Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мелькнул чулок

ModernLib.Net / Художественная литература / Гейдж Элизабет / Мелькнул чулок - Чтение (стр. 3)
Автор: Гейдж Элизабет
Жанр: Художественная литература

 

 


      Энни повесила трубку и легла на подушку, все еще согретую теплом ее тела. Странно, что голос Керта не встревожил ее. Вместо этого она вспомнила неприятный сон и поняла, что видит его не впервые. Он все время возвращался, хотя, проснувшись, Энни забывала о нем.
      Как хорошо сознавать, что ты жива. Страдания, причиненные Хармоном Кертом, принадлежат прошлому, и чтобы поставить на них крест, нужно устремить взор в будущее и идти вперед, несмотря ни на что.
      Странное возбуждение загорелось в ней. Только теперь Энни поняла всю глубину своего отчаяния, побудившего ее броситься к патрульной машине, хотя уже тогда она знала, что полиция не поможет.
      Одна. Совсем одинока. Но в этом одиночестве было нечто очень ценное, – ей не придется ни от кого зависеть.
      Теперь Энни знала, что должна делать. Как она могла когда-нибудь сомневаться в этом? Конечно, она не может исповедаться ни одному человеку, – все, что она ни скажет, покажется чистым абсурдом. Но решимость оставалась с Энни, она завладела и руководила ею.
      Неравная битва ждала Энни, поединок, в котором победа казалась почти невозможной.
      Но именно эта безнадежность станет ее оружием, эликсиром сверхъестественной магической силы, которая уже теперь успокоила боль и возвратила волю. Она вспомнила маленькую девочку из сна, чьи тонкие пальчики налились стальной мощью.
      Энни станет знаменитостью! И именно здесь, в Голливуде. Теперь она это знала наверняка. И, когда настанет время, она разделается с Хармоном Кертом.
      Не отпуская от себя эту мысль, она приказала себе больше ни о чем не думать, потому что знала – иначе не заснуть. Энни закрыла глаза. Прошлое отодвинулось, будущее приняло ее в свои объятия, очищая волшебным бальзамом и даруя целительный сон.

Глава IV

       Нью-Йорк, 1967 год, 8 сентября
      Стояло холодное дождливое воскресенье. В студии эхом отдавался грохот проезжающего грузовика. Запах, доносившийся из соседнего ресторана, где подавали марокканские блюда, вызвал у Роя Дирена смешанное чувство голода и одновременно брезгливости.
      Он ненавидел это время года. Рождество наступит еще не скоро. День Благодарения давно миновал, хотя этот праздник ничего не значил для Роя. Лето, его любимый сезон, уже прошло, утонуло в дожде. У Роя не хватало мужества ждать коротких, но прекрасных дней бабьего лета, напоминавших о покое и счастье. Он раздраженно хлопнул дверью, прошел через парк и отправился купить что-нибудь на обед. Рой был один, промерз до мозга костей, и дождь, барабанивший по тротуарам и крышам, словно аккомпанировал унылым мыслям.
      Сегодня Рой должен был идти в театр. Трое из его студентов играли в пьесе Олби. Ни один из них не отличался выдающимися способностями, но его присутствие помогло бы им справиться с паникой.
      Парочка голубых, считающихся в этом городе театральными критиками, обязательно захочет узнать его мнение.
      «Что вы думаете о постановке, мистер Дирен? Вы согласны с трактовкой режиссера?»
      Обращение будет почтительным, а Рой при этом должен играть роль мудрого наставника. Но в глазах присутствующих будет мелькать тень презрения, а губы начнут брезгливо кривиться.
      Конечно, он заслужил это. Не было ни одного гомика, который не знал бы о пристрастии Роя подбирать партнеров на одну ночь, молодых, красивых, готовых на все в обмен на выигрышную роль. И Рой, тронутый щедростью, с которой они предлагали свои тела, пытался замолвить за них словечко театральным продюсерам.
      Но все знали, что он неудачник в любви, как и в выбранной профессии, и что использовал он этих юношей только для того, чтобы попытаться оживить бесполезный, но действующий орган, и поэтому со снисходительностью, напоминающей жалость, они отдавались ему в задней комнате студии или соглашались придти домой. Как он ненавидел эту готовность, покорность, желание угодить, написанные на их ясных лицах. Не потому, что это выдавало их с головой, нет, Рой давно уже считал себя выше всех человеческих слабостей. Нет, просто их глаза говорили о юности и бесконечной способности надеяться. Их голодное желание поскорее знать, что будет завтра, непрестанные попытки поймать золотую птицу счастья освещали их жизнь волшебным лучом.
      Тягостно было видеть, как другие танцуют глупый вальс, па которого давно уже забыты им самим.
      Зазвонил телефон. Рой поднял трубку.
      – Мистер Дирен, я сейчас в кулинарии – через дорогу. Просто хотела убедиться, что вы меня ждете.
      – Поднимайтесь, – коротко бросил Рой.
      Эта девчонка Хэвиденд – одна из тех, кто преследовал его телефонными звонками, пока Рой, наконец, не согласился принять ее и в без того переполненную группу.
      Настойчивость девушки настроила Роя против нее, хотя в конце концов он и сдался. Голос в телефонной трубке, такой чистый и невинный, доводил до бешенства. Жалкая любительница, дилетантка! По крайней мере, Рой именно это предполагал. К тому же, по ее словам, она манекенщица – должно быть, ноги от ушей растут и ни грамма таланта.
      Рой подошел к окну, поглядел в грязное стекло на лежавшую внизу улицу и вспомнил о своих студентах. Безнадежное выражение появилось в его глазах, пока перед мысленным взором проплывали знакомые лица. По какому-то странному стечению обстоятельств именно душевная пустота обернулась внутренней силой, когда Рой начал преподавать. Именно потому, что иллюзорные надежды улетели, он мог пробиться через природные защитные инстинкты учеников к их обнаженным нервам, к уязвимости, лежащей в основе каждой значительной роли. И только потому, что источники их собственных надежд еще не иссякли, молодые люди сумели пройти через горнило испытаний и стать лучшими актерами. Они приходили к нему, чтобы получить свою долю издевательств, перенять циничные воззрения на мир и выйти очищенными, закаленными, уверенными в будущем.
      Конечно, это хрупкое равновесие имело тенденцию постепенно нарушаться, весы клонились в сторону посредственности, ведь лишь один актер из тысячи обладал опасной способностью растворяться в судьбе своего персонажа, поступаясь своим собственным «я».
      Студенты Роя отличались слишком завидным здоровьем, слишком стремились достичь успеха, жаждали любить и быть любимыми. Они никогда не уподобятся тем великим, чьи глаза горели жаждой саморазрушения, когда бросались они в роль очертя голову и полностью перевоплощались в никогда не существовавших героев.
      Так Рой и проводил свою жизнь, улучшая технику посредственных актеров, и за все усилия был вознагражден титулом лучшего преподавателя драматического искусства в англоязычных странах.
      В течение двадцати пяти лет слава его все росла по мере того, как седели волосы, а пустота все больше завладевала душой. Но тем временем публика и критики рыдали при мысли о том, как много потеряла сцена, когда Рой оставил театральные подмостки.
      Они абсолютно не понимали его. Одиночество было естественной средой Роя. Много лет назад он имел возможность появляться в блистательных постановках, занять подобающее место среди великих актеров своего времени, но Рой отказался от всех предложений, потому что знал – он ничего не мог дать ни роли, ни публике – человеческих чувств в нем не осталось. Будь у Роя выбор, он предпочел бы покончить счеты с жизнью, уничтожить иссохшее тело, жалкое напоминание о прошедших днях.
      Но верования Роя не позволяли совершить самоубийство. Втайне глубоко религиозный человек, он не мог оставаться равнодушным к судьбе своей бессмертной души, какой бы смехотворной и нелепой ни казалась идея самосохранения и выживания.
      Поэтому он без всякого интереса влачил унылое повседневное существование, раздраженный мыслями о том, что в сорок девять лет еще далеко до смерти. Рой выжидал, вдыхал отравленный воздух Тридцать седьмой улицы и вонючей боковой аллеи, гулял по парку и делился со студентами едва тлеющим огоньком, который когда-то был высоким всепожирающим пламенем.
      Живой мертвец.
      Послышался звонок в дверь. Легкие шаги эхом отдавались на каменных ступеньках.
      – Мистер Дирен! Огромное спасибо, что согласились встретиться со мной.
      Навстречу Рою шла девушка в спортивных брюках и голубом свитере. Через руку переброшено пальто из джинсовой ткани. На плече – сумочка с бахромой.
      Редкостная красавица! Странные кошачьи глаза, гибкая фигура, густые темные волосы. Она сказала, что работает в агентстве «Сирена». Действительно, Рой не раз видел ее фотографии в журнальной и газетной рекламе.
      Она пала в его глазах еще ниже. Несомненно, надеется, что внешность поможет ей сделать карьеру актрисы!
      – Садитесь, – предложил Рой, показывая на древний, слишком жесткий диван, служивший реквизитом во время занятий и сиденьем для тех, кто был способен терпеть вонзающиеся в тело пружины.
      Девушка осторожно опустилась на диван. Рой кивнул в сторону трех потрепанных книг в бумажных переплетах на кофейном столике. Нужно не дать ей времени опомниться:
      – Вы знаете «Гедду Габлер»? Девушка покачала головой.
      – Как насчет «Федры»?
      – Я… читала в высшей школе. На занятиях по французской литературе.
      – Прекрасно! – кивнул Рой. – Это старый перевод. Попробуйте прочитать тридцать шестую страницу, речь Федры, обращенную к Ипполиту.
      Девушка коснулась книги осторожно, словно перед ней был незнакомый предмет, и сильно побледнела. Должно быть, поняла, что Рой пытается запугать ее.
      Он молча наблюдал, как она листает страницы и пытается понять содержание стихов. Потом, не заглядывая в текст, подал ей реплику Ипполита.
      Энни нахмурилась. Через десять секунд придется играть роль мачехи, совращающей пасынка.
      Рой знал – это просто невозможно. Но видеть, как она проигрывает сражение, весьма поучительно как для ее собственного опыта, так и для его самолюбия.
      Неожиданно глаза девушки стали пустыми. Она выглядела совсем больной. Рой даже испугался, что она вот-вот потеряет сознание от ужаса.
      Но нет! Лицо ее постепенно приняло обычное выражение, одновременно искреннее и таинственное.
      Девушка начала читать.
      Пресыщенное сердце Роя едва не остановилось еще до того, как она дошла до третьей строки.
      Энни с самого начала знала, что у нее единственный шанс произвести впечатление на Роя Дирена, последняя возможность открыть двери в будущее, которого она собиралась добиться, особенно потому, что мосты, связывающие ее с прошлым, были сожжены.
      На ее теле все еще оставались метки – напоминание о том, что произошло в Калифорнии. Доктор заверил Энни, что шрамы на груди со временем исчезнут, а спина обретет прежнюю гибкость. Ключица срослась и уже не болела.
      Она покинула Лос-Анджелес, не объяснив Бет Холланд, почему оказалась в больнице. Возвратившись в Нью-Йорк, Энни сообщила Рене Гринбаум, что пробы в «Интернэшнл Пикчерз» оказались неудачными. И поскольку на лице, руках и ногах не осталось следов, она смогла вернуться к показу моделей, правда, демонстрировать нижнее белье и купальные костюмы она уже не могла.
      И почти сразу Энни начала приводить в действие план, потребовавший сократить работу до минимума. Она ушла из Нью-Йоркского университета, где училась на четвертом курсе вечернего факультета, выпускающего театральных художников и дизайнеров.
      Пересчитав свои довольно значительные сбережения, накопившиеся за три года работы фотомоделью для каталогов и манекенщицей для домов моды, Энни нашла одного из лучших учителей декламации в Манхэттене и приступила к занятиям драматическим искусством и к тренировке голосовых связок.
      Она записалась в профессиональный танц-класс и начала утомительные тренировки с тем, чтобы получить возможность выступать как соло, так и в кордебалете, если возникнет такая необходимость. Девушка с поразительной легкостью включилась в ежедневный ритм выматывающей работы – и раньше в высшей школе Энни проводила много времени в бассейне и гимнастическом зале.
      Учитель танцев, не отличавшийся мягким характером, был потрясен способностью девушки самозабвенно отдаваться музыке, точно следовать каждому показанному ей движению, ее умению выполнять задания с точностью и вдохновением профессионала.
      Начальные этапы плана выполнялись точно по графику, хотя, как Энни и предполагала, Рене Гринбаум не желала смириться с ее решением работать меньше.
      – Слушай, Энни, – предупредила она, вглядываясь в девушку через толстые очки. – Надеюсь, ты понимаешь, что играешь с огнем. Ты можешь сделать блестящую карьеру, но только времени терять нельзя. Издателям каталогов быстро приедается одно и то же, они все время ищут чего-то нового, особенно в высокой моде. Думаю, через несколько месяцев ты попадешь в «ВОГ», если вести правильную политику. Но ты должна всегда быть готовой к работе постоянно, чтобы публика не могла забыть твое лицо. Если начнешь отказываться от приглашений, вся твоя карьера разлетится, как карточный домик. Я не раз такое видела.
      Энни вежливо, но твердо отказалась:
      – Я ценю все, что ты сделала для меня, Рене, но слишком занята сейчас. Мне нужно выполнить все, что я решила.
      Когда Энни вышла из офиса, Рене, нахмурясь, уставилась на стопку глянцевых фотографий и макетов каталогов. Она распознала талант Энни, еще когда та восемнадцатилетней девушкой пришла в агентство «Сирена».
      Так легко было создать привлекающий всеобщее внимание альбом снимков новой модели, в лице и фигуре которой странным образом смешивались типично американское здоровье, жизнерадостность и скрытая чувственность. Казалось, бездонные глаза Энни хранили некую тайну. Девушка была словно создана для камеры.
      И вот теперь Энни все поставила под удар. У большинства моделей был всего один шанс преуспеть. Такая умница, как Энни, несомненно должна была это понять.
      С другой стороны, эти прекрасные глаза сияли сейчас решимостью, не имеющей, возможно, ничего общего со здравым смыслом.

* * *

      Не желая думать о том, чем она рискует, Энни съехала с маленькой квартирки в Гринич Виллидже и сняла огромную мансарду, где кроме нее жили еще три стюардессы, с которыми за десять дней ни разу не удалось встретиться. Все трое так и остались для Энни таинственными незнакомками – в основном она общалась с ними посредством записок, оставленных на холодильнике. Получалось, что она почти все время жила одна, и к тому же это обходилось значительно дешевле, а поездки в центральную часть города были вовсе не такими утомительными, как казалось раньше.
      Энни дала себе всего несколько недель, чтобы привыкнуть к новому ритму жизни, прежде чем предпринять самый трудный шаг. Она знала – придется обратиться к Рою Дирену и убедить его принять ее в свою группу – все равно лучшего преподавателя ей не найти. Без него или другого, почти столь же известного учителя, Энни никогда не сможет стать настоящей актрисой.
      Сначала даже звуки пронзительного раздраженного голоса в телефонной трубке выводили Энни из равновесия. Но она вынудила себя настаивать до тех пор, пока не вырвала согласие у Роя. Энни, конечно, не могла не чувствовать, что его антипатия к ней усиливается с каждым звонком.
      И вот теперь Рой сидел в складном кресле перед Энни, безжалостно впиваясь в нее ледяными глазами.
      Так вот он, ее главный шанс, воплощенный в этом враждебно настроенном, занятом своими мыслями человеке.
      Непреклонный резкий внутренний голос прошептал:
      «Теперь или никогда».
      Но Энни приготовилась отвечать.
      Глаза ее потеряли всякое выражение. Она словно увидела надвигающуюся черноту, летящую мимо нее вверх с невообразимой быстротой. И сама Энни одновременно, с той же скоростью проваливалась вниз, во что-то темное и неизвестное, смыкающееся над головой, словно океанские глубины.
      Волна дурноты подкатила к горлу, поползла по рукам к пальцам, выплеснулась на страницу книги. Когда она завладела губами Энни, вытеснила воздух из легких, девушка начала читать спокойно, без заранее отрепетированного выражения.
      Рой Дирен, подняв брови, уставился на нее.
      – Повторите с самого начала, – попросил он.
      Энни вновь опустила глаза. Она знала, эти убийственные слова принадлежат ей не больше, чем воздух, которым она дышала, но почему-то слова лились свободно, легко, словно сама смерть, которую она, Энни, облекала в форму и в плоть.
      Она по-прежнему читала ровно, спокойно, не пытаясь добавить к стихам эмоциональную окраску или мотивацию. Каждое слово было пронизано владеющим Энни чувством головокружительного полета в неизведанное.
      Рой Дирен остановил ее.
      – Собственно говоря, она ласкает Ипполита, – объяснил он. – Именно ласкает там, то самое местечко между ног, только не рукой, а словами. Но сама Федра не сознает этого, потому что не желает признаться себе, как изголодалась по пасынку! Попытайтесь передать именно это.
      Энни снова прочла те же строчки. Рой улыбнулся и покачал головой, прежде чем она успела закончить.
      – Хорошо, – признал он и, поднявшись, протянул ей иссохшую руку, чтобы помочь встать. Книга упала на кофейный столик.
      – Двадцать пять долларов за каждый урок, – предупредил Рой. – Занятия три раза в неделю с шести и до того часа, когда мы уже не сможем выносить друг друга. Вам это подходит?
      Услышав, сколько придется платить, Энни ужаснулась. Остальные занятия и так стоили достаточно дорого, и банковский счет с каждым месяцем катастрофически усыхал, несмотря на то, что квартира обходилась довольно дешево.
      – Могу предложить кое-что получше, – продолжал он. – Заплатите, когда сможете. Потом сочтемся.
      Лицо Энни просветлело. Тревога медленно исчезла. Ее приняли!
      – Но помните, – предупредил Рой, – перед вами долгий, трудный путь. У вас нет техники. Совсем нет. Ни внутреннего контроля, ни согласованности действий, ни чувства ритма. Либо вы разовьете это в себе, либо никогда не станете актрисой. Никаких ложных надежд, хорошо?
      Энни покорно улыбнулась.
      – И еще одно. Безработица в нашей профессии достигает девяносто пяти процентов или выше. Так продолжается уже довольно давно, и в обозримом будущем положение не изменится. Если надеетесь разбогатеть таким способом, забудьте об этом.
      Вместо ответа Энни, сияя глазами, протянула руку.
      – Огромное спасибо, мистер Дирен. Обещаю, вы не пожалеете, что приняли меня.
      – Посмотрим, – суховато улыбнулся Рой.
      Каким он казался маленьким, напряженным, внутренне сосредоточенным!
      – Жду вас в понедельник вечером.
      Энни вышла на Тридцать седьмую улицу. Дождь тяжело бил по плечам, но ей и в голову не пришло открыть зонтик.
      Наконец-то она стала полноправным членом «Студии 37», студенткой Роя Дирена.
      Энни направилась к станции подземки, не обращая внимания на пешеходов. Радость и удивление девушки смешивались с другим странным чувством, в котором она почти боялась признаться даже себе.
      Она знала еще до того, как подошла к заветной двери, что Рой Дирен примет ее.

Глава V

       Нью-Йорк, 1968 год, 2 февраля
      – Вы должны найти себя через своего героя.
      Рой Дирен нервно шагал взад и вперед по деревянному полу: суховатое тело сжато, словно стальная пружина, в голосе прорывается еле скрытое напряжение.
      – Не верьте актерам, – продолжал он, – которые считают, что вы должны привносить в роль черты собственного характера, воспоминания, эмоции, опыт и тому подобное. Нет.
      Он обвел группу суровым взглядом.
      – Забудьте о себе. Каждый раз вы убиваете что-то в себе ради очередной роли. И если вы делаете это достаточно хорошо, персонаж что-то даст вам. И это что-то поможет жить дальше, хотя и ненадолго.
      Неожиданно повернувшись, он устремил насмешливый взгляд на Энни, стоявшую со сценарием в руках около молодой студентки, и указал на нее пальцем.
      – Взгляните, – вот актриса, считающая, что ей больше нечему учиться. Персонажи ее роли – для нее не больше, чем новое пальто, которое она собирается купить, или пара удобных туфель, в которых она обходит магазины на Пятой авеню. – По комнате пронесся смущенный смех. Студенты, испуганные сарказмом Роя, явно жалели Энни. – Я скажу вам, что думаю, – продолжал Рой. – Думаю, наша милочка Энни хочет добиться большого успеха в бизнесе. Может, даже стать секс-символом. Желает, чтобы люди любили ее, восхищались! И ожидает, чтобы Джульетта и Офелия, и все другие героини соответствовали ей, подходили бы как новые платья, позволяли выглядеть еще лучше. Что она может дать этим персонажам, ведь они всего-навсего – витрина ее собственного «я».
      – Довольно!
      Рой в изумлении обернулся. Энни глядела на него огромными решительными глазами и совсем не казалась рассерженной, что делало ее замечание еще более раздражающим.
      – Я бы хотела еще раз пройти это место, если можно, – заявила она.
      Рой молча махнул своим экземпляром пьесы в сторону Ника Марсиано, энергичного молодого актера, игравшего эту сцену вместе с Энни, давая сигнал начать все сначала.
      Ник повернулся к Энни, подал ей реплику. Они играли полную внутреннего напряжения сцену из пьесы Теннесси Уильямса «Кошка на раскаленной крыше». Энни играла роль Мэгги, девушки, захваченной горькими разочарованиями, сексуальными и душевными.
      Атмосфера в комнате была словно заряжена электричеством. Ник заметил, что глаза Энни словно заволокло дымкой и, неловко поеживаясь, выжидал. Остальные не сводили с них глаз. Они не видели, что Энни была уже в другом мире. Прежняя, внезапно надвинувшаяся тьма окутала ее, напомнив об ужасной боли в ушах, которой она страдала в детстве, – такая же жестокая, неуемная, неизбежная. Но теперь уже более знакомая, и Энни знала – она уже не утонет в этой черноте. Мгновенное падение в бешеный водоворот придало ее роли, словам безумную буйную окраску, взметнуло бурю чувств, проникающих друг в друга, словно неведомые химические вещества, жгучие кислоты, способные мгновенно сжечь незащищенную плоть.
      Подобное состояние владело Энни только в минуты напряжения и всегда приводило ее в ужас. Но как только она ощущала, что вызывающая дрожь лавина осталась далеко позади, страх, сжимавший сердце, постепенно исчезал, а на его место приходили сосредоточенность и озарение – и теперь давно написанные строчки звучали по-новому, словно произнесенные впервые.
      Энни повернулась к Нику с незнакомой чужой улыбкой на губах и выговорила первую строчку, поразившую слушателей, словно внезапный удар грома.
      Они повторили всю сцену. Энни так и не вышла из транса, пока оба не замолчали.
      Студенты безмолвно наблюдали, как Ник бросился на диван. Энни сползла на пол, скрестив ноги, прислонилась к стене, опустила голову на руки.
      – Ну что же, – заключил Рой Дирен. – Это уже лучше. Не так плохо. Повторим это опять в среду, и все в порядке. Дело сделано.
      Он поглядел на измученную Энни. – Нужно вывести ее из себя, чтобы добиться хоть чего-то, – сухо заметил Рой остальным; на этот раз проницательные глаза светились искренней симпатией к девушке. – Но когда она показывает, что кроме хорошенького личика обладает еще и талантом, то заставляет меня чувствовать что-то. А вас?
      Раздался гром аплодисментов, коротких, но искренних и дружных. Энни поблагодарила сокурсников усталой улыбкой и снова спрятала лицо в ладонях.
      – Что касается нашего Ника, – объявил Рой, поворачиваясь к молодому мускулистому актеру с темными вьющимися волосами и орлиным носом, – тут дело иное.
      Он несколькими точными фразами охарактеризовал игру Ника, но думал при этом только об Энни. Ее товарищи откровенно мечтали о блестящем будущем. Но они были всего-навсего людьми. Энни же совсем другая. Рой знал это с самой первой встречи.
      Всего несколькими словами она могла заворожить публику, от этого чуть глуховатого голоса по спине пробегал озноб. Воспоминание о ее игре лишало сна партнера. Но такие порывы случались нечасто. Очевидно, девушка не могла постоянно находиться в этом состоянии – подобное никому не под силу. Если Энни научится вызывать вдохновение по своей воле – она станет великой актрисой. Если, конечно, раньше не сломается.
      С тех пор, как Энни начала заниматься у Роя, техника ее игры совершенствовалась на глазах, хотя не видимые миру и посторонним муки постоянно терзали ее сердце. Но зато какой же она была красавицей! Не будь Рой голубым, отдал бы ей сердце, душу, всего себя, с того мгновения, когда увидел впервые.
      Но, сам того не сознавая, Рой был почти влюблен в Энни, и когда наблюдал, как она двигается и разговаривает, каждая клеточка в его теле пульсировала воспоминаниями о том коротком периоде в его жизни, когда он поклонялся женщинам.
      В каждом жесте девушки сквозила неосознанная чувственность. Вид Энни, расчесывающей волосы, возбуждал больше любого стриптиза. Но откровенная, честная манера обращения с мужчинами не менялась и производила такое же впечатление, как и пять месяцев тому назад.
      Сочетание женственной притягательности и глубокой внутренней порядочности делало незабываемой игру Энни. И, хотя ей еще многому нужно было учиться, мало кто из сокурсников в ее студии, а может, и во всем Нью-Йорке, достигнет того уровня, на который может подняться Энни.
      Девушка по-прежнему сидела у стены, наблюдая, как трое ее товарищей начали трудную, но интересную сцену. Она восхищалась их техникой, но мысли ее были далеко.
      За месяцы, проведенные с Роем Диреном, последние остатки былых амбиций успели улетучиться.
      Лицо Энни, хорошо известное жителям Нью-Йорка по рекламным щитам, снимкам в газетах и журналах, знакомое всем американцам благодаря демонстрациям моделей, начинало стираться в их памяти. У Энни не было времени заниматься работой, которую находили для нее Рене и агентство. Все время она посвящала занятиям.
      Рене с болью и обидой глядела на Энни каждый раз, когда та проходила через офис. Девушка старалась выдавить улыбку, искренне жалея о том, что пришлось намеренно отдалиться от женщины, которая так много сделала для нее, но желания изменить ход событий Энни не испытывала.
      С другой стороны, она не была одинока. На выбранном ею пути встречалось множество новых лиц, а времени и сил становилось все меньше.
      Блейн Джексон, учитель танцев, не так давно отвел ее в сторону.
      – Не люблю говорить это начинающим, – сообщил он, – потому что они тут же задирают нос и раздуваются от самодовольства, но, считаю, вы должны поработать со мной еще год и подумать о том, чтобы найти себе хорошего агента. Поверьте, вас ожидает блестящая карьера танцовщицы.
      С тех пор, как Энни начала заниматься у Джексона, растущее мастерство не затмило естественности и неповторимости ее движений. Она привносила так много характерных черт, такую глубину драматизма в простейшие па, что Блейн не сомневался – девушка станет великой танцовщицей. Кроме того, она была потрясающе сексуальна.
      – Если бросите терять время на пустяки и будете заниматься по двенадцать часов в сутки, – продолжал он, – думаю, через два года станете звездой на Бродвее. И не воображайте, что я хочу вам польстить, просто нужно, чтобы вы знали. Все, что сейчас требуется, – упорный труд, и карьера обеспечена.
      Улыбнувшись, Энни вежливо поблагодарила Блейна:
      – Я подумаю над тем, что вы сказали. Но могу я пока приходить в класс, как раньше?
      – Конечно!
      Блейн Джексон не мог знать, что танец был всего лишь средством добиться цели, как и уроки вокала, работа и даже Рой Дирен.
      Ник Марсиано, поставив локти на стол, наблюдал за Энни, не отрывавшей взгляда от актеров, играющих сцену перед Роем. Густые волосы упали ей на плечи, разметались по груди, словно грива мифического животного.
      Ник подпал под обаяние этой девушки с первого дня, когда Энни вошла в студию, и немедленно пригласил ее на свидание. Они ходили в кино, обсуждали постановки экспериментальных театров, находившихся за пределами Бродвея. Ник даже познакомил Энни со своими друзьями. Все они были актерами, работали днем, и отнюдь не в театре, вечера проводили в жарких обсуждениях событий шоу-бизнеса, наполненных слухами и сплетнями.
      Целеустремленный, необыкновенно привлекательный молодой человек, большой любитель женщин, крайне честолюбивый актер, Ник не делал секрета из своих намерений овладеть прелестной Энни Хэвиленд. Он знал, что нравится ей, в этом он был уверен – когда их губы встречались, тонкие пальцы Энни, ласкающие его волосы, вздрагивали от желания и нетерпения.
      Но, к удивлению и даже раздражению Ника, Энни отказала ему.
      – Не думаю, что могу сейчас с кем-то сблизиться, – объяснила она. – Надеюсь, ты это поймешь.
      Несмотря на то, что Ник оскорбился и никак не мог поверить в происходящее, Энни сумела все превратить в дружескую шутку, гуляла с ним по парку, ходила обедать, осматривала музеи и галереи, посещала театры.
      Энни стала другом Ника, хотя их отношения нельзя было назвать платоническими – что-то в ее манере держать его за руку или ерошить волосы говорило о том, что она сознает, как сильно Ник желает ее.
      Не привыкший получать отказы, Ник не знал, как относиться к Энни. Хотя Ник, и это было очевидно, нравился Энни, сам он не мог забыть, что под внешностью блестящей модели прячется девочка из маленького провинциального городка. Возможно, ее отталкивают истории о его многочисленных похождениях. Как и многие актеры, находившиеся в состоянии постоянного напряжения, он не гнушался иногда на вечеринках выкурить пару – другую сигарет с травкой, а по утрам часто мучился похмельем, потому что накануне поглощал дешевую водку в неумеренных количествах.
      И, конечно, он был признанным и известным пожирателем женских сердец.
      Но со стороны Энни он не замечал ни малейшего признака неодобрения на этот счет. Она, казалось, полностью была на стороне Ника, несмотря на то, что между ними по-прежнему не было близости. Наоборот, дружба, предлагаемая ею, носила неуловимый оттенок чего-то гораздо более интимного, хотя Ник твердо знал: за кокетливым отказом кроется железная решимость.
      Недоуменно пожав плечами, он решил принять Энни такой, какая она есть, и неизменно восхищался силой ее характера.
      – Бэби, – сказал он, – не знаю, что видит Рой, когда ты работаешь в студии, но я уже довольно давно отираюсь в этом городишке, так что поверь: у тебя есть талант и воля. Ты далеко пойдешь. Да и сейчас, видно, бываешь в подходящем обществе! – Ник рассмеялся. – Надеюсь, возьмешь меня с собой?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44