пророком, просил его и четырех имамов святых дозволения молиться всю жизнь и путешествовать…

Эвлия, друг святых, путешественник, прибыл с особыми поручениями и с письмом от Кизи-султане.

Султан с любовью рассматривал статную фигуру своего друга, на котором была не белая, как у всех военачальников, а легкая синяя чалма, чакшир – широкие шаровары голубого сукна, перевязанные у пояса зеленой шалью, несколько раз обернутой вокруг тонкой талии, жилетка, под которой была похожая на женскую рубаха, и куртка из красной материи, шитая золотом. Чекмень с длинными висячими рукавами дополнял красивый и скромный костюм Эвлии. На ногах поскрипывали черные сафьяновые туфли.

– Ты прибыл вовремя, – с большой радостью сказал султан, – ты очень нужен мне.

– Султан султанов, великий Амурат, – склоняясь, медленно и тихо ответил Эвлия, – судьба моя и жизнь моя в руках достойного и единственного повелителя Востока.

Султан остался доволен ответом друга и торжественно объявил, что зачисляет его в войско спахов с поденным жалованьем по сорок пиастров.

Потом он сказал:

– Ты будешь в турецкой армии, которая отправится под Азов, главным муэдзином. Ты будешь сзывать верующих мусульман на молитву и с ними творить ее. Ты будешь пророком…

Эфенди Эвлия учтиво поблагодарил султана, склонившись до земли, и передал ему письмо от Кизи-султане.

Кизи-султане сообщала сыну, что во всех восьмистах мечетях Стамбула, со всех двух тысяч минаретов муллы взывают к аллаху. Все люди молятся усердно и ждут часа его победы.

«Особо старательно молятся, – писала Кизи-султане, – в мечети Эюба, где тебя опоясали мечом Османа».

Кизи-султане по старому обычаю ослепительного Ба­ту-хана прислала султану верблюжий скороходный караван с подарками. Семь верблюдов-дромадеров принесли на своих горбах в семи царских кибитках, под балдахинами с шелковыми занавесками, семь звезд, семь красавиц, избранных из многочисленного гарема Амурата. Это были его семь любимейших, нежных жен. Мудрая Кизи-султане послала их к Амурату с напутствием:

«Ты завоюешь многие страны. Ты будешь повелителем мира. К тебе будут приводить красавиц самых блистательных, но ты будь сдержан. Они могут быть из стана твоих врагов. Они могут погубить тебя. Не доверяйся чужим красивым женщинам, остерегайся вражеских замыслов. Я посылаю тебе, мой славный сын, семь лучших красавиц, и как на небе ночью, на Повозке Вечности – созвездии Большой Медведицы – будут ярко светиться семь звезд, так, сын мой Амурат, и тебе в твоем большом пути верно и преданно будут светить, принося счастье и великую радость, семь красавиц, которых я выбрала сама: сухощавую турчанку, страстную негритянку, сказочной красоты киевлянку, нежную, как роза, персиянку, чарующую сербиянку, гордую русскую и дикую крупноглазую албанку. Ты отметишь с ними свое счастливое тридцатилетие. Сын мой, понюхай тысячу роз, а выбери одну…»

– Да будет так, – сказал Амурат.

Эфенди Эвлия приятно улыбнулся:

– Кизи-султане пожелала сыну счастья, непременного покорения Багдада и много хороших детей.

– Много – это нехорошо, – усмехнувшись, сказал султан. – Один только нужен – верный наследник престола!

Кизи-султане напоминала сыну о малиновых склонах гор его родины, о высоких кипарисах, о зеленых лавро­вых рощах и садах, где благоухают бархатные розы, и о сочных виноградниках.

«Сын мой, – писала она, – стаи крикливых, прожорливых чаек, быстрых, хлопотливых ласточек постоянно кружатся над Золотым Рогом и желают тебе удачи.

В Биюк-дере наступили теплые летние лунные ночи. Яркий месяц с надеждой увидеть тебя смотрит в окно твоего дворца с густо-синего неба. Он отражается в воде серебряным сиянием, оставляя резкие тени. Волны моря ударяются о берег и рассыпаются блестящей пеной…»

Султан спросил друга:

– Не твое ли это сочинение?

Эфенди Эвлия учтиво ответил:

– Кизи-султане – умнейшая женщина. Она и без теня с письмом управляется. Кизи-султане всегда желает тебе полного счастья!

– Похвально, – сказал султан и распорядился, чтобы все войско выпило в этот день за его здоровье.

Зфенди Эвлия сообщил султану, что Кизи-султане, по совету верховного визиря Аззем Мустафы, чтобы отметить могущество и власть султана, повелела на Арсенальной площади из четырехсот пленных казаков, взятых на море возле Тамани, обезглавить на страх всем врагам султана двести…

Султан нахмурился.

– К чему омрачили вы этот день? – спросил он строго.

Аззем Мустафа сказал:

– Тебе от того, султан султанов, прибавится власти и силы.

– В такие дни прощают и награждают…

– Мы сделаем самое малое в твою пользу… Шах Аббас всегда измерял свое могущество Баш-колой – пирамидой из голов побежденных…

Султан Амурат, чтобы сгладить неприятное известие, распорядился приготовить в шатре лучшие вина и яства. И начался богатый пир, за которым султан в веселом расположении духа отдал приказ: эфенди Эвлия в качестве пророка должен идти по странам Кавказа, собирать и поднимать войско против Азова. Пиали-паше – адмиралу – готовить немедля могучий турецкий флот, Гуссейн-паше – подобрать самое лучшее войско, а начальнику артиллерии Земберекжи-паше – приготовить к походу под Азов всю осадную турецкую артиллерию.

Эфенди Эвлия за венецианским столиком записал грозные приказы султана, написал по указу Амурата дерзостное письмо царю русскому, чтоб тот отдал без боя и промедления Азов-город и перестал помогать донским казакам. Всем подвластным славянским государствам и крымскому хану предписывалось изготовить для похода под Азов свое войско, запасти хлеба, сухарей, вина и проса…

Турецкое войско под возгласы эфенди Эвлии совершило молитву. Тысячи воинов стали лицом к Мекке, опустились на коврики, подняли руки кверху, так, чтобы большие пальцы приходились за ушами…

Воины понимали, что каждому из них после этой молитвы аллаху предстоят великие испытания.

В султанском шатре и во всем турецком лагере пили, ели, пели песни, шептали слова молитвы. А в полночь султан Амурат, выйдя из шатра с обнаженной саблей Османа, крикнул:

– Штурмуйте небо и землю! Штурмуйте Багдад!

И в полночь начался под несмолкаемый громовой грохот трехсот осадных орудий жестокий генеральный штурм Багдада.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

От русских полоняников, бежавших из Стамбула, Крыма, Багдада, да от турецких «языков» донские атаманы узнали, что готовит им турецкий султан.

– Медлить нельзя, – сказал Наум Васильев. – Султан Амурат твердо решил взять нашу крепость.

Атаман Каторжный медленно проговорил:

– Надо встретить его достойно, а для того пришла пора спешно крепить крепость. И надо нам иметь в достатке порох, свинец, сухари и ядра. Надо послать станицу в Москву да просить царя о помощи: царь-государь, не покидай-де нас, а мы не покинем Русского государства. Наши сабли напишут славную историю потомству. Настало время нести нам ответ за каждый аршин земли.

– Верно, – согласился Старой. – Неведомо, сколь долго придется сидеть в осаде. Пороху нам не хватит. Хлеба тоже. А сушеной рыбехой одной не проживешь. Надобно запасти побольше мяса, пустить в засол тертую рыбу. Живую скотину надо держать на ближних лугах для откорма. Ежели вражья сила нагрянет, вгоним животину в крепость.

– Правильно, – сказал атаман Наум Васильев, – дело с турком, как я понимаю, будет не шуточное. Взять-то город Азов мы взяли, а не удержим – позор один будет. К царю, стало быть, надо ехать. Кого пошлем? Может, Ивана Каторжного?

– А кто будет стены крепить? – спросил Каторжный. – Позаделали мы их слегка, только дырки закрыли, ворота починили так себе, замазали совесть, а по делу так-то и не годится.

– То верно, – согласился Михаил Татаринов. – Коль донесли нам точно, что султан Амурат пришлет под Азов свое отборное войско, корабли морем и войска двунадесяти других государств, крепить Азов надо наисильнейшим способом. Всем работы хватит, – бабам, казакам, старикам, малолеткам нижних, а ежели нужно, и верхних городков. Надобно ловить да сушить рыбу, готовить сухари для крепости.

– Вот теми бы делами мне и заняться, – сказал Иван Каторжный, – а тебе, Михаил, ехать бы к царю.

– Да нет, – проговорил в раздумье Михаил Татаринов. – Я ездил к царю. Позора от Яковлевых да от других натерпелся. И дал зарок после того бунта в Азове к царю не ездить. Не видать мне его светлых глаз. Нешто уж сам царь на Дон заявится, тогда мы, жив буду, свидимся.

– Верно, – сказал Алексей Старой. – Татаринову над­лежит быть здесь, И мне тоже надобно крепить дружбу с ногаями. А то они, чуть шевельнется турок да татарин, свою шерть-клятву рушат, бегать сразу начинают. Учуют нашу силу – к нам бегут. Учуют силу татарина – к та­тарину бегут.

– Стоило бы послать гонцов-молодцов к нашим брать­ям запорожским, к Богдану, – предложил Татаринов. – Они быстрехонько, птицей, слетают, они все в точности исполнят. Помощь от Богдана к нам будет непременно.

– Надобно, – сказал Старой, – поведать нашим кровным братьям-славянам: булгарам, сербам, черногорцам, боснийцам про нашу судьбу.

– А толк каков? – спросил Каторжный. – Помощи от них ждать далеко, да и несподручно. Они сами голы, босы, голодны – который век несут ярмо турское. Их бьют турки, грабят денно и нощно: тянут к себе сушеные плоды, ковры, шерсть, сукно, табак. Уводят от них лошадей дорогих, рогатый скот, овец, волокут в полон девок пригожих, а старых людей прибивают на месте…

– Не любо слушать мне твою речь, Иван. Нам важ­но, что неспокойно будет сзади у турка, что братья наши не станут давать ему хлеба, проса, баранины и прочего провианта. Братья-славяне завсегда были с нами и завсегда радовались, когда мы, донские и запорожские казаки, крепко били татарина и турка.

– Любо! – сказал Татаринов. – Думаю, что и всяко­му простому человеку это будет любо! У нас с братьями-славянами не только одна вера, и вся жизнь соединена навечно. Черное море никогда не разлучало нас – всегда воссоединяло. И не только туда следует весть подать о коварных замыслах султана, а и народам Кавказа тоже.

– А еще, – сказал атаман Васильев, – надо послать тайно самых отважных казаков берегом Черного моря и морем в Стамбул.

– Дельно! – ответил Наум Васильев. – Коль скоро турецкие войска грянут на нас, флот пойдет, для их страха и сомнения, для шатости в войске да слабости веры в дело начатое надо поджечь дворцы в Стамбуле!

– Ну что ж, – сказал, хмурясь, Каторжный. – На такое дело я бы и сам в любой час пошел. Разве не жгли мы Перу, Галату, не топили корабли турецкие в Золотом Роге, не рвали порох в стамбульском арсенале?..

Атаманы решили направить к царю Ивана Каторжного; во все верхние и нижние городки послать призывную грамотку; просить царя и воевод – астраханского, воронежского, валуйского и даже тульского – о помощи.

В грамотке, которую атаманы писали так мучительно долго, дополняя один другого, было сказано:

«От донских атаманов и молодцов, от всего войска Донского во все верхние и нижние городки молодцам наше челобитье!

Пошли было мы, атаманы, на святое Черное море и пристали в гирле реки для поимки языков. Поймали мы крымских людей, которые в расспросе сказали нам, что турский султан Амурат и крымский хан Бегадыр Гирей с горскими черкесами идут под Азов для осады. Не веря им, мы пошли на море и подлинно узнали, что кораблей их не так велико, но в скором времени, как только султан возьмет Багдад, все вражье татарское и турецкое войско, нисколько не медля, появится у стен нашей крепости. Дознались мы, что конные татары перевозятся с крымской на ногайскую сторону. И чтоб всем вам, атаманам-молодцам, славным казакам Дона, помнить престол Иоанна Предтечи, государеву милость к себе и свою атаманскую славу и не потерять их, езжайте к Азову, к войску нашему днем и ночью, не малыми людьми, а великими на помощь. В городках много людей не оставляйте, чтоб в какой дурной оплошке и в беде не быть. Съезжайтесь городков по пяти, по шести в одно место со своими семья­ми. И чтоб, съехавшись, казачьи станицы жили бы с великим бережением. А кто к войску в Азове не пойдет на помощь, тому в войске суда у нас не будет. Без всякого суда будем снимать головы. Езжайте, люди всякие, пешие и конные. Нам ли не помнить то, как мы с вами брали Азов-город своей кровью и головами. И приходили вы к нам, не ведая страха, со всех наших рек. Вам, люди храбрые, ведомо, что бог поручил нам Азов-город. И вы, славные казаки и атаманы, в грозный час, чтоб не посмеялись над нами басурманы, будьте грозной силой…»

– Завтра же поутру и пошлем челобитье, – сказал Татаринов. – Не мешало бы со старыми атаманами посоветоваться, да вот беда – свалились атаманы.

Михайло Черкашенин со Смагой Чершенским поудили рыбки на Дону в сырую погоду, и оба от простуды в один день слегли. Черкашенин четвертый день лежал в бреду, Чершенский едва-едва дышал. Старики так нужны были атаманам, да захворали не вовремя. Вместе воевали старики, вместе рыбу ловили, вместе простуду подхватили.

– Поправятся, – утешая, проговорил Наум Васильев. – Винца бы им церковного да печь потеплее. А кому же все-таки скакать в Москву? Дело-то не такое легкое.

Татаринов заговорил зло:

– Алексей бывал у царя. Язык ему жгли и рвали. Я без страха возил свою голову в Москву – не взяли. Вернулся в Азов – едва свои же не срубили голову. Наум ездил в Москву – тесноту терпел всякую. А ты, Иван, все на Дону больше отсиживался…

– Ну, ну! – сверкнув серьгою и резко мотнув головой, с сердцем сказал Каторжный. – Ты не балуй такими шутками. На Дону отсиживался? Неладно говоришь. Не отсиживался я на Дону! Небось самому от своих слов стыдно!

– Да полноте. Уймитесь. Не время для попреков и обид. Ехать все едино тебе, Иван, – решил Васильев.

– Поеду! Только ведайте, как бы я там, в Москве, дерзости какой не учинил царю и боярам. Почто царь чернит нас перед султаном, перед врагами нашими – татарами? Почто царь лазутчиков подсылает к нам? Эко дело ведет, будто мы не дети царя и не люди его же, государевы! Натворю! Ей-богу, нечаянно, а натворю чего-нибудь в Москве.

Старой сказал:

– О том на Москве говорить тебе не след. Опалу наведешь, гнев не вовремя ляжет на всех. В Москве держи язык за зубами, бери лаской, терпеньем. Говори царю: что такое, мол, есть донской казак? Казак-де, царь-батюшка, милостивец наш, наш наисветлейший кормилец, есть твой защитник! Донской казак из пригоршни напьется, на ладони пообедает. Царь беспременно будет спрашивать про казаков запорожских. Ходили ли мы с ними на Черное море, что погромили, все ли вернулись и не было ли у нас большого урону? Скажи: живем в дружбе. Все делаем вместе. И на море ходим, и против татар промышляем. Скажи царю – казаки при порогах, что пни при дорогах. Приходят к нам и денно и нощно.

Атаманы знали повадки царя. Всегда он спрашивает одно и то же. Пишет в грамотах одно и то же. Выговаривает одно и то же: «Не задирайтесь с татарами», «Не ходите на море», «Не громите турецких городков – не разоряйте Кафы, Керчи, Тамани. Не трогайте Синопа, не воруйте Трапезонда. Зачем жгли султанские дворцы в Константинополе? «

– Ладно, – смирился Каторжный, – поеду, так и быть, повезу царю орешек крепкий. Небось заохает, в постель ляжет, примочек к голове у слуг своих попросит. Голову в Москве я, конечно, не оставлю. На Дон привезу ее на подводах с порохом, свинцом, на мешках с деньгами царскими…

– И то ладно! – сказали атаманы.

– Только надобны мне в путь добрые казаки – человек с семьдесят. Чтоб мне в станицу дали непременно Будашку Титова, Гришку Некрегу, Сидорку Болдыря, Митьку Бабая, Ивашку Губаря, Ивана Лысого, Андрея Голую Шубу да Левку Карпова…

– Пошел! Поехал! Разохотился. Ты бы еще полвойска взял с собой, – сказал Наум Васильев. – Левку Карпова мы пошлем в Константидополь поджечь дворец султана. А с ним пошлем, если приговорят атаманы, есаула Федьку Порошина, да есаула Ивана Зыбина, да атамана Оську Петрова.

– Похваляем! – согласились атаманы.

– Так что, Иван, придется тебе наряд набирать из охотников, – сказал Татаринов. – Поедешь завтра же. А наказ тебе, атаман, таков: сгущаются тучи над всем Доном, над Азовом. Быть нам в грозе. Сидеть нам в осаде. Запасы нужны нам на год, не меньше, ежли не на два. Порох извели мы в постоянных стычках с татарами, свинец весь на исходе. К большому и малому пушечному наряду запасы невелики. Сидим-де мы, царь, босы, голы, голодны, но крепости никак не потеряем – не отдадим. Удержим. Может статься, царь-батюшка, что от нашей крепости останется один пепел, да камни битые, да наши тела мертвые, но если в ней останутся живыми хоть десять казаков, и тогда крепость будет за царской славой и властью, за русской землей. В память дел наших ратных да службы нашей верной на этом месте, насквозь пропитанном казачьей кровью, отстроится новая крепость. А врагам нашим никогда не покорить Азова.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25