Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Осада Азова

ModernLib.Net / Историческая проза / Мирошниченко Григорий Ильич / Осада Азова - Чтение (стр. 1)
Автор: Мирошниченко Григорий Ильич
Жанр: Историческая проза

 

 


Григорий Ильич Мирошниченко

Осада Азова


ЕЛЕНЕ ДМИТРИЕВНЕ СТАСОВОЙ,

члену Ленинской партии с 1898 года,

Герою Социалистического Труда, той,

пламенное сердце которой всегда

вдохновляло меня на труд, посвящаю эту книгу

с глубоким уважением и благодарностью.

Автор8 марта 1960 г.

АЗОВ

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью,

Стать за честь твою

Против недруга,

За тебя в нужде

Сложить голову!

И.С. Никитин

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Атаман войска Донского Михаил Иванович Татаринов, сидя на белом дедун-гиреевском коне, приподнялся на стременах, огляделся вокруг и, словно дикий ветер, сорвавшись с места, помчался к Азовской крепости. В привольной азовской степи, где травы шумят душистые, где птицы степные, кружась, щебечут над головою, тонконогий и горячий конь с отпущенными поводьями, чувствуя волю, летел подобно урагану. В таком порыве коню не страшны крутые и глубокие овраги, не тяжела каменистая извилистая дорога, ведущая в гору, не опасны тропинки, постоянно пересекающие знакомый путь. Мелькая копытами и встряхивая гривой, он летел вперед похрапывая.



За белым конем Татаринова едва поспевали другие всадники, скакавшие на вороных конях. Они мчались за своим атаманом, как стая птиц, перелетающая в жаркие страны. Покачиваясь в седле, атаман Татаринов напряженно и зорко глядел вперед. За ним с гордой осанкой мчался широкоплечий чернобородый казак в рыжеватой шапке с малиновым верхом. Казак удерживал в правой руке высокое древко, на котором развевалось на ветру широкое знамя. Полы зеленого кафтана порхали возле седла. Мелькали запорожские шаровары, бордовый кушак на кафтане и синие сафьянцы в посеребренных стременах. И широкоплечий казак, и его высокий вороной конь, и реющее в воздухе знамя, казалось, давно уже отделились от земли и плыли по светло-прозрачному небу, оставляя позади серые клубки пыли.

Нельзя было не позавидовать знаменщику и другим всадникам, скакавшим по два в ряд за атаманом Татариновым. Все они, позабыв дальнюю и тяжелую дорогу, выглядели молодцеватыми, крепкими и осанис­тыми.

Татаринов со своей легкой станицей возвращался из Москвы. Он ездил туда по приговору войска Донского с важнейшим посольским делом, которое касалось русской крепости и вольного торгового города Азова. На атамане было парчовое царское платье, на котором играли горячие лучи солнца и, как в прозрачной морской воде, отражалась просторная голубизна неба. В раскосых глазах Татаринова проглядывала усталость. Она покидала его, когда все ярче и краше раскрывались живым ковром душистые травы, сочная приазовская земля, издающая такой свежий и такой сильный запах, какого, пожалуй, не вдохнешь нигде на земле. Михаил Татаринов видел и тихо бегущие волны Дона-реки, и высоко парящих в небе степных орлов, и синеву молчаливых холмов и курганов – казачьих могил, и табуны коней, бродивших в низовьях Дона.

Все здесь, в его родном краю, жило и здравствовало, все встречало посланцев Дона, все радовалось. Особым благоуханием наполнилась и зацвела, казалось атаману Татаринову, безграничная, вечно живая донская степь. Он знал, что ее широкие поля не сохами распаханы, а конскими копытами, не рожью они засеяны и не янтарной пшеницей, а вольными казацкими головушками. И присыпаны необозримые донские степи не свежевсхожими семенами, не сладкой ягодой, а молодецкими кудрями.

Куда ни глянет атаман Татаринов, повсюду шумит степной океан – свидетель радостей и горя. Шумит степь и манит к себе. А рядом широкой лентой между зелеными лугами, омывая песчаные косы и островки, покрытые камышником, спокойно и величаво течет Дон Иванович – кормилец войска Донского. Легкие волны серебрятся на солнце, набегают одна на другую, плещутся, ударяясь в берег, и откатываются назад, чистые и спокойные. Тихий Дон разливался все шире и шире. Одним рукавом он касался стен Азова-города, а другим сливался с далеким горизонтом, соединяясь с прозрачной голубизной неба. Бурное Азовское море с жадностью поглощало его пресные воды, которые веками утоляли жажду многих народов, но не легко выпить великого Дона. Там, далеко-далеко, где-то в сердце Руси, почти у самого города Тулы, нешироко разлилось маленькое Иван-озеро. Иван-озеро родило эту могучую русскую реку. Прославили ее древние киевские князья, Димитрий Донской и Ермак Тимофеевич, питала-наполняла ее силой вся великая Русь.

Три пушечных залпа с крепостных стен возвестили, что станица Татаринова вернулась из Москвы; не свалилась на плахе отважная Мишкина голова. А ведь могла и свалиться. Гнев царский за взятие Азова-крепости да за убийство турецкого посла Фомы Кантакузина, видимо, поостыл.

Татаринов резко осадил коня. Он заметил, что войско хотя палит из пушек, но встречает станицу не по обычаю. Нет на крепости войскового знамени, с которым всегда встречали посланцев из Москвы.

– Беда в крепости, – сказал он знаменщику, заметив на Султанской стене свою верную и желанную Варвару. Сердце атамана забилось тревожно. Глаза Варвары были устремлены к возлюбленному. Тонкие руки ее сами тянулись к нему. Белое платье развевалось легким ветерком. Всплеснув руками, Варвара крикнула со стены крепости:

– Родной мой, Мишенька! Любимый! Дождалась наконец!

Открылись железные ворота, и Татаринов въехал в крепость. Поздоровался. Слез с коня, окинул глазами войско и сразу заметил, что в крепости действительно случилась беда.

Два брата Корнилий и Тимофей Яковлевы, давно затеявшие недоброе, стояли перед ним вызывающие, надменные, с презрительно прищуренными глазами. Корнилий спросил:

– Деньги Москва прислала?

– Прислала, – нехотя ответил Татаринов.

– А порохом да свинцом пожаловал нас царь? – спросил Тимофей.

– Пожаловал.

– Вздор, казаки! Лжет Мишка! – крикнул Корнилий Яковлев.

– Он по выгоде своей в Москву ездил!

Давно братья Яковлевы хотели стать атаманами. Давно плели они паутину и разводили смуту. И пока атаман Татаринов ездил в Москву, властолюбивые, жадные и кривые душой, они ходили в ближние и ездили в дальние городки, сеяли среди войска слова черной неправды про атамана Татаринова. Они знали, что царь не простит казакам взятие Азова и не помилует он с боярами станицу атамана Татаринова за убийство на Дону Фомы Кантакузина и воеводы Ивана Карамышева. Братья были уверены, что голова Татаринова останется в Москве, что, во всяком случае, станица не привезет добрых вестей от царя и бояр. Они хотели воспользоваться этим и возводили ложь на атамана, от которой даже верные делу вольности и Руси казаки ходили с опущенными головами. Подметные письма, коварные байки и песни слепцов отравляли казацкие души. Старые атаманы Иван Каторжный, Алексей Старой, Наум Васильев не знали всех воровских и хитрых замыслов и проделок Корнилия и Тимофея. Но и в их душах больно отзывались недобрые слухи о станице Татаринова.

Но уцелела голова храброго атамана. Не испугался он казни царской. Не уронил перед боярами чести вольного Дона. Не очернил перед Москвой боевых друзей и товарищей.

С поднятой головой, как будто после горячей и честной битвы, стоял он перед войском.

– Орлы донские и браты запорожцы! Люди вольные! Люди храбрые! Голутвенные и домовитые казаки и атаманы! – сказал Татаринов, приподняв атаманскую булаву. – Низко кланяюсь вам, Дону тихому, зеленым травам и солнцу. Не усеяны наши дороги богатствами и легким крестьянским хлебом. Никто не жаловал нас за здорово живешь царским жалованьем, свинцом да порохом. Все доброе да славное приходило к нам от нашего пота, крови и удальства, щедро отданных во славу Руси. Все вы, донские и запорожские казаки, давно изведали наше житье-бытье при царской милости и султанской ненависти. Не медом царским нас постоянно паивали и не вином боярским угощали. Ковали нас в кандалы железные и в острогах гноили. То мы с вами паивали нашу землю русскую светлой кровушкой, сиротскими слезами да тяжкой долюшкой.

Войско крикнуло:

– Воистину правда!

Раскосые глаза Татаринова – чистые и ясные, и его справедливые слова покоряли сердца людей.

– Поведаю вам все по чистой совести, – продолжал Татаринов.

– Поведай! Поведай! – кричало войско.

И он сказал:

– За убийство турского посла царь крепко выговаривал. Такого убийства, – говорил он, – нигде и ни в каких государствах не водилось. Тяжкого наказания за это нам не было. Но нет и царского повеления принять от нас город Азов в свою вотчину. «У нас-де, – говорил царь, – и в мыслях не было азовское взятие. То все пошло от вас самих». Пожаловал царь войско Донское своим царским знаменем при старании и немалых хлопотах великодушного и мудрого князя Димитрия Михайловича Пожарского. Угодно ли будет войску принять знамя в стенах нашей славной крепости?

Войско крикнуло:

– Угодно принять! Любо!

Только Корнилий да Тимошка, прячась за чужие спины, кричали другое:

– Не любо!

Праведное дело восторжествовало. А когда атаман Татаринов поведал, что на Дон плывут будары с хлебом, свинцом и порохом, с царским жалованьем и вином, войско единодушно крикнуло:

– Быть по-прежнему атаманом войска Донского Михаилу Ивановичу Татаринову!

ГЛАВА ВТОРАЯ

По старому обычаю, атаман Иван Каторжный принял от Михаила Татаринова посольскую шапку, другой, самый старый атаман, Михаил Черкашенин надел на бритую, исписанную сабельными ударами голову походный шлем. Это означало: быть Татаринову по-прежнему атаманом Дона вольного, просторных диких степей, справедливым отцом войска и повелителем в городе Азове.

Стеньке Разину выпала немалая честь – вести под уздцы в атаманскую конюшню и расседлывать дедун-гиреевского коня. Стенька шел рядом со строгим, то и дело вздымающим голову и танцующим конем гордый, сияющий. На него смотрели казаки, казачьи женки, его сверстники, и, самое главное, на Стеньку глядела Татьянка – приемная дочь атамана Татаринова. Она глядела на казачонка и на белого, игравшего острыми ушами коня такими светлыми, радостными глазами, словно она сама шла рядом, держала коня под уздцы, готовая хоть сейчас с конем и со Стенькой взметнуться под широко и медленно плывущие синевато-золотистые облака.

Татаринова стали спрашивать о Москве:

– Здорово ли доехала до Москвы казачья станица? Не налетали ли в пути татары? Не чинили ли над казаками упрямства, лютого самодурства, как прежде бывало, в Валуйках, Воронеже и других городах ожиревшие воеводы? Все ли остались целыми казачьи головы?

– Казачьи головы все целы, – отвечал Татаринов.

Его снова спрашивали:

– Не причинил ли вреда атаману и казакам сам царь?

– Нет, не причинил, однако только по старанию князя Димитрия Михайловича Пожарского.

– Любо, – сказал дед Черкашенин. – Его старания Дону-реке, земле русской век не забудутся.

– А мне-то, – сказал Татаринов, – вовсе нельзя по­забыть достойного всякой похвалы князя: не единожды, а дважды, по прихоти бояр, просилась моя голова палачу на плаху, да только ли моя? Многие казацкие головы по боярским наветам слетели попусту, позакандалились накрепко и руки, и ноги. Спасенье шло многое нам от князя. И сейчас, – спокойно продолжал Татаринов, – стоял князь Димитрий Михайлович перед царем, не склоняя низко головы, великомужественно. Не возвышая голоса, степенно и вразумительно, поглядывая в мою сторону, советовал он царю пожаловать нас знаменем, свинцом да порохом, вином да хлебом, царским жалованьем выше прежнего.

– Да ну?! – проговорили вокруг. – Так и говорил князь?

– Да, так говорил славный князь, наша защита. И дело сделалось. Вот знамя колышется перед вами. Его старание!

– Добрые вести! – сказали атаманы и казаки и ста­ли разглядывать знамя, изготовленное по указу царя. Глядят, радуются, удивляются.

А знамя в шесть аршин с четвертью в длину, в три аршина с четвертью в ширину, расписанное в середине камкой-кармазин крущатой, обшитое около середины опушкой из камки-адамашки лазоревой. В средине – орел большой. В орле – клеймо царское. В клейме – всадник, прокалывающий копьем круто извивающуюся змею с длинным красным жалом.

– Любо-дорого, – сказали все атаману, узнав, что знамя сие писано в Москве на Дон, донским атаманам и казакам. И писано оно повелением самодержца при его сыне, благоверном царевиче и великом князе Алексее Михайловиче.

Это ободрило казаков и атаманов – защитников Азова-города. Иные из них, читая слова на знамени, тихо шептали молитвы и незаметно вытирали слезы. А старик Черкашенин не сводил со знамени глаз своих. Слезы текли по его щекам, он их даже не замечал.

– Будары с хлебом идут! Будары с хлебом! Старание Пожарского.

– Вранье! – с ехидством крикнул далеко стоявший Корнилий Яковлев.

Татаринов, услышав это, стал говорить громче:

– Припухли бы, не жрамши хлеба. В Воронеже, по повелению государя, выдано нам пятьсот пудов сухарей, сто пудов зелья, пятьдесят пудов свинца да сто пятьдесят ведер вина…

А Яковлев возьми да и крикни снова:

– Ой, ври-поври, заговаривай!

Татаринов только глазами сверкнул и продолжал:

– Еще государь в прибавку дал нам из казны: сто пудов зелья, пятьдесят пудов свинца да из своей личной казны, сверх прочего, пятьсот рублей прикупных денег на хлебные запасы…

– Хи-хи! Врун-говорун. Щебечет, что птица!

– А, помолчи ты, сатана! – громко прикрикнул на Корнилия Иван Каторжный. – Неохота слухать – поди прочь. Яйцо-болтун!

Все казаки засмеялись. И без того красная рожа Яковлева от злости вся залилась краской. Татаринов го­ворил с казаками с великим терпением и спокойствием, хотя то было вовсе не в его горячей крови, с таким вспыльчивым, как порох, характером. Он мог бы немедленно остановить злого обидчика, но дело было важное, войсковое, не его личное.

– А которые тут не верят моему слову – изведают правду-истину, – сдерживая гнев, сказал Татаринов. – Не им я поведал ее, а войску!.. Еще наш царь-государь выдал нам на Москве тульские самопалы, только что сделанные мастерами.

– А где они, самопалы?

– Вот они, смотрите!

Тульские самопалы пошли гулять по рукам. Таких добротных самопалов станице Татаринова было выдано по числу казаков – двадцати одному человеку, не считая есаула и атамана.

– Вот штука! Да! Гляди-ко, самопальчики! Троих коней отдать не жалко, – говорили казаки. – Лупи не целясь – и турка, и татарина! Справное оружие.

– Еще выданы нам на Дон с приказа Большого двора от князя, ведающего сим приказом, для церквей богослужебные книги.

– Похвально! – сказали старики.

– И отныне всем казакам позволено свободно ездить в Соловецкий монастырь молиться богу… А если что доведется нам купить или продать свое – велено воеводам пошлин с нас не имать, вина у нас не отбирать, пропущать нас без задержанья.

– Врет Мишка! – крикнул во всю глотку одноглазый подвыпивший казак, стоявший рядом с Корнилием Яковлевым. – Врет! Того быть никогда не будет. Каркает ворон, – стало быть, врет! Иконы! Богослужебные книги! Соловецкий монастырь! Беспошлинно ездить туда-сюда! Нет, братцы! Врет Мишка! Врет! Противно слушать… Да чтобы царь?.. Да чтобы бояре?.. Да чтобы воеводы нас не грабили, как прежде?.. Воистину вранье… – В исступлении он распахнул рубаху, рванул ее в клочья, бросил лохмотья на землю, крест обнажил… – Истинный господь, не верю тебе, Мишка! И хотя я не раз лихо да здорово бился с тобой против бусурман – не верю! Под саблю голову кладу – никто не поверит твоей пустой сказке.

– То тебя подпоили, казачина! – сказали атаманы. – Разгулялся, как квочка перед бурею!

– А вы, хлопцы, – сказал Панько Стороженко, – знайте! Вже давно звистно: чим бильше кота гладишь, тим вище вин хвист пидийма! Хватайте его да киньте в конюшню. Мы тут без его слухать атамана будемо. Чия б гарчала, а его б мовчала! И коли у его сердце таке горяче – студи, казаче!

Схватил Стороженко пьяненького казака и поволок до конюшни.

– Да я не верю! Чтоб царь?.. Да чтоб бояре?.. Пошлину?.. Н-нет…

Немолодой запорожец, подкрутив черные усы, проговорил серьезно:

– Посеял пьяный казак ветер – ветром жать будет.

Кто-то сказал сердито:

– Приучили пса лаять, так он, дурной, и на пень брешет! – Говори, атаман, дальше! Поведай нам все без утайки.

И снова с большим терпением Татаринов рассказывал несколько раз подряд о беспошлинном пропуске хлебных запасов, вина, рухляди и всяких товаров, провозимых для своей надобности донскими казаками с Дона и на Дон. Это ведь была особо важная статья.

– В грамоте на Воронеж воеводе Мирону Вельяминову, которую я сам вез и оставил, – говорил Татаринов, – было сказано: которые казаки и атаманы учнут впредь приезжать по обещанию з Дону на Воронеж помолитца в монастырях богу, повидатца с родителями, повелеваю во всем оберегать их и насильства и тесноты никакой не чинить. А которые вывезут на продажу товары – с тех товаров лишнего брать не велю. А кто из казаков купит вина не на продажу, а для себя, и повезет на Дон воронежским кабацким целовальникам, того вина от них не отнимать. Я, атаман, да со мною есаул Петр Щадеев с товарищи сказали государю на Москве, что торговые люди с Воронежа, и с других городов хотят ехать на Дон, в Азов-город, со всякими товарами для торгового промыслу, а воеводы берут с них большие пошлины и поминки. А наперед сего по царскому указу пошлин и выемок не будет. И отныне велел царь пропущать на Дон с Воронежа безо всякого задержания всех донских казаков. Во всем указано оберегать нас от тесноты и насильства. И ве­лено еще пропускать на Дон к Азову-городу со всякими товарами купцов московских, казанских, астраханских, купцов рязанских, сызранских, новгородских, купцов иных государств. И повезут они к нам хлеб с избытком, соль, мед, вощагу… Повезут такие товары, от которых лавки трещат в Москве и в иных городах на Руси.

– Велико дело возвысилось! – сказали все казаки и атаманы. – Пойдет свеча гореть… Торговлишка давно-то нам нужна. Любо! Хвала тебе, Татаринов!

– Любо! Любо! – кричали в ближних и дальних рядах; даже караульные, ходившие с ружьями по стенам крепости и у наугольных сторожевых башен, кричали:

– Любо! Слава Татаринову!

Всем казакам пришлась по душе важная весть, и они долго кивали головами, беседуя между собою. Любо им было слушать и то, что скряге воронежскому, воеводе Мирону Вельяминову, предписывалось отпустить вдобавок: жалованья, хлебных запасов, муки, крупы, толокна, сколько можно будет промыслить на Воронеже. И велелось же ему, Вельяминову, сыскать хлебных запасов сколько можно, чтоб казаки купили их для себя на те пятьсот рублей, пожалованных в Москве. Велелось и суда и гребцов дать добрых, сколько к тому делу понадобится под хлебные запасы, под зельевую и под свинцовую казну и под книги для азовских церквей Иоанна Предтечи и Николы Чудотворца. Любо было и то, что станице Татаринова в Москве на корм и в дорогу даны были деньги до нижних юртов. Но не любо стало им то, что царь предписывал тому же воеводе Вельяминову, чтобы он самолично пересмотрел всех казаков, нет ли с ними лишних людей. А ежели объявятся лишние люди с донскими казаками, то тех лишних людей взять, расспросить подлин­но, откуда бегут, куда едут, давно ли бежали, кто их подговорил к тому бегству, и до указа царского бросить в тюрьму и прислать к Москве беглых людей расспросные речи в Посольский приказ думным дьякам Федору Лиха­чеву да Максиму Матюшкину.

Кто-то крикнул:

– А куда девался дьяк Грамотин?

– За ослушание царя давно скинули! – ответил Татаринов.

– Эге! Раскумекал! – сказал крикнувший. – Старый грач не стал помогач. Нехай теперь дьяк Грамотин волом зайца здогоняет… Не бегал бы к самозванцам. Послужим Лихачеву – лиха бы не выслужить у него.

Атамана спрашивали, много ли, несмотря на царский указ Вельяминову, пристало беглых людей.

– Да с добрую сотню людей пристало. Сказывают: голодом помираем. Бояре бьют, порют кнутами за сено, солому, хлеб, взятый взаймы. Платить займы нечем, хлеба и денег им взять негде, есть-пить нечего. Кормились все миром, по селам ходили, побирались. Вконец погибали люди. Шумел воевода крепко, грозился. Обозлили меня – не приведи господь; толкнул я воеводу в грудь да обманом увез беглых людей на бударах…

Особо спрашивали атамана о том, ходили ли все казаки в Москве, как войско наказывало, в Донской монастырь. Поклонились ли там иконам, что предки наши принесли в дар благородному, доблестному князю Димитрию Донскому и всему православному воинству за побеждение татар в устье реки Непрядвы – притока Дона.

– Ходили и крепко молились, перво-наперво, – отвечал Михаил Татаринов, – и, видно, горячая молитва наша дошла до небес и послала нам во спасители светлого князя Пожарского.

Спрашивали еще и о том, не нарушена ли в Москве, как установлено было в 1629 году, служба в церквах и соблюдается ли обряд вечного поминовения Ермака с дружиною в неделю православия?

– Сами слышали – из синодиков вычитывается поминовение Ермака Тимофеевича – донского казака, и все имена его убитых воинов.

– То ладно! – сказали старики, пригладив бороды.

А в это время одноглазый пьяный казак, которого Панько Стороженко кинул в конюшню, выломал дверь, вышел окровенившийся и снова стал кричать:

– Лжет Мишка! Лжет! Я знаю его! Знаю… Чтобы боя-р-р-е? Чтобы беспошлин-но?..

Атаман Татаринов задумался. Он стремился на Дон, птицей летя, чтоб поведать войску все, что было сказано в Москве Белокаменной… Не думалось атаману, что здесь на Дону, в Азове-городе, где в битвах и в постоянных схватках прошли многие годы его, найдутся не верящие тому делу, которое он, рискуя головой, исполнил во имя войска.

Серебряное царское платье поблескивало на солнце. И платье, и загорелое, черноватое лицо Татаринова, и серьгу, покачивающуюся под ухом, и всю его статную, крепкую фигуру разглядывала издали Варвара. А он как будто не замечал ее. Но он видел ее. Он видел ее белое платье, широкий пояс на нем и слышал за спиною тихий всплеск донской волны.

Татаринов зачитал войску грамоту, где было сказано, что «нашего царского повеления на Азовское взятье к вам не бывало, то вам самим ведомо…», где требовалось показать службу с великим раденьем, «православных христиан в плен и расхищение не давати» и чтоб постоянно, с нарочными, с легкими станицами писали почасту, что делается на Дону.

Атаман Черкашенин, выслушав грамоту, сказал:

– Ты бы, Михаил Иванович, поведал всем казакам и нам, атаманам, много ли было давано подвод царских до Воронежа, не учинено ли помех с перекладом добра с подвод на будары?

– По совету князя Димитрия Пожарского и по указу царя князь Андрей Хилков из Ямского приказа отпустил нам от Москвы до Коломны и до Переяславля-Рязанского и до Воронежа тридцать пять телег для провоза нашего добра, особо телегу дали под богослужебные книги, особо – две телеги мне, атаману, особо телегу – есаулу Петру Щадееву, каждому казаку – по телеге. На все теле­ги давалось по одному провожатому.

– Сгребли добра немало, – кто-то недовольно сказал в толпе.

– Известно: атаманам – пышки, казакам – шишки.

– Сгребли! – раздраженно ответил Татаринов. – И то все опять же стараниями князя Пожарского. Не будь его, другое сгребли бы, дурь-голова. В Москву летели, беду за бедой терпели! Аль непонятно тебе? Аль завидно? Завидуй не мне, а славе войска Донского, пославшего меня.

– Право дело! – крикнули дружно другие.

– Московские люди, простые и знатные, провожали нас из Москвы в воскресный день. Аль не завидно?! Стрельцы сопровождали нас до Коломны. Оскольский воевода щедро поил, кормил, людей своих дал в провожатые. Все царские пожалования и награды даваны нам по совету и немалой помощи князя Димитрия Михайловича Пожарского, который прямо и доподлинно сказал царю всю правду об Азове и нашей верной службе. Великой памятью хранить нам следует его старанья.

– Будем, хранить! – закричали многие, и атаман Татаринов засиял от радости и счастья.

И тут завистливые братья Яковлевы, да и другие жадные люди стали спрашивать:

– Какая цель была у Татаринова скрывать от войска, какие награды он сам получил от царя?

И словно в сухую солому искру бросили. Какому казаку и атаману не выжигали душу, не ранили, словно кинжалом острым, сердце царские подарки! Кому не хотелось пить вино да мед в палатах царских, получить и свезти на Дон царское жалованье или скакать на родину под знаменем, пожалованным самим царем! А больше всего каждому казаку хотелось раздобыть в Москве надежный тульский самопал!..

– Сколько вам было давано вина да меду царского! – кричал один.

– Сколько плачено денег на человека – докладывай по росписи и без утайки! – кричал другой.

– А где будары, груженные добром, вином и хлебом, которые отправились от Воронежа вниз по реке? – выкрикивал третий.

И тут пошло нескладное! Заплелись сказки-присказки. Полезло зло в глаза, так и выросли до небес ложь и человеческая зависть.

– Держись за гриву, бо за хвист коня не здержишься! – сказал молодой, безусый казак, острый на язык и быстрый во взгляде. – Вот так ложка дегтю да спортила бочку меду!

– Досказывай! – крикнул снова Корнилий.

А кто-то из запорожцев ему в ответ:

– Мале цуценя, тай те гавкае! Не балуйся з ведмедем – задавить!

Корнилий злится, косо поглядывает, сопит. Вот тут-то можно бы в мутной водице рыбешку словить. Стоит, уши вострит – слушает.

Татаринов поясняет:

– И тут же старанием князя Пожарского нас награждал царь и щедро и ласково. Давано нам государева жалованья на поденный корм вчетверо больше против прежних выдач.

Завистники так и ахнули:

– И когда ж то делалось на Москве?! О господи, помоги разобраться! Неслыханно!

– Князь Ахмашуков-Черкасский, – сказал Татаринов, – был тоже в великом недоумении. Вертел-вертел бумагу в Большом приказе да выдал станице деньги сполна. Мне, атаману, четыре алтына на день, есаулу Петру Щадееву – два алтына и две деньги, а казакам, двадцати одному человеку, каждому по два алтына на день.

– Да видано ли? Деньги такие во прошлом давались только атаманам!.. – кричал низкорослый плешивый казак, стоявший впереди Корнилия. – Станице Наума Васильева в пять раз меньше давали!

– Эй ты, голова вислоухая! Худо ли простому казаку деньгой сравняться с атаманом? Чего шумишь? Овца без шерсти! – закричали на него казаки.

– Э, мать ваша голопузая, в Казани причащалась, а в Астрахани померла! Не дадут атаману слово вымолвить! – выскочив в круг, сердито и громко выкрикнул лихой и быстрый веснушчатый казак Панкрат Ветер. – Рыба не без кости, человек не без злости. Шумит, шумит Гришка Некрега – передави ему живот телега! Смысла-то с рождества Христова не ведает, утром пожрет, а через год обедает. Туда же! «Деньги такие во прошлом не давали!» Давали не давали, а ныне дают. Дают – бери, а бьют – беги.

– Тихо! – закричал на весь двор Иван Каторжный. – Угомонитесь, сатаны!

Установилась тишина.

– А еще, – продолжал Татаринов, – верьте не верьте, а государь велел прежаднейшему боярину Василию Стрешневу выдать нам поденное питье. Да какое питье! Такого еще не давалось! Стрешнев чуть не лопнул от злости. Их, говорит, повесить надобно, а им питья хмельного царь пожаловал… Да сколько? Господи! Главному разбойнику донскому, Татаринову, – четыре кружки вина на день, две кружки меду, две кружки пива. Пей не хочу!

Все казаки, переступая с ноги на ногу, стали облизываться.

– Петру Щадееву, есаулу, три кружки вина, две кружки меду, две кружки пива.

– Не света ли преставление на Москве? – ехидно спросил кто-то. – А казакам что было давано?

– Две кружки вина, кружка меду, кружка пива.

– Ино что! А мы-то, когда бывали на Москве, перед своей же братией оскорблены и опозорены, – вставил Тимофей Яковлев.

– А ты бы, пес во лжи, молчал бы, – сказал Иван Каторжный. – Во прошлом году клепал на меня в челобитной к царю из зависти. Не сказывал войску, щадил тебя – ныне скажу.

– А ну-ка, ну! – крикнуло войско. – Поведай!

– Поехал он, Тимошка Яковлев, к Москве с есаулом Петрушкой Ивановым. А я-то в Москве тогда был с есаулом Михайлой Батюнкиным. Так он, Тимошка, и склепай на меня царю, а себя в сиротство прямо поставил: я-де, Тимошка, ехал степью, всякую нужду, стужу с казаками терпел, мало в степи все не померли. Кони без корму из-за великих снегов все позамерзли, корму добиться негде было… Коней-де в степи пометали. А царь-де нам жалованья не дал, дал, да мало, по десять денег, а есаулу Петрушке вровень с казаками – по два гроша на день. А атаману-де Каторжному по гривне давали, есаулу три алтына, а казакам по десяти денег. Милосердный-де царь, смилуйся, за твою службу царскую не оскорбляй нас и не позорь нас, холопей твоих, перед Иваном Каторжным…

– Ге, клепальщики позора не имут. Блудня! Свой своего позорит! – крикнули казаки. – Досказывай нам, ата­ман Михайло Иванович…

– Сукна-лундыша – десять аршин. Есаулу вдвое меньше, казакам – сукна английского, парчовые поддевки, кожи на сапоги, новые самопалы.

– Вот это да! Не худо поживились. Этак любой на смерть в Москву поехал бы!.. – заключил все время молчавший Сидорка Болдырь.

– «Поехал бы!» Ты за ворота крепости ехать боишься, – вставил сосед Сидорки Иван Ломонос.

– У всякой пташки свои замашки, – ответил Ивану Сидорка. – У кого дочек семь, да и счастье всем, а у меня одна, и век счастья нема. Ты-то, Ломонос – кривой нос, четырежды бывал в Москве – немало добра нахапал. Ишь ты, поддевку какову до пяток сбузовал. А я-то и Москвы очами своими в жизнь не видал. Почто такая честь? По твоей лже. «Он-де, Сидорка, за ворота боится на коне выехать». Сплетни. Едут к царю – меня не берут. Плывут за зипунами на море – опять не берут. Поскачут в Крым, а ты, говорит атаман, сиди на Дону да стереги рыбеху, чтоб она к туркам не поплыла.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25