Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черный ящик (№5) - Московский бенефис

ModernLib.Net / Боевики / Влодавец Леонид / Московский бенефис - Чтение (стр. 9)
Автор: Влодавец Леонид
Жанр: Боевики
Серия: Черный ящик

 

 


— Живей! Живей! — кричала она. Я еле-еле дополз до мостика и, ввалившись в ворота, стал бросать на землю все тяжеленное оружие. Дядька, которого они приволокли, лежал на земле связанный и стонал. Росита и донья стали крутить вороты, которыми поднимался мостик через ров.

— Ворота запри! — рявкнула донья. Я навалился сперва на одну створку, потом на другую. Теперь надо было еще задвинуть засов. Он был очень тугой и не двигался с места. Я схватил один из пистолетов и стад колотить им по рукоятке засова. Посыпалась ржавчина, еще несколько ударов, и я задвинул его. Тем временем донья и Росита, пыхтя и ругаясь, все еще крутили вороты. Я подошел и стал помогать. Мост кое-как поднялся.

— Мануэль! — приказала донья. — Залезай на стену! Видел, как я заряжала пистолеты? Вот пороховница, а здесь пули! Заряжай!

Я стал сыпать в дула порох и забивать тряпочками, которые отрывал от своей рубахи. Потом заложил в них пули. Из-под обрыва доносились голоса. Видно, нападавшие сомневались, стоит ли лезть наверх. Только когда я уже зарядил все пистолеты, они затопали по ступенькам. Выбрав момент, я оглянулся и увидел, что донья и Росита стоят у двери, ведущей прямо в подвал со двора. Дядьку они куда-то уже утащили, а сами теперь выкатывали из подвала большущую бочку. Я сразу понял, что это порох. Они выкатили ее во двор, поближе к стене. Росита побежала обратно, а донья стала сбивать топором верхний обруч с бочки.

— Не видно их, Мануэль? — крикнула она, содрав наконец обруч и выковыривая из бочки крышку.

— Они сейчас вылезут, сеньора! — ответил я. — Надо будет стрелять? Да?

— Конечно же, осел! — грубо сказала донья. — Только целься получше!

Как целиться, я не знал, а спросить боялся. Тем временем из погреба с проклятиями появилась Росита, едва тащившая за собой неподъемный мешок, в котором что-то каталось и грюкало. Донья тем временем зачерпнула ведерком порох, словно это была вода или лесок, и взбежала наверх.

— Помоги откатить пушку! — крикнула она. Пушка была тяжеленная, но все же нам удалось сдвинуть ее. Донья лопаткой принялась сыпать порох в горло пушки и утрамбовывать его палкой с набалдашником. Росита тем временем, вся красная от натуги, волокла по ступенькам мешок. Она еле-еле дотащила его до пушки, хотя он был заполнен всего-то на четверть… Донья тем временем забивала в пушку кусок пакли.

— Донья Мерседес! — заорал я. — Они уже пришли!

Действительно, матросы с корабля вылезли на край обрыва и с удивлением глядели на наш дом и на стены.

— Да тут целый форт, ребята! — ахнул кто-то из них.

— Черт побери! Разрази меня Господь, если там нет пушек!

— Эй ты, Мартинес, зачем ты взял только тридцать человек…

— Что-то мне расхотелось туда, братцы! — донеслось до меня.

Донья вытащила из мешка, который приволокла Росита, горсть крупных пуль и засыпала в пушки.

— Сейчас, сейчас! — бормотала она. — Погодите… Как только начнут подходить ближе, Мануэль, пали в них!

Дядьки у обрыва стояли толпой, но вперед не шли.

— Что же они не стреляют, — спросил кто-то из них у большого верзилы в шляпе и с черной тряпкой, закрывавшей левый глаз. — Рассыпьтесь, ребята, не стойте кучей! — сказал он, похоже с опаской. — Черт его знает, может, у них там и вправду пушка… Бегом — десять налево, а десять — направо!

Команда была исполнена, только несколько человек остались посередине. Они разошлись друг от друга подальше и присели в траву, так что виднелись только их большие черные шляпы.

— Черт побери! — тихо сказала донья. — Опоздали… Только что можно было их одним выстрелом сшибить вниз… Мануэль, ты не видишь, у них нет топоров или веревок?

— Не вижу, сеньора!

— Следи за теми, что пойдут с того края… — она указала налево. — Возьми пистолеты и стреляй, как только увидишь их в десяти шагах от стены, понял?

— Я сделаю все! — сказал я, забирая пистолеты. Я побежал вдоль стены и встал в каменной бочке. Там была как бы комнатка с входом без двери и узкими окнами, чуть шире, чем прорези между зубцами стены. Эти узенькие окна были направлены на три стороны. Взглянув в одно из этих окон-прорезей, я увидел, как несколько моряков побежали налево и спрятались за деревьями. Теперь они были напрямую от моей бочки в ста шагах. Было хорошо видно, как шевелятся листья лиан. Прибежала донья:

— Мы уже все пушки зарядили, помогай пушки откатывать.

Нападавшие стали приближаться к воротам. Пригибаясь к земле, они по одному подбегали ближе. Почему-то мне совсем не было страшно. Я вроде бы знал, что они, наверно, захотят нас убить, но почему-то был уверен в том,

что нас не убьют. Стало совсем жарко. В лесу все что-то похрустывало и потрескивало.

— Уж не ночи ли они дожидаются? — обеспокоенно сказала донья.

— Вот этого не надобно! — охнула Росита. — Да спасет нас Господь!

Донья убежала в дом и вскоре вернулась с охапкой ружей и тяжелой сумкой с пулями. Пушки и мортиры были уже наготове, и теперь они с Роситой стали заряжать ружья. В мортиры донья и Росита запихали огромные, с арбуз величиной, чугунные шары-бомбы. Солнце уже стало валиться к закату. Донья и все мы с утра ничего не ели и были очень утомлены. А враг все не шел — чего-то ждал.

— Ну, ладно! — сказала донья. — Я начинаю канонаду!

Она подпалила кресалом скрученную из просмоленной пакли веревочку и прицепила ее к палке, на которой было что-то вроде щипчиков. Подойдя к одной из пушек, она с помощью Роситы нацелила ее туда, где торчали из травы шляпы. Подсыпав пороху на небольшую дырочку, проделанную в пушке сверху, она прижала к этой дырочке тлеющую веревку… Сперва зашипело, потом порох, насыпанный на дырочку, фукнул ярким пламенем, и вдруг так бабахнуло, что даже стена затряслась. Дым окутал стену, а в той стороне, куда выстрелила пушка, кто-то заорал. Я взглянул туда и увидел, что из травы выскочили все, кто там прятался, и почему-то быстро побежали к обрыву. А весь луг вдруг загорелся, будто был сделан из пороха.

— Паклю зажгло, а она — траву! — захохотала донья. — Ишь подпалила им пятки! Огонь!

И подскочила к другой пушке… Ба-бах! Тут я увидел, как сразу трое из убегавших повалились на траву и тут же их догнал огонь, очень быстро сжиравший траву. На том месте, где он прошел, осталась только серая, покрытая пеплом земля да черные, похожие на обугленные дрова, тела убитых. Оставшиеся добежали до ступенек и, сгрудившись у них, стали толкаться, и в этот момент — тара-pax! — выпалила третья пушка. Тут я и вовсе удивился: только что пятеро стояли у края обрыва, а после того, как дым рассеялся, мы никого не увидели…

— Ура! — завопила донья, бросаясь на боковую стену, где было еще пять пушек. Однако палить было больше незачем. А получилось вот что: когда огонь добежал до самого обрыва, он повернул влево и быстро-быстро сожрал всю-всю траву на поляне вокруг нашей каменной стены. Искры полетели к нам во двор.

— Господи! — ахнула донья. — Скорее бочку с порохом со двора!

И тут произошло уж совсем чудо: одна из мортир, стоявших во дворе, вдруг сама по себе пальнула. Грохнуло куда как громче и послышался удаляющийся шум: у-ву-ву-у! — это бомба круто умчалась в небо и полетела куда-то за лес, к морю. Стало ясно, что искра попала в пороховую дырочку и подожгла порох. Кашляя и чихая от дыма, заполнившего двор, мы бросились катить в погреб пороховую бочку… Не успели мы добежать до нее, как вдруг из-за задымленного пылающего леса взвился огромный столб огня и дыма, много выше деревьев, а потом долетел такой грохот, что меня даже швырнуло на землю, и я написал в штаны.

— Да что это? — трясясь от ужаса, воскликнула донья. Эхо от окрестных скал долго еще громыхало вокруг. Голова кружилась, дым ел глаза. Пламя с треском и гудением сжигало деревья. Стволы вскипали, сок деревьев шипел и пенился, некоторые деревья лопались с громкими хлопками, похожими на пистолетные выстрелы… Бочку с порохом мы укатили, но искры все время летали по двору. Пушки стали накаляться от близкого жара и вскоре еще одна из них сама пальнула, а затем одна за другой открыли огонь все пушки на задней, левой и правой стенах.

— Содом и Гоморра! — в ужасе бормотала донья, не успевая отплевываться от летающей в воздухе сажи и прикрывать от искр лицо. Еще несколько времени — и на нас бы загорелась одежда, но вдруг подул сильный ветер, стал относить огонь от нашего дома. Дышать стало легче, пламя отходило к лесу. В короткое время огонь сожрал весь клин леса, отделявший дом от берега бухты, и понесся дальше, к скалам, сметая все на своем пути. Стало видно бухту, где вроде бы должен был стоять корабль, но его там не было…

— Ушли они, что ли? — спросила донья, наверное, сама у себя, потому что ни я, ни Росита не знали, куда делся этот корабль. До бухты от нас было не так уж и далеко, всего-то несколько раз по десять шагов, но корабль исчез. Лодки как стояли себе у берега, так и стояли, а вот корабля не было. Донья сбегала в дом и принесла какую-то штуковину, похожую на большую и длинную дубинку. Выставив один конец дубинки между зубцами, она приложилась глазом к палке и вдруг заорала:

— Он взорвался, взорвался!

— Так это от него был такой взрыв? — спросила Росита, глядя на бухту.

— Конечно! — восхищенно сказала донья. — Наша мортира его утопила!

— Та, что случайно выпалила? — спросила Росита недоверчиво. — Больно далеко.

— Да что ты! — донья зажгла свою палку с веревочкой и взбежала во двор, где стояли еще три заряженные мортиры. Она поднесла свой инструмент к дырочке, и мортира громко бабахнула. Опять послышалось: у-ву-ву-ву-у-у! — и вслед за тем на середине бухты, там, где раньше был корабль, встал большой столб воды.

— Должно быть, бомба попала в крюйт-камеру… — сказала донья, — и все в минуту взлетело на воздух.

— А можно поглядеть? — спросил я, показывая на палку, в которую глядела донья.

— Гляди, — разрешила она, — вот сюда, где стеклышко.

Палка была деревянная, гладкая, покрытая блестящей краской. В том конце ее, куда показывала донья, было и вправду маленькое-маленькое стеклышко, а на другом конце стеклышко побольше. Я поглядел в маленькое стеклышко и увидел, что бухта оказалась как бы совсем рядом. Я мог разглядеть даже пузыри и рыб, всплывших после того, как в воду попала бомба. А еще я увидел много-много обломков от корабля, а также какие-то доски, бочки, ящики. Но живых людей не было. Берег бухты выгорел весь. Там, куда ушел огонь, висела огромная туча дыма, летели искры и вырывались языки пламени. А нам вроде уже никто не угрожал.

— Так и подумаешь, что нам Боженька помог! — сказал я и подумал, что белый Бог должен, наверно, рассердиться на нас за то, что мы вчера втроем вытворяли, а он нам помогает. Видно, он и вправду милостив.

— А ты еще сомневаешься?! — вскричала донья. — На колени! Молитесь!

Пока мы молились, в дальнем конце неба появились тучи.

— Похоже, будет буря с дождем! — воскликнула донья. — Собирайте ружья и несите в дом! А я разряжу пушки.

Пока мы с Роситой собирали ружья и таскали их в дом, грохнуло четыре пушечных выстрела. Донья выпалила из двух пушек и двух мортир. Потом она помогла собрать все, что нам могло пригодиться, и мы покинули двор. Дверь мы крепко заперли изнутри и побежали закрывать ставни на окнах. Едва последняя из ставень была закрыта, как хлынул такой дождь, что крыша нашего дома задребезжала.

— Да, поди-ка, сообрази теперь, что тут было раньше! — заметила донья, обводя взглядом выжженную округу. — Пожалуй, дядюшка мой не узнал бы теперь свои владения…

ДОПРОС ПЛЕННОГО

Запершись в доме, мы и вовсе почувствовали себя в безопасности. Дождь и ветер вряд ли позволили бы кому-нибудь из тех, кто уцелел, подобраться к дому и уж тем более залезть в сам дом. Мы помылись, отскребли лица от копоти и переоделись в чистую одежду, благо ее было хоть завались. Прожженные рубахи и штаны Росита сожгла в камине — не штопать же их! Мы расставили и разложили все оружие, и свое, и захваченное, прибрали в комнатах, где натопали сапогами. Росита с доньей при моей помощи сготовили славный обед из солонины, риса и разных приправ. Я помыл посуду, и мы уже собрались было вздремнуть, как вдруг донья спохватилась:

— Батюшки! Да ведь у нас еще и пленный есть! Куда же мы его сунули, не помнишь ли, Росита?

— Помню, почему же?! — отвечала Росита. — В кладовке он.

Все втроем мы отправились вниз. Росита указала на кладовку рядом с кухней, запертую на замок. Росита открыла дверь, донья подняла пистолет и сказала:

— Эй ты, вылезай!

— Сперва развяжите меня, канальи! — глухо простонал из темноты пленник.

Донья шагнула в кладовку с зажженной свечкой и осветила дядьку, лежавшего на полу.

— Ноги у тебя не связаны, вставай, — велела донья.

— Я ранен, неужто не помните, вонючие козлы?! — вскипел дядька. Я вспомнил, что его звали Рамон.

— Ладно, — сказала донья, взяла его за шиворот и рывком поставила на ноги. Рамон глухо застонал и привалился к стене. Нога у него была вся в крови. Мне стало его жалко, и я поддержал его:

— Обопритесь на меня, сеньор Рамон… — Руки у него были связаны, и мне пришлось поддерживать эту махину за спину.

— Единственная христианская душа нашлась! — проворчал Рамон. Осторожно ступая на раненую ногу и кривясь от боли, он добавил:

— Да и то черномазая…

Мне не было обидно, потому что я понимал: Рамону больно.

Из кладовки мы привели его в кухню и усадили на табурет. Донья внимательно разглядывала его, скрестив на груди руки.

— Кто ты такой? — спросила она мужским голосом.

— Человек… — буркнул Рамон, — Рамон меня зовут.

— Что это был за корабль, который мы взорвали со всем экипажем? — поинтересовалась донья. Рамон как-то странно поднял брови, но сказал спокойно:

— Морской корабль был…

— Почему на нем был английский флаг?

— Испанского не сшили…

— Ты пират?

— Я моряк и все… Ладно вам, сеньор, палача зовите…

— На тот свет не терпится?

— Почему? Я успею, это такое место, куда рано или поздно обязательно пускают…

— Я думаю, что тебе будет лучше попасть туда попозже. Сперва я узнаю, что ты за птица и как залетела на мой остров!

— Пытать будете? — спросил Рамон.

— Как разговоришься, а то и вовсе не будем…

— Перевязали бы тогда сперва, а то истыкали шпагой да еще руки связали…

— Мануэль, разрежь веревку! — приказала донья.

Я подошел и кухонным ножом разрезал веревку. Одна из рук у дядьки, правая, была проткнута шпагой выше локтя, Росита принесла полотна, нарезала его лентами, нащипала ниток из тряпок, сваляла в катышек. Потом горячей водой промыла рану на руке, приложила к ней катышек из ниток и замотала полотняной полосой.

— Снимай штаны! — приказала донья. Рамон замешкался.

— Вы, сеньор, повесьте меня, но перед бабами я не разденусь!

— Где ты тут баб видел? — спросила донья, почему-то покраснев.

— Видно же, что девка это! — сказал Рамон, указав на Роситу. — Но уж и ловка на шпагах! Это ваша пассия, сеньор? Такие красотки, как она, опаснее любого старого вояки, клянусь честью!

— А если я скажу тебе, что и я не мужчина?

— Кто его знает… — приглядываясь к донье, произнес Рамон. — Если вы мне скажете, что этот черномазик — девочка, я тоже не удивлюсь…

— Я мужчина! — обиделся я.

— О, — улыбнулась донья, — никто в этом не сомневается! А теперь, Рамон, надеюсь, ты позволишь нам осмотреть твою ногу?

— Черт с вами! — ухмыльнулся Рамон. — Гляди ее!

— Глядите… — поправила донья, — мы с тобой не пасли свиней, мужик!

— Прошу прощенья, сеньора, но и я не свинопас! Мое полное имя Рамон-Хорхе-Мария де Костелло де Оро, я всего лишь бедный идальго, но род мой древен…

— Де Костелло де Оро? — сказала донья взволнованно. — Да поразит вас гром небесный, сеньор, если вы солгали!

— Я не солгал, сеньора, мой отец Альфонсо де Костелло де Оро был родственником…

— А как вы, сеньор Рамон, попали сюда?

— Очень просто, сеньора. Наше судно в сорока милях отсюда столкнулось в бою с двумя голландскими. Нам удалось уйти от них, потому что один из голландцев был уже здорово потрепан, прежде чем встретился с нами. Нам удалось подбить фок-мачту на втором, и они отстали. Ночь скрыла нас из виду, а утром мы подошли к этому чудному острову, поскольку запасы воды у нас иссякли. Капитан послал нас за водой. Хотя флаг у нас и английский, но испанцев у нас немало, дезертиры, бывшие пленные, беглые галерники — все отпетый народ. Мы и не знали, что попадем в такую переделку… Готов поклясться молоком матери, что мы ждали чего угодно, но не засады.

— Вы и у пиратов были офицером?

— Ну, если это так можно назвать. Меня называли «лейтенантом», но доля добычи от этого не повышалась. Мне действительно поручали командовать людьми, особенно в последний год, так уж получилось, что меня слушались… Так вот уж никак я не мог ожидать, что встречу вас, дорогая кузина!

— Честно говоря, я тоже не ждала вас увидеть, мой дорогой кузен…

— Ну что же… — улыбнулся Рамон, — зовите ваших слуг, пусть отведут меня в каземат.

— Каземата у меня нет, а слуг всего двое…

— Ну, тогда позовите солдат!

— Здесь нет ни одного солдата, сеньор…

— А кто же стрелял из пушек? Вы думаете, я деревенщина, дорогая кузина, и не знаю, что такое артиллерийская канонада? За короткое время прогрохотало столько выстрелов, что даже, будь у вас не трое, а целых двадцать пушкарей, и то они не успели бы…

— Мои пушки стреляли сами! — сказала донья сущую правду.

— Сеньора, я же не собираюсь выяснять, сколько у вас солдат!

— Я и не скрываю, Рамон, нас действительно три человека… Я провожу вас, а Мануэль поможет вам дойти. Обопритесь на его плечо!

Рамона заперли на ключ в довольно удобном жилище. Ему даже вина принесли. Я бы тоже согласился быть пленником, если бы мне дали столько жратвы. Правда, в этой комнатенке не было даже маленького окошка, но в двери светилось много дырочек, просверленных буравом, и задохнуться было нельзя.

Караула, конечно, ставить не стали. Дверь была крепкая, и вышибить ее, да к тому же с одной рукой, Рамону было не под силу. Гораздо больше донья опасалась, что на острове еще могли остаться пираты, прибывшие на корабле с Рамоном. Правда, на дворе бушевал дождь, который мог зарядить не на одни сутки, подъемный мост поднят, а ворота закрыты, однако от этих пиратов всего можно было ожидать. Поэтому, ложась спать, мы натащили к постели ружей и зарядили их.

Росита и донья улеглись рядом со мной. А потом они начали делать такое… Наверно, их душами завладел дьявол. Господи, спаси и помилуй!

ПЕРСТЕНЕК С ЧЕРТОЧКОЙ

Проснулся я очень рано. Мне было душно, потому что донья Мерседес и Росита сильно придавили меня своими спинами. К тому же от них пахло, и мне захотелось выбраться из кровати.

Я вылез, надел штаны и подумал о Господе Боге. То, что мы вчера выделывали, было сплошным грехом. Господь, конечно, терпелив и милосерден, потому что не убил нас всех громом и даже не позволил этого сделать пиратам. Наверно, потому, что пираты наделали еще больше грехов, чем мы. Но все равно: мы — грешники. Теперь нас будут жарить в аду, когда мы умрем. Это страшно. Вчера, когда загорелась трава, а затем лес и пираты оказались в огне, я понял, как это страшно — гореть заживо.

Неужели донья Мерседес не знает, что бывает с людьми, которые делают грехи? И Росита знает. А делают, и меня соблазняют… Падре Хуан давно бы проклял их, если б узнал. Даже мама моя наверняка бы обозвала их шлюхами, а бабушка — и подавно. Мою маму только бабушка называла шлюхой, и то потому, что та спала с белым, а не с черным. Но никто другой так не считал, потому что надсмотрщика Грегорио все боялись. Он наверняка не только маму, но и других черных женщин мучил. А если бы не похвалялся, что Падре — его ребенок, так его бы, наверно, и жениться не заставили. Все равно он свинья, и, если б мне вчера попался, я убил бы его из пистолета, как того пирата в кустах. От него воняло точно так же, как от Грегорио. Жаль, что на самом деле это был другой белый. А еще лучше было бы убить Грегорио из пушки. Тогда его разорвало бы на куски…

Но тут я вспомнил, что в Писании сказано: «Не убий!», — а мы вчера убили много людей. Правда, то, что говорится в Писании, я знал только со слов падре Хуана, но он, наверно, не врал. Он же умеет читать и точно знает, что там написано. Но неужели же нельзя убивать тех, кто хочет тебя убить? Ведь тогда бы все плохие люди поубивали всех хороших. А в плохих людях, как говорил падре, сидит сам дьявол. Значит, если бы плохих людей не убивали, на Земле не только бы разуверились в Боге, но и стали бы поклоняться Сатане.

Но тут мне стало еще страшнее. Я припомнил, как падре Хуан говорил, будто дьявол может вселяться и в хороших людей, если они забывают о молитве и перестают ходить в церковь. И еще он их соблазняет всякими соблазнами. Например, если нашел на земле потерянное белым человеком песо, нельзя брать его себе ни в коем случае. Надо сперва обойти всех белых людей и спросить, не терял ли кто монету. А если никто ничего не потерял и найти такого человека не удастся, то все равно брать себе монету — грех. Надо отнести ее в храм и отдать падре, а тот отдаст ее Господу, то есть купит на нее свечи, и когда эти свечи будут гореть, то Господь обратит свой взор на пожертвовавшего и простит ему грехи.

А мы оказались совсем грешными. Потому что мы нашли целый дом, набитый сокровищами, но не отдали его Богу, а стали жить в нем сами. И еще делать плотские грехи. Если бы мы отдали этот дом падре Хуану, то он смог бы накупить столько свечей, что можно было бы грешить хоть сто лет подряд, и Господь мог бы простить нам все, что угодно.

Я пошел в ту комнату, где была церковь, и встал на колени перед большим распятием. Иисусу, когда злые люди прибили его к кресту, было очень больно. Он был весь избит да еще и пить ему не давали. Но он мучился за нас, грешных, чтобы спасти наши души и обратить к Богу. Я думаю, что, если бы все так любили Бога, как Иисус, на земле давно был бы рай. Рай — это такое место на небе, где все живут хорошо. Но только те, кто не делал грехов вовсе, или те, чьи грехи Господь простил, потому что они покаялись. Мне надо покаяться. Очень сильно покаяться, только тогда Господь мне поверит. Жаль, что здесь нет падре Хуана, он мог бы отпустить нам грехи. Падре Хуан осенил бы нас крестом и сказал:

— Да отпустит вам Господь грехи ваши, как отпускаю вам их я, дети мои!

Я решил, что, наверно, можно попробовать самому, без приказа, прочесть «Патер ностер» сорок раз. Не торопясь, чтобы Господь все хорошо расслышал и понял, что я по-настоящему каюсь, а не прикидываюсь. Поэтому после каждой молитвы надо обязательно говорить: «Меа кулпа, деус!» — может быть, даже три раза подряд, а потом начинать молитву сызнова.

Так я и сделал. Я стал читать «Патер ностер» во весь голос, смотря прямо на распятого Иисуса. Прочел в первый раз, трижды перекрестился, трижды произнес: «Меа кулпа!» — и еще раз трижды наложил на себя крест, а потом начал снова. Пить мне захотелось уже после пятого раза. В горле пересохло, и я уже не мог как следует читать молитву. Хотелось попить водички, прежде чем продолжить, но за водой надо было с чем-то идти. Я почему-то подумал, что если взять из алтаря большую чашу, то Господь сделает воду святой и она поможет мне очиститься от грехов.

Когда я взял чашу в руку, в ней что-то брякнуло.

Заглянув в чашу, я увидел перстень из желтого металла, может, из золота, а может, из меди — это белые умеют отличать одно от другого. Такие штуки я видел у белых не раз. И сеньор Альварес, и донья Маргарита носили их. Были перстни и у капитана О'Брайена. Я не знал, зачем нужно их надевать, но все же решил попробовать. Перстень был не очень большой и даже смог удержаться на моем среднем пальце. Я посмотрел на него повнимательней и заметил, что на верху его, на бляшке с ободком, выдавлена какая-то черточка. И больше ничего. На перстнях, что я видел раньше, было куда больше всякого. И черепа, и цветочки, и завитушечки. А тут — только черточка, похожая на узкую коробочку, если смотреть на нее сверху, когда она поставлена на ребро. И больше ничего.

Но все равно смотреть на перстень было приятно. Я даже пожалел, что не могу его носить, потому что я черный, а черным перстни носить нельзя. Нам вообще много чего нельзя из того, что можно белым. Потому что наш предок Хам насмеялся над своим пьяным отцом. Вот свинья! Но тут я вспомнил, что собирался искать воду, и пошел с чашей на кухню.

Проходя через комнату, где храпели донья Мерседес с Роситой, я старался не глядеть в их сторону, потому что простыня с них свалилась, и они лежали совсем голые, белые, красивые… Мне сразу начало вспоминаться, как и что было ночью, а это был грех. Я помню, что падре Хуан говорил, что если кто-то грешил с женщиной в мыслях, то это все равно как если кто-то грешил по-настоящему. А я еще не все грехи отмолил и не во всем покаялся, а уже опять грешить начинаю.

Поскольку в спальне были зеркала, то голые тетки все время лезли мне на глаза. В конце концов, я решил закрыть глаза, но налетел боком на столик, толкнул его и ойкнул от боли. Столик не упал, но на его лакированной крышке стояла та самая деревянная резная коробка, которую я выловил из воды и где лежала бумага, что прятали от О'Брайена, будучи у него на корабле, донья Мерседес и Росита. Когда я толкнул столик, коробка скользнула по крышке и слетела на пол. Она сильно ударилась о паркет, и от нее с треском отвалилась какая-то планка. Получилось громко, как выстрел. Донья Мерседес и Росита аж подскочили и ухватились за пистолеты, которые с вечера были разложены по столам и стульям.

— Ах ты, поросенок! — сердито сказала донья. — Чего тебе не спится? Куда ты пошел с чашей для святых даров, богохульник?! Ты что, хочешь гореть в аду?

Именно этого я и не хотел, а потому сказал:

— Я хотел попросить у Господа прощения за то, что мы с вами грешили…

— И для этого ты залез в алтарь и утащил оттуда чашу? Зачем она тебе понадобилась?!

— Я думал, что если прочту сорок раз «Патер ностер», то Господь простит мне грехи… — ответил я, хлопая глазами. — А когда прочел пять раз, захотел пить. Я подумал, что если налить простой воды в святую чашу, то она станет святой…

— Боже, — вскричала Росита, — он разбил вашу шкатулку, сеньора!

Они подскочили к столику и подняли с пола шкатулку с отвалившейся деревяшкой.

— А об этом тайнике я не знала… — пробормотала донья, вынимая из обнаруженной пустоты какую-то тряпочку. Когда она развернула тряпицу, мы увидели точно такой перстень, как тот, что был у меня на руке. С черточкой. Только на том, что я нашел в чаше, черточка была утоплена в металл, а тут, наоборот, выпуклая.

— Смотрите! — вскричала Росита. — Наш черномазик уже лазил туда! Он нацепил перстень на руку.

— Дай сюда! — приказала донья. — И живее!

— Я нашел его в чаше, сеньора… — пробормотал я. — Он там лежал… Донья положила оба перстенька рядом.

— На них одинаковый знак, сеньора, — сказал я.

— Помолчи, без тебя вижу! Это, наверно, римская цифра I, только без поперечных черточек. Одна выпуклая, другая вдавленная. Наверно, это что-то должно значить… Может быть, когда-то два человека, встречаясь, узнавали друг друга по этим перстням и, чтобы проверить, соединяли выпуклое с вогнутым… Ай!

Едва донья соединила выпуклую черточку с вогнутой и сдвинула перстни впритык, как блеснуло что-то синее, и донья, вскрикнув от боли и вся дернувшись, отбросила перстни.

— Это было похоже на молнию… — лязгая зубами, произнесла Росита. — Правда, донья Мерседес?

— Меня словно бы ударили бичом, — пробормотала та. — Или дернули арканом… Ни на что не похоже: и ожог, и холод, и боль, какой-то удар изнутри.

— Надо положить их обратно в дароносицу, — посоветовала Росита, — и больше не трогать. Не нажить бы нам беды с этими перстеньками…

— Может быть, и так… — соглашаясь, кивнула донья, а затем сказала: — Ну-ка, Мануэль, надень перстень на палец.

— Я боюсь, сеньора. Может, в нем прячется дьявол…

— Надень! Ты же надевал вот этот с вогнутой палочкой, и ничего с тобой не случилось. А я надену вот этот, с выпуклой… Ну и сейчас ничего не случилось, как видишь. А теперь попробуем соединить.

Донья потянулась к моему пальцу с перстеньком, я отвернулся и глянул на Роситу, которая вообще закрыла глаза. Донья пальцами придавила мою ладонь к столику и, перекрестившись правой рукой, на которой не было перстня, вновь соединила черточки… Трах! Что-то вспыхнуло у меня перед глазами, какая-то странная фигура, похожая на золотистую сверкающую змею, мелькнула не то наяву, не то во сне, и я ощутил, что меня куда-то уносит, будто я пылинка или пушинка. Еще я увидел, как бы во сне, что донья Мерседес улетает от меня в какое-то черное небо или пропасть. Мне стало страшно, и я закричал: «Господи, помилуй!» Ощущение того, что меня уносит, не прошло, но теперь я увидел, как донья Мерседес со страшной силой, будто ядро из пушки, несется на меня, или наоборот, я лечу ей навстречу, а может даже, оба вместе…

Я зажмурился, ожидая столкновения, и что-то произошло…

Ощутился только легкий толчок, вроде удара двух мягких подушек друг о друга. В то же время я подумал… Или подумала? Я же не мужчина… Конечно, я мальчик. По возрасту. Но я не черный. Да нет, я белая! Я — донья Мерседес-Консуэла де Костелло де Оро! Мой род ведется от времен крестовых походов! Да, я обесчещена и похищена, но я вырвалась на волю! Я свободна и могу сходить с ума так, как мне вздумается. Пусть даже только на этом жалком островишке, который неизвестно как называется, но и не подчиняюсь никому, кроме самой себя и Господа Бога. Здесь я равна королеве, хотя у меня всего двое подданных и третий — пленник. Но я распоряжаюсь их жизнью и смертью. Я женщина, которой Господь уготовил вечное подчинение всем этим напыщенным бахвалам, среди которых лишь два десятка на тысячу достойны называться мужчинами. Уж кого-кого, а трусов, дураков и подонков среди них всегда был избыток. Они готовы похваляться храбростью, сидя за стаканом вина, измываться над теми, кто слабее их, говорить куртуазные глупости дамам, надеясь получить пропуск в высшее общество через постель какой-нибудь десятой любовницы дона Оливареса… Смерть им! Мало они разят друг друга в битвах! Далеко не каждый из них способен предпочесть смерть плену, сдержать честное слово, сохранить верность королю и даже Святой Вере. Если речь зайдет о жизни и смерти, они готовы принять хоть магометанство или впасть в кальвинскую ересь.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31