Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мелькнул чулок

ModernLib.Net / Художественная литература / Гейдж Элизабет / Мелькнул чулок - Чтение (стр. 1)
Автор: Гейдж Элизабет
Жанр: Художественная литература

 

 


Элизабет Гейдж
Мелькнул чулок

      ПОСВЯЩАЕТСЯ МЕЙЛ

      В былую эпоху – мелькнувший чулок
      Шокировать каждого встречного мог.
      Но, честное слово,
      Сегодня все ново.
      И спятила наша эпоха сегодня.
      Хорошее – плохо сегодня.
      И тьма это свет сегодня.
      И да это нет сегодня.
Кол Портер

ПРОЛОГ

       1974 год
      При расследовании трагедии, потрясшей мир кино в ночь перед церемонией присуждения Академических премий года, полиция обнаружила среди личных бумаг молодой женщины, известной под именем Марго Свифт, следующее письмо. Письмо было адресовано подруге погибшей мисс Энни Хэвиленд. Мисс Хэвиленд незадолго до этого трагического события была названа в числе других претенденток на премию «Оскара». Письмо мисс Свифт не было отослано, и мисс Хэвиленд не была знакома с его содержанием.
      Характерные изменения в четком почерке мисс Свифт позволяют предположить, что письмо было написано всего за несколько часов до ее безвременной кончины.
      «Дорогая Энни!
      Знаю, ты никогда не прочтешь этого. Я не смогла придумать лучшего способа проститься с тобой, чем сделать это здесь, в уединении, где мои слова так и не будут услышаны.
      Мне все-таки жаль, что за все время, проведенное с тобой, я так и не смогла найти случая, чтобы сказать, как сильно я люблю тебя. Какая горькая ирония в том, что я говорю это только теперь, когда приближается конец, и ты уже никогда не узнаешь, как сильно я люблю тебя… и почему.
      Только одно имеет для меня значение – мы нашли друг друга и Дэймона. То, что мы были вместе, принесло мне больше радости, чем я заслужила.
      Но, к сожалению, я оказалась совсем не такой умной, как предполагала. Потеряв голову от счастья, я впервые в жизни позволила себе забыть обо всем. На несколько мгновений я потеряла осторожность, и теперь мне приходится платить за это. Трижды я убивала, чтобы защитить нас. Но даже это вряд ли что может изменить. Долгое время возможности моего «искусства» не давали понять, какое будущее ждет меня впереди. Ты, конечно, не можешь этого знать, но в свое время я заставляла стольких мужчин плясать под мою дудочку, что никогда не могла представить, как скоро наступит и мой черед стать чьей-то жертвой.
      Но самое смешное в том, Энни, что такие разные женщины, как ты и я, стали героинями и предметом мужских грез, ты – не по своей воле, а я потому что мне это было на руку и именно этот способ казался мне самым коротким и легким для достижения желаемого.
      Давным-давно, в самом начале, я привыкла получать от этого омерзительное извращенное наслаждение. У меня было столько рабов, что, казалось, весь мир лежит у моих ног.
      Но теперь, когда пропасть разверзлась передо мной и ребенком, которого я ношу, и… О, если бы я родилась мужчиной… или никогда не существовала, а этот крошечный младенец был бы твоим… Я благодарна судьбе за то, что нашим путям предназначено теперь разойтись и тебя ждет другая жизнь. Ты так страстно боролась за то, чтобы быть хорошим человеком, а мое естественное состояние – быть плохой. И ты перенесла такие страдания, каких мне никогда не довелось испытать, потому что я никогда ничего не чувствовала. Ты поднялась словно феникс из пепла – я хочу навеки скрыться под ним.
      Всегда будь лучшей, Энни. Как бы сказал Дэймон, так много других Энни ожидают, чтобы ты показала им, как жить, по мере того, как сама будешь узнавать жизнь. Путь, которым ты идешь, обещает много неведомого и опасного – но ты все выдержишь и вынесешь, потому что даже в самых трудных положениях останешься собой.
      Для меня все кончено. Прости, что не буду рядом, что не буду разделять с тобой мечты, видеть созданное твоим талантом. С облегчением я поворачиваюсь спиной к собственному будущему. Я иду в пустыню, чтобы быть с Отцом нашим. Он знает, что должно быть сделано.
      Я думала, что усвоила законы, столь же непреложные, как и сама жизнь – открытое сердце может разбиться, протянутая рука хватается лишь за воздух, твердая почва, по которой мы шагаем, – всего-навсего застывшая глыба лжи. Слова, поцелуи, голоса – все рождается из этой лжи.
      Но главное, что я узнала, хотя и слишком поздно, – насколько ошибаются люди в своих суждениях о времени. Именно будущее всегда ускользает, к нему невозможно приблизиться. Именно прошлое, подстерегающее нас, подходит ближе и ближе, как бы мы ни старались скрыться от него. Будущее мы убили в себе. Прошлое убьет нас, когда настанет срок.
      Таковы были усвоенные мной истины. Но теперь, когда я узнала тебя, поняла, что эти истины были предназначены лишь для меня. Не для других, не для всех.
      Будь счастлива! Твоя боль осталась позади, там ей и надлежит быть, а время – на твоей стороне. Я знаю это. Ты больше не услышишь от меня слов прощания – я говорю их здесь сейчас, одна. Прощай, Энни!»

КНИГА ПЕРВАЯ
СЕНСАЦИЯ

ЭННИ

Глава I

       1947 год, 20 октября, 15 часов 30 минут
      В гостиничном номере царила полутьма. Грязные жалюзи почти не пропускали света. Приглушенный уличный шум лениво спорил с бормотанием радиоприемника.
      В соседней комнате спал ребенок. Мать девочки уверяла, что малышка ни в коем случае не проснется.
      – Спит, как убитая, – говорила женщина, снимая чулки. – Хоть в этом с ней повезло!
      Он позволил ей убедить себя и, хотя почти ничего не знал о детях, понимал: женщина готова сказать все, что угодно, лишь бы утолить собственную жажду…, но желание, охватившее его, заглушило все сомнения. В конце концов, это ее дело. Замужняя женщина с маленьким ребенком… должна знать, на что идет.
      – Пойдем же! Повеселимся, – сказала она в кафетерии, не сводя с него глаз. Ее девочка стояла рядом и играла с кусочком сахара на столе.
      – Видно, такая судьба, что мы встретились вот так, сегодня. Глупо упустить шанс!
      Давняя, голодная, но одновременно торжествующая полуулыбка играла на ее чувственных губах, и, глядя на эту женщину, он почувствовал, как натянулась ширинка брюк.
      – Я скучала по тебе, – добавила она.
      – А я думал, ты неплохо устроилась с этим… как его… твоим деревенским джентльменом, – ответил он. – Кстати, как насчет…
      Он многозначительно кивнул в сторону малышки.
      – А ей-то что, он и не узнает, – презрительно отмахнулась она. – У меня здесь знакомых нет – мы в шестидесяти милях от дома. А девчонке все равно пора спать. – Холодно улыбаясь, она пощекотала малышку под подбородком: – Правда, бэби?
      Так они оказались здесь.
      Теперь она лежала голая рядом с ним: руки скользили по телу мужчины с прежней, знакомой уверенностью. Его возбуждение быстро нарастало, подстегнутое крепким виски, которое он наливал из фляжки в поцарапанные гостиничные стаканы.
      Мужчина услышал одобрительный шепот – женщина увидела, насколько он возбужден. Она хорошо знала каждый дюйм его тела. Два пальца скользнули по бедрам, прокрались через путаницу волос в паху.
      На секунду он подумал о ее муже и удивился: почему она выбрала провинциального адвоката без всяких перспектив? Она могла бы гораздо удачнее выйти замуж. Переспать с кем угодно и подняться на самый верх… если бы только попыталась. Непонятная история.
      И почему ребенок? Он считал, что с ее умом она не должна была допустить такую ошибку. Использовала девчонку, чтобы покрепче привязать мужа? Или еще одно доказательство странной извращенности, придававшей ей орел женщины загадочной и даже опасной, какой, может быть, она и не была в жизни.
      Когда она сняла в полумраке трусики, он увидел, как роды повлияли на ее фигуру. Очевидно, потом она изо всех сил пыталась похудеть.
      «Почему, – подумал он, – рождение ребенка всегда оставляет метки на женском теле, а мужчина может быть отцом сотен детей без всякого следа… и невозможно сказать, со сколькими женщинами он спал».
      Но в любом случае, привлекательность ее крылась отнюдь не только в хорошей фигуре. Главное в этой женщине – глаза, самые ясные, самые беззастенчивые изо всех, что он видел в жизни. Именно жажда власти – в гораздо большей степени, чем вечная сексуальная неудовлетворенность, делала ее столь соблазнительной. Поскольку в душе ее не было ничего, кроме ненасытности, ласки казались поразительно чувственными. Быть с ней – словно находиться в безвоздушном пространстве, где нет ни глубин, ни высот, ни добра, ни зла, – только безумие слияния…
      «Какой случай, – думал он, – свел их вновь? Сколько времени прошло? Три года? Два?» Припомнить трудно, потому что он так долго жил собственными фантазиями, возносился на вершины, далеко от повседневных работ.
      Но она, скорее всего, права, считая, что это судьба. Он, возможно, никогда не вернулся бы в этот город, если бы случай не привел его сюда на этой неделе: из чистого любопытства он решил посмотреть постановку в «Сивик».
      Опять она жадно ласкает его. Соскользнула вниз, чтобы взять в рот его пенис. Мужская плоть содрогнулась в наслаждении, совсем как прежде.
      Удивительно! Он думал, что никогда больше ее не увидит. Но даже самые длинные обходные пути пересекались вновь.
      А прошлое никогда не становится прошлым. Исподтишка, будто невзначай, вторгается в настоящее, маячит в будущем. Все, что случилось, уже происходило раньше, где-то, когда-то…и эти губы, ласкающие, дразнящие прикасающиеся к бархатной розовой головке члена…
      Неужели нет ничего нового под солнцем? Возможно. Тем не менее, это ощущение повторяемости ситуаций, событий, действий всегда приходит неожиданно и застает врасплох.
      Но эти мысли уже уходили, превращаясь в бездумное наслаждение – ее руки уже скользили по его ляжкам, чувственно извиваясь, она без усилий ввела его в себя.
      Ее восклицания звучали театрально. Словно актриса в плохой пьесе, она произнесла:
      – Ну же, бэби. Отдай мне все до конца!
      Пальцы, играющие с его пенисом, казалось, перестали существовать. Любовную игру продолжали другие, невидимые, находившиеся глубоко внутри, силы. Он не знал ни одной женщины, которая могла бы так поглотить мужчину, возбуждая его, сдавливая, выжимая сперму, заставляя отдаваться целиком. Она продолжала извиваться под ним, а он… не переставал поражаться ее ужасающей ненасытности и неискренности. Она была воплощением лжи. Ни капельки чувственности, и может поэтому она так чувственна, так сексуальна, и, что греха таить, в прежние времена он находил извращенное удовольствие в том, чтобы спать с ней.
      Но она была и Правдой, правдой в ее самом непристойном виде, как иронически провозглашало ее имя. А правда заботила его всегда. Истина была катапультой, пославшей его в жизнь. Но через минуту очередной, последний, толчок высвободит горячий поток, который зальет ее алчущее лоно.
      Ну что ж, почему бы нет? В наслаждении нет греха.
      – Солнышко, – хриплым стоном вырвалось у нее, – ну же, ну же…
      Но голос замер, женское тело мгновенно напряглось, застыло, а пальцы все сильнее впивались в его ляжки. Он скорее почувствовал, чем увидел, как она глядит через его плечо. Послышался скрип двери.
      Слишком поздно он успел заметить молчаливое грозное предупреждение в глазах матери и сообразил, что позади стоит ребенок, но не осмеливался обернуться и посмотреть. Подобного с ним никогда не случалось.
      Он потрясенно выжидал, не знал, что делать дальше. Снова раздался скрип. Дверь закрылась.
      Он мгновенно потерял всякое желание и обмяк в ней.
      Но она снова задвигалась, сжимая, стискивая, лаская, лихорадочно гладя.
      – Да, да, да! Вот то, что надо!
      Она почти засмеялась от удовольствия, когда его член снова начал подниматься, а ее неутоленное безумие на миг заглушило в нем чувство вины.
      – Ну же! Кончай, кончай скорее… для меня.
      Ее пальцы прокрались между его ногами, сжали, погладили, ее низкий смех глухо отдавался в ушах.
      Но в этот момент поток спермы вырвался наружу, заполняя ее; мужчина громко застонал. Этот стон испугал проснувшуюся девочку. Она лежала и не смела шевельнуться, пока ее мать в соседней комнате удовлетворяла свою похоть.
      Мужчина почувствовал прикосновение мягкого бедра к паху, торжествующее, удовлетворенное.
      «Ну ладно, – успокоил он себя. – Это ее дело».
      Но одна мысль преследовала его, заглушая жар, горевший в крови. Словно виноватый школьник, он теперь жалел о том, что они встретились. Лучше бы ему никогда ее не видеть. Подобные вещи не доводят до добра.

Глава II

       Лос-Анджелес, 1967 год, 5 июня, 21 час 30 минут
      Дом стоял далеко от дороги. Он маячил за высокими воротами, в темноте, охраняемый тенистыми эвкалиптами, акациями и виргинскими дубами.
      Деревья были посажены рядами, образуя живописный парк – работа давно уже умерших садовников-пейзажистов.
      Двенадцать акров бесценной земли на вершине холма окружали тридцатипятикомнатный особняк. Можно было стоять с бокалом шампанского в руке на газоне перед домом, где в течение сорока лет устраивались роскошные приемы и слышались оживленные голоса гостей, и любоваться сверкающей панорамой Лос-Анджелеса, распростертого внизу.
      Справа находился огромный студенческий городок Калифорнийского университета, почти невидимый за холмами. В двадцатых годах, когда здесь зажглись первые звезды – звезды немого кино, городок был лишь небольшим скоплением унылых зданий. Позади городка цепочкой огней светилась автострада Сан-Диего.
      Слева лежали Беверли Хилз и Голливуд. Можно было окинуть взглядом горизонт от Родео Драйв и подножья гор до модных бульваров Уилшира и Санта-Моники. С заднего газона с его восьмидесятифунтовыми пальмами, огромным мраморным бассейном, конюшнями и загоном хорошо просматривалась долина Сан-Фернандо, где ранчо и цитрусовые плантации, которыми несколько десятилетий назад любовались гости, давно были вытеснены широко раскинувшимися пригородами, где жило большинство городских служащих.
      Но отсюда не были видны соседние особняки – от Беверли Глен до Бенедикт Каньон Драйв.
      Густые заросли защищали их от любопытных взглядов, не давая возможности сравнить с этим великолепным поместьем, бывшим, по общему мнению, самым лучшим в Холмби Хилз – самом богатом районе Голливуда.
      Этот величественный дом словно возвышался над остальными. В свое время он сменил дюжину владельцев, но никто из них не был богат настолько, чтобы длительное время оставаться его хозяином. Большинство из его владельцев были звездами или продюсерами, один – известным композитором, писавшим музыку для кино. Каждый в то время, когда жил в этом доме, находился на вершине своей карьеры.
      Просторные комнаты были свидетелями нескольких самоубийств, одного убийства, нашумевших романов и скандалов, неизвестных широкой публике непристойных любовных игр, включающих все мыслимые формы человеческих отношений в сочетании с наркотиками и орудиями садомазохистов.
      Именно здесь заключались сделки, последствия которых стали историей кино, ибо они и создали, и разбили судьбы и карьеры не только отдельных личностей, но и целых студий.
      Это был дом, известняковые стены, увитые плющом, паркетные полы и ухоженные газоны которого несли в себе отзвуки легенды. Но сегодня дом был мрачен и молчалив. Длинные извилистые подъездные дорожки были пусты: гаражи закрыты, коллекция «роллс-ройсов», «феррари» и «мазератти» открыта для глаз.
      Единственный «силвер шэдоу» стоял у подъезда под звездным небом. Водитель уже исчез в доме. Сам хозяин стоял у автомобиля, придерживая заднюю дверцу и ожидая, пока выйдет девушка.
      Средних лет, высокий и загорелый, он казался атлетически сложенным, несмотря на грузное тело, скрытое дорогим костюмом, сшитым у римского портного Парини. Слабый лунный свет бросал отблески на седеющие волосы мужчины.
      Девушке было не больше двадцати одного года, хотя россыпь собольих волос и уверенность походки делали ее старше и искушеннее обычной студентки или молоденькой служащей. Юбка туго обтягивала безупречные бедра и ляжки; упругие молодые груди красиво выделялись под блузкой, подчеркивая гордую осанку; с плеча свисала маленькая сумочка.
      Она улыбнулась хозяину: тот показал на выложенную камнем дорожку, ведущую к боковой двери. Окинув вопросительным взглядом пустую площадку для автомобилей, она слегка подняла брови, словно удивившись чему-то, но тут же двинулась по дорожке к дому.
      Хозяин придержал перед ней дверь. Створки двери тут же "сомкнулись за ней, словно когти хищника, завладевшего добычей.
      – Ваши коллеги задерживаются? – спросила девушка, направляясь по длинному коридору в салон.
      – Придут, – заверил хозяин. – Мы вместе их встретим. Он держался по-отцовски уверенно – немногие так вели себя с ней.
      Но этот человек мог позволить себе быть уверенным и сильным. Звали его Хармон Керт. Он владел этим домом уже семь лет, и на его доходы совсем не влияли огромные налоги на недвижимость и расходы на содержание особняка.
      Керт, без сомнения, считался самым могущественным и уважаемым продюсером в Голливуде. Будучи президентом студии «Интернешнл Пикчерз» в эру, начавшуюся во время существования комиссии Маккарти и закончившуюся почти полным разорением киноиндустрии из-за появления телевидения, Керт сумел привести свою студию к грандиозной победе, выпустив несколько сенсационных картин, с успехом которых не мог сравниться ни один фильм золотой эры Голливуда.
      Потери, понесенные в этих сражениях, были с лихвой возмещены прибылями, полученными от телефильмов, мыльных опер, сериалов и даже эстрадных концертов. Хармон Керт, единственный среди голливудских киномагнатов, умел предвидеть, как получить выгоду от несчастий, постигших индустрию кино. И соратники, и соперники считали его гением. Его умение рассчитать успех, неизменное чутье на то, что может понравиться публике, в сочетании с искусством манипулировать людьми никто не мог ни превзойти, ни сломать. Любой проект, получивший его одобрение, немедленно финансировался именно тем продюсером, к которому расчетливо обращался Керт. Очень немногие из сценариев, не одобренных Кертом, увидели свет. Ни один человек со времени Мейера не обладал такой властью. По одному знаку Керта человек мог либо вознестись до самых вершин, либо кончить жизнь нищим. Ни один человек из тех, кого он приглашал на свои роскошные приемы, не смел отказаться, иначе следовало неминуемое наказание.
      Окружающие считали Керта столпом общества и символом социальной справедливости, с честью носившим мантию неизменного достоинства. По мнению многих, он заслуживал большего уважения, чем любой другой продюсер в истории кино.
      Именно благодаря его стараниям «Интернешнл Пикчерз» выпустила немало серьезных картин, затронувших социальные проблемы и заслуживших похвалы критиков и больше академических премий, чем фильмы конкурирующих студий.
      Керт в прошлом был советником двух президентов по проблемам культуры и оставался доверенным консультантом как крупных информационных агентств, так и полудюжины комиссий Конгресса, имел степень почетного доктора нескольких университетов; кроме того, он щедро жертвовал многим благотворительным обществам, выстроил учебные здания в Калифорнийском университете, университете Беркли, а также целое крыло, носившее его имя, в «Пэсифик Чилдренз Хоспитл» – детской больнице, специализирующейся на лечении лейкемии.
      Керт обедал с государственными деятелями и послами, если только не был занят со своими голливудскими друзьями и конкурентами. В каждой библиотеке можно было прочесть издания с описаниями жизни и карьеры Керта. По мере того, как возрастали его успехи, биография расширялась и дополнялась.
      Хармон Керт был живой легендой. И сегодня в его доме оказалась ценная собственность студии – молодая девушка, шедшая впереди; в тишине коридора раздавался приглушенный стук ее каблучков.
      Девушку звали Энни Хэвиленд, она была начинающей актрисой. На студии собирались ставить романтическую комедию с условным названием «Трое в одном». Агенты актеров Кэрол Суэйн, Марка Дивени и Дженнифер Уайз уже обеспечили своим клиентам роли. Исполнительным продюсером был назначен Дэвид Хофман, а Айра Лэттимер и сам Керт станут продюсерами.
      Сюжет сочинен Солом Бернштейном, одним из лучших сценаристов Голливуда. Керт выберет режиссера и второго сценариста, когда распределение ролей будет окончательно завершено.
      Именно тогда и появилась Энни Хэвиленд. Агентство моделей, в котором она работала, прислало снимки, которые произвели большое впечатление на всех в «Интернешнле». Ее вызвали в Голливуд на пробы. Результат оказался сенсационным. Советники Керта были убеждены, что, несмотря на отсутствие опыта, Энни может сыграть очень ответственную по сценарию роль обаятельной и сексуальной младшей сестры героини.
      Просмотрев пробы, Керт вынужден был признать, что невольно привлекающее взгляд страстное выражение лучистых глаз Энни Хэвиленд в сочетании с природной физической грацией великолепно смотрелись на экране. Девушка действительно идеально подходила для роли.
      Оставалось лишь одно обстоятельство перед тем, как окончательно одобрить заключение контракта с Энни – контракта, открывающего ей дорогу к славе.
      Именно из-за этого обстоятельства она и оказалась сегодня здесь.
      – Хотите что-нибудь выпить? – спросил Керт. – Может, кофе?
      Час назад они обедали с роскошном ресторане вместе с Дэвидом и Айрой, которые одобряющими кивками давали понять Керту, что восхищаются его дамой. Довольный положением дел, Керт решил выпить бренди.
      – Кофе, пожалуйста, – попросила девушка, останавливаясь у входа в большую библиотеку.
      Керт повернулся направо, откуда бесшумно появился кто-то невидимый в полутьме.
      – Кофе для мисс Хэвиленд, Хуан, пожалуйста, – велел Керт. – И арманьяк для меня.
      Он сделал приглашающий жест. Девушка первой ступила через порог, оставив позади длинный коридор, увешанный шедеврами импрессионистов.
      По углам комнаты, не заметные на первый взгляд, висели в рамках почетные дипломы и грамоты, полученные Кертом за все эти годы, снимки, на которых он обменивался рукопожатиями с президентами, губернаторами, стоял в группе делегатов ООН, беседовал с председателем сенатской комиссии, с которым вместе работал над проектом улучшения жизни американцев, живущих за чертой бедности.
      Подобные свидетельства благодарности со стороны государства и общественных деятелей можно было увидеть по всему дому – слишком вызывающим жестом было бы собрать их в одном месте.
      То там, то здесь – на каминной доске, книжной полке или столе были расставлены «Оскары», полученные за фильмы, выпущенные студией Керта. В Голливуде было всем известно, что «Интернэшнл» завоевала больше наград, чем любая студия в мире.
      Ковер был толстым и пушистым, камин – огромным, широкие кожаные диваны и кресла – слишком мягкими. Очень уютная комната, но было в ней что-то странное, так что девушка в растерянности огляделась.
      – Необычно, правда? – спросил Керт, подводя ее к дивану с высокой спинкой. – Вся мебель девятнадцатого века, сделана для семьи Гудмунсенов, живших в долине Сан-Фернандо. Они были фермерами и, по всей видимости, людьми огромного роста. Я нашел ее на аукционе и отдал реставрировать.
      Девушка взглянула на фотографию в рамке, стоявшую на полке. Красивая женщина средних лет с двумя хорошенькими девочками. Одной приблизительно семь, другой – девять.
      – Жена и дочери! – с гордостью объяснил Керт, проследив за направлением ее взгляда. – Души в них не чаю.
      В низком голосе звучала нежность, почти обожание.
      – Уехали в Женеву – Тесс и Мэгги. Там учатся. Жаль, что не сможете познакомиться с ними.
      Он показал на широкий кожаный диван. Девушка опустилась на краешек, положила сумочку на пол. Сейчас она выглядела совсем ребенком. Керт почувствовал озноб предвкушения. Рассказ о Гудмунсенах и любимой семье отвлек Энни настолько, что она не успела заметить: за тяжелыми шторами не было окон, а дверь, через которую они вошли, была в комнате единственной.
      Через минуту маленький, очень смуглый испанец принес на подносе чашку кофе и рюмку пятидесятилетнего бренди. Энни узнала слугу – это он привез их сюда, а сейчас переоделся в ливрею. Несмотря на рост, он был поразительно мускулистым и выглядел скорее как спортсмен или боксер в легком весе.
      – Ну, – сказал Керт, поднимая рюмку, – о чем мы будем говорить?
      – С вашей стороны было очень мило пригласить меня, мистер Керт, – улыбнулась Энни. – Великолепный обед.
      – Я хотел поближе познакомиться с вами. Ваши пробы очень заинтересовали меня. Конечно, придется подождать, сценарий еще не завершен, но контракт необходимо заключить уже сейчас, как мы это обычно делаем с ведущими актерами. Лично вы уверены, что можете справиться с ролью?
      Энни кивнула. Темно-каштановые волосы блеснули в тусклом свете.
      – Если остановите выбор на мне, буду стараться изо всех сил. Для меня это большая честь, ведь отсутствие опыта…
      – Неважно, – перебил Керт, – зато у вас фотогеничная внешность и неповторимый стиль. Это очень важно. Дария – по-видимому, так мы назовем младшую сестру – должна быть бойкой, озорной, страстной девушкой, и при этом сексапильной.
      – Понимаю, что вы имеете в виду, – кивнула Энни и положила ногу на ногу.
      – Чувственна, но сама не сознает этого, словно акселератка, стремящаяся поступать наперекор взрослым.
      – Совершенно верно.
      Керт задумчиво вертел рюмку.
      – И поскольку она на вторых ролях, она должна быть откровенно сексуальнее главной героини. Вам придется пустить в ход все свое обаяние, как вы сделали это на пробах.
      Энни слегка покраснела и взглянула на нетронутую чашку с кофе. Керт понимал – девушка нервничает, не зная, почему задерживаются остальные. Он почти чувствовал, как она изо всех сил удерживается от желания взглянуть на часы. Узкий браслет подчеркивал изящество руки, тонкие кожаные ремешки босоножек оттеняли стройность ног.
      Блеск ее кошачьих глаз и красивая фигура, скрытая простым костюмом, придавали особую пикантность ее строгому виду. Когда Энни проходила по коридору, Керт успел хорошенько оглядеть ее сзади и ощутил, как воспламеняются давно, казалось, пресыщенные чувства, особенно когда крохотная сумочка зазывно покачивалась, ударяя по бедру девушки.
      – Естественно, – продолжал Керт, – звездой вы не будете, но роль совсем неплохая и очень важна для картины. Жалованье тоже достаточно велико, кроме того, ваша работа поможет обеспечить успех фильма. Такие роли обычно называют выигрышными. Вас в ней заметят и зрители, и люди, от которых многое зависит.
      Он устроил так, чтобы кроме девушки других гостей в его доме сегодня не было. В ее агентстве все сразу же поняли и передали секретарше Керта благодарность за готовность шефа подписать контракт с никому не известной актрисой.
      Керт снова взглянул на Энни. Потрясающие ножки! Но больше всего его привлекали прямые плечи и упругие маленькие груди. Блузка чуть приоткрывала тонкие ключицы – его любимое местечко. Такие хрупкие, так легко ломаются.
      Керт увидел, как девушка посмотрела на приоткрытую дверь.
      Знакомое напряжение сжало низ живота. Пора!
      – Должен сказать вам, что вам очень идет этот костюм, – заметил он. – Даже больше, чем платье Дарии на пробах.
      – Спасибо, – пробормотала Энни, покраснев.
      Не сводя с нее глаз, Керт медленно прихлебывал бренди.
      – Почему бы вам не снять его?
      Отцовски-покровительственная манера исчезла вместе с мягким тоном. Он внимательно наблюдал за ней. Энни казалась ошеломленной. Керт ожидал этого. Но, кроме потрясения, девушкой владели и другие чувства, сложные, неуловимые, как цвет этих прозрачных, почти серебристых глаз.
      И вдруг она поняла. Ну конечно, до нее, наконец, дошло, для чего она здесь.
      Нечто вроде страха. Судя по тому, как она взглянула на дверь, собирается убежать или позвать на помощь.
      И что-то еще? Знание? Воспоминания? Нечто вроде молчаливой смиренной покорности?
      Что бы это ни было, на выражение лица жадной, готовой на все старлетки это не было похоже.
      В глазах словно сверкали отблески заходящего солнца, говоря о тайне, которую не сознавала она сама.
      Вид девушки наполнил Керта голодным ожиданием.
      – Простите, не поняла? – прошептала девушка, побледнев.
      – Я сказал, – повторил Керт, – почему бы вам не раздеться, юная леди? Шевели задницей, и побыстрее, если не хочешь снова оказаться в мусорной яме, откуда вышла.
      Энни в ужасе прижалась к спинке дивана. Обнаженные руки тускло белели на темной коже обивки.
      – Вы… вы, должно быть, шутите, – пробормотала она. Керт откинулся в кресле. Губы искривила жестокая усмешка.
      – Ты просто смешна, – процедил он. – Вырядилась в облегающее платье, весь обед чуть не висла на мне и не знала, что от тебя ожидают?! Не сообразила, зачем оказалась в этом доме? Ну что ж, для твоего сведения, повторю еще раз. Если через минуту не окажешься голой и у меня на коленях, проживи хоть сто лет; не получишь работу ни на одной голливудской студии.
      Рука девушки метнулась к сумочке. Она вскочила. Впервые Керт увидел, как выглядит напряженное тело Энни. Великолепно! Но странно: в глазах ничего, кроме жгучего гнева и презрения. Она и в самом деле уважает себя!
      – Я никому не позволю говорить с собой в таком тоне, – жестко сказала Энни. – Никому.
      Она пошла к двери, но Керт с поразительной ловкостью и быстротой загородил ей дорогу. Энни остановилась, напряженно закусив губу и не глядя на Керта.
      – Пожалуйста, дайте мне пройти, – тихо сказала она, стараясь не выдать своего страха.
      Керт не двигался.
      – Понимаете вы, – спросил он, – чего лишитесь, если уйдете? Я был готов предложить вам карьеру актрисы, за которую тысячи талантливых женщин отдали бы душу. У вас есть способности, и с моей помощью вы можете стать звездой. Без меня – никогда. Вам ясно?
      – Абсолютно.
      В глазах Энни вновь промелькнуло странное выражение.
      – Я бы хотела немедленно уйти.
      Несколько секунд Керт молча рассматривал ее. Потом рассмеялся смехом доброго снисходительного дядюшки.
      – Простите, что огорчил вас, но я должен был понять, с кем имею дело. Вам нечего бояться, мисс Хэвиленд. Садитесь, пожалуйста. Пейте кофе. Скоро соберутся гости.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44