Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Последний император Китая. Пу И

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Усов Виктор Николаевич / Последний император Китая. Пу И - Чтение (Весь текст)
Автор: Усов Виктор Николаевич
Жанр: Биографии и мемуары

 

Загрузка...

 


Виктор Николаевич УСОВ

ПОСЛЕДНИЙ ИМПЕРАТОР КИТАЯ. ПУ И (1906-1967)

Жизнь и судьба

1. Смерть императора Гуансюя

Запретный город в столице Поднебесной и загородные дворцы и резиденции императоров, их жен, детей и ближайших родственников испокон веков были наполнены интригами, сплетнями, взаимным подсиживанием, тайным и явным соперничеством, странными и неожиданными убийствами. Враждовали между собой «великие кланы» – различные семьи и роды, принадлежавшие к императорскому дому, часто ненавидели и пытались устранить с политической арены любыми способами друг друга жены и наложницы Сына Неба, в грязные дрязги и тайную борьбу «кланов» вовлекались евнухи, сановники из Дворцового управления, служанки Запретного города. В сложную сеть интриг и доносительства вплеталась борьба между сановниками и главами ведущих ведомств императорского дворца Запретного города за место под Солнцем и близость к Сыну Неба. Несмотря на многие дворцовые тайны, оставшиеся нераскрытыми на протяжении веков, кое-что из жизни императорского двора все-таки становилось достоянием общественности.

Внимание большинства китайцев, иностранцев, находящихся в Китае, глав ведущих держав в 1908 году привлекло одно странное событие. Многие не могли дать ему логичного и правдоподобного объяснения.

Менее чем за тридцать часов с 14 по 15 ноября 1908 года в жизни Запретного города, Пекина, всего Китая произошло три довольно значительных события: 1) неожиданная смерть тридцатишестилетнего императора-маньчжура Гуансюя, 2) назначение вдовствующей императрицей Цыси двухлетнего Пу И наследником трона, 3) довольно странная кончина от дизентерии на 74-году жизни самой императрицы Цыси, правящей единолично Китаем 43 года (1865-1908).

«По мнению китайцев, – писал в 1910 г. журнал «Вестник Азии», – императрицу сломил новый дух: она не выдержала натиска новых условий и вместе с собой увлекла того, кто явился виновником ее несчастья на склоне лет, – императора Гуансюя. Смерть императрицы была встречена страной с нескрываемым удовольствием. Считали, что вместе с ней умерли все попытки ее сподвижников вернуть страну на путь старого порядка, вернее – беспорядка».

Последний маньчжурский император Пу И, позднее в своих воспоминаниях разбирая несколько версий смерти императора, писал: «Когда вдовствующая императрица Цыси поняла, что уже больше не встает с постели, она не захотела умереть раньше Гуансюя и поэтому убила его» [1]. Однако он был склонен все же верить иной версии, по которой Цыси не собиралась умирать. Так, в день объявления двухлетнего Пу И наследником престола Цыси еще не думала о своей скорой смерти. Спустя два часа после кончины императора Гуансюя она приказала отцу маленького Пу И, князю-регенту Чуню, родному брату Гуансюя: «Ты будешь управлять всеми государственными делами, как я тебе велю» [2]. На следующий день императрица сказала: «Мое состояние критическое, и я чувствую, что больше не встану. После моей смерти все государственные дела должны решаться регентом. В случае особо важных дел необходима предварительная санкция императрицы (жена Гуансюя – Нала была племянницей Цыси)» [3]. Однако эти заявления вовсе не говорили, что Цыси в скором времени планировала отойти в мир иной.

Имелись и иные версии смерти императора Гуансюя.

По одной – смерть была насильственной и виновницей ее была престарелая Цыси. Утром 14 ноября 1908 г. якобы главный евнух Ли Ляньин (наиболее близкий к Цзян Цин и любимый ею) в сопровождении двух преданных людей явился во дворец Иньтай, где находился в заточении Гуансюй, он положил перед Сыном Неба три варианта орудий самоубийства: пилюли опиума, тонкий золотой лист (который кладется на губы и при дыхании и плотно закрывает дыхательное горло, вследствие чего наступает удушение) и тонкий шелковый шнур. После этого он ушел, напомнив императору, что вернется к часу дня, и если и один из этих трех предметов не будет употреблен, то евнухи получат приказ задушить его.

Когда главный евнух вернулся после полудня, пилюль на столе не оказалось, а Гуансюй лежал с едва заметными признаками жизни. Ли Ланьинь понял, что его помощь уже не нужна, приказ Цыси выполнен – все кончено.

По другой версии – к этому времени тридцатишестилетний император ослабел телом и его жизнь угасла.

Якобы в 3 часа пополудни 14 ноября 1908 г. вдовствующая императрица Цыси навестила серьезно больного и ослабевшего телом и душой императора Гуансюя. Он находился без сознания и не узнал ее. Позже, когда император пришел в сознание, слуги пытались уговорить его надеть церемониальное «одеяние долголетия», как это предписывалось делать китайским правителям перед смертью. Согласно общепринятому обычаю, если возможно, больной должен надеть такое одеяние в самый последний момент расставания с жизнью. Считалось признаком несчастья, если «одеяние долголетия» надевали на человека после его смерти. Однако Гуансюй в знак протеста против грубого обращения с ним уклонился от совершения этого ритуала. В 5 часов вечера он умер в присутствии вдовствующей императрицы Цыси, его первой жены, его второстепенных жен и нескольких евнухов.

Официальная версия смерти императора Гуансюя были озвучена «Китайским благовестником» 15 ноября 1908 г.:

«Отличаясь слабой тщедушной комплекцией, государь с весны этого года почти беспрерывно хворал. Особенно тяжело было ему переносить летнюю жару (справедливости ради скажем, что действительно переносить летнюю жару в Пекине, когда градусник от жары зашкаливает за 30 градусов, крайне тяжело даже здоровым людям – В.У.) и припадки малярии. К больному были вызваны восемь лучших врачей со всего Китая. Установив симптомы болезни, они предложили императору лекарства, которые не имели решительного действия, и державный страдалец продолжал испытывать страдания: тяжелое дыхание, кашель, отеки ног, озноб, жар, бессонницу, отсутствие аппетита. Пониженная деятельность нервной системы послужила почвой для атрофии сердца».

Давайте постараемся ответить на вопрос: чем же действительно болел император Гуансюй?

Поражение Китая в войне с Японией (1894 –1895) вызвало у большинства китайцев чувство национального позора, взбудоражило умы мыслящей части общества и породило в нем сильную оппозицию маньчжурскому правительству во главе с вдовствующей императрицей Цыси.

Осенью 1895 г. на юге Китая в Гуандуне цинская полиция раскрыла антиправительственный заговор. Он был подготовлен конспиративной политической организацией «Союзом возрождения Китая» («Синчжунхуй») [4]. Объединившиеся в «Союз возрождения» пытались совершить вооруженный государственный переворот: свергнуть правящую маньчжурскую династию и учредить в стране новое правительство. Ими была продумана программа переустройства Китая. Национальные требования китайских буржуазных революционеров были сформулированы в программе «Объединенного революционного союза». Провозглашенный союзом «принцип национализма» предусматривал «изгнание маньчжурских варваров, восстановление национальной государственности Китая». Принцип «национализма» разъяснялся в клятве, которую давали члены союза при вступлении. В целом в этом лозунге отразилось стремление различных социальных сил революционного лагеря уничтожить те порядки и явления в жизни Китая, которые находились в противоречии с их интересами. Призыв к свержению маньчжурской династии сливался с требованиями политического и социального переустройства, то есть с антифеодальной программой революции. В то же время в нем звучал протест против национального гнета, против привилегированного положения маньчжурской аристократии и военщины, против национальной дискриминации, проводимой маньчжурским двором в отношении ханьцев и других национальностей Китая.

Организаторы «Союза возрождения» верили в то, что, заимствуя опыт Запада и опираясь на достижения многовековой китайской цивилизации, страна сможет восстановить свое могущество, обрести богатство и независимость. Восстание «Союза возрождения» было первым в длинном ряду политических выступлений накануне Синьхайской революции 1911 года. С истории создания «Союза возрождения Китая» началась деятельность китайского революционера-демократа доктора Сунь Ятсена.

Возникнув как новое явление в общественно-политической жизни Китая. Оно развивалось в тесном взаимодействии с другими общественными силами: стихийным антиманьчжурским движением и движением за реформы.

Сторонники реформаторского движения, возглавляемые Кан Ювэем и Лян Цичао, включились в общественно-политическую жизнь страны почти одновременно со сторонниками революционного движения. Однако вторые создали конспиративную организацию, которая по их замыслу должна была совершить государственный переворот, а первые – заявили о себе представив трону коллективный меморандум, подписанный претендентами на ученую степень, съехавшимися на столичные экзамены со всего Китая.

До 1900 года революционеры и реформаторы смотрели друг на друга как на реальных союзников и вместе собирались «спасать Китай». По мере дальнейшего развития революционного движения и разложения лагеря реформаторов, возглавляемого Кан Ювэем, возможные союзники расходились все больше. В острой борьбе, развернувшейся после 1900 года между революционерами и реформаторами, обе стороны признавали, что стали друг для друга «врагом номер один». Так, в письме к Кан Ювэю в 1906 г. Лян Цичао писал: «Революционная партия – это наш первый враг, а режим императрицы второй» [5].

Многие ученые объясняли невозможность сотрудничества между революционерами и реформаторами личностным фактором в отношениях между Кан Ювэем и Сунь Ятсеном. Рассказывали такую историю. О Кан Ювэе и его учениках Сунь Ятсен узнал в тот период, когда занимался практикой в Гуанчжоу на улице Шуанмэнди в 1893 г. Неподалеку находилась школа «Вань му цао тань » (Школа десяти тысяч деревьев и трав), где преподавал Кан Ювэй. Кан Ювэй часто заходил в книжную лавку, принадлежащую другу Сунь Ятсена, в доме которого обосновался молодой врач. Прослышав о Сунь Ятсене как о «человеке, глубоко интересующемся западными науками», он неоднократно выражал желание познакомиться. Через общих знакомых они обменялись записками. Кан Ювэй настаивал, чтобы сунь Ятсен был представлен ему в качестве ученика. Сунь отказался, и возможная встреча будущих лидеров страны не состоялась. Сторонники Сунь Ятсена обвиняли Кан Ювэя в «чрезмерном зазнайстве».

Итак, японо-китайская война показала полную неспособность маньчжурских правителей организовать защиту родины, а это усилило «бунтарские» настроения молодого императора Гуансюя, с именем которого было связано движение за реформы.

Реформаторы боясь возможных революционных взрывов в китайском обществе снизу, пытались подвести это общество и его руководство к идее реформ. И тем не менее, всякое радикальное выступление против абсолютизма, против утвердившихся столетиями закостенелых конфуцианских традиций и догм рассматривалось Цыси и ее приближенными как неслыханное бунтарство.

Одним из выдающихся руководителей реформаторского движения в Китае конца Х1Х в. был выходец из Гуандуна шэньши [6] Кан Ювэй [7](1858-1927), оставивший глубокий след в истории борьбы народа против абсолютизма.

В 1887 г. он завершил свою книгу «Датун шу» («Книга о Великом Единении»), по цензурным соображениям так и не увидевшей света до свержения цинской монархии в 1911 г. (частично она была опубликована в 1913 г. в журнале «Бужэнь цзачжи», а полностью только в 1935 г.), где излагалась его утопическая теория будущего общества. Кан Ювэй пытался указать путь к избавлению человечества от горестей и страданий, порожденных бедностью и общественным неравенством, путем создания идеального общественного строя «Великого единения», о котором якобы пророчески говорил Конфуций в беседе с одним своим учеником. В книге содержалась обличающая критика современного китайского общества, а также наглядно показывалось несовершенство общественного строя буржуазных стран Запада. Для достижения «Великого Единения» Кан Ювэй предлагал во всем мире упразднить частную собственность и объединить людей в крупные производственные коллективы – сельскохозяйственные и промышленные «площадки», которые должны были явиться и основными общественными ячейками. В обществе будущего Кан Ювэй предусматривал гармоничное развитие людей, отсутствие какого-либо принуждения, ликвидацию государств, границ и армий, введение международного языка (без резкого упразднения национальных языков, которые в перспективе отомрут и станут мертвыми наподобие латыни), всемерное развитие общественного самоуправления, поощрение изобретений и открытий и даже проект социального обеспечения по разрядам в зависимости от заслуг перед обществом. Институт семьи предусматривалось заменить временными брачными соглашениями, дабы недвижимое имущество наследовалось только обществом. Кан Ювэй считал религию важным общественным институтом, а главным объектом поклонения Шанди – «Верховного владыку», Бога. Религией будущего по его мнению станет буддизм, последним ему уступит место даосизм, а христианство, ислам и другие религии исчезнут раньше как не соответствующие условиям общества, где нет деления на богатых и бедных. Появление даной книги озноменовало собой возникновение в Китае новой политической философии.

Свой первый меморандум с предложениями о переустройстве общества Кан Ювэй отправил в императорский дворец в 1888 г.

Отстаивая философский тезис «Изменение – это путь (дао) Неба» Кан Ювэй в докладах императору Гуансюю рекомендовал повторить опыт «революции Мэйдзи» в Японии и реформ Петра 1 в России. Кан Ювэй подготовил специальный труд «Записки о реформах росссийского (царя) Петра Великого» с целью ознакомления с российскими реформами исператора.

В 1898 г. учитель императора Гуансюя Вэн Тунхэ познакомил своего «ученика» с Кан Ювэем, который поражал современников широтой своего мышления, страстностью и убежденностью суждений. Незаурядный ум, широкая эрудиция, пламенное красноречие, глубокая вера в свои идеи, смелость суждений Кан Ювэя произвели неизгладимое впечатление на молодого императора.

Сущность политической программы Кан Ювэя состояла во введении в Китае конституционной монархии и осуществлении умеренных буржуазных реформ. Он выступал против революционного преобразования китайского общества, утверждал, что маньчжуры и китайцы объединены общей религией и культурой. Кан Ювэй выдвинул лозунг: «Единство маньчжуров и китайцев, монарха и народа». Одним из ближайших учеников и соратников Кан Ювэя стал Лян Цичао (1873-1929) – выходец из помещичьей семьи, также уроженец южной провинции Гуандун. Реформаторы не призывали к свержению монархического строя, а лишь мечтали о конституционной монархии, чтобы власть императора была ограничена законом. Их реформы не затрагивали существа экономического и политического строя, а касались создания сильной армии, распространения образования, привлечения талантливых людей к управлению государством, защиты частных предприятий от произвола чиновников– казнокрадов, развития национальной промышленности, товарного сельского хозяйства, транспорта, торговли, прикладных наук. Эта группировка добивалась проведения реформ усилиями самого молодого императора, которого они поддерживали. Росло взаимопонимание между императором и Кан Ювэем, вскоре они стали друзьями-единомышленниками, долгие часы проводя за разговорами в одной из комнат Дворца небесной чистоты Запретного города. Беседы шли о неурядицах, поразивших империю, о коррупции чиновничества в правительстве, о поражении в японо-китайской войне 1894-1985 гг.

Планы реформ, которые разрабатывали молодой император и его друг Кан Ювэй, сохранялись до поры до времени в глубокой тайне: они не знали, что многочисленные шпионы в лице евнухов Цыси рыскали по дворцу и обо всем докладывали ей.

Находясь под сильным влиянием незаурядной личности Кан Ювэя и его реформаторских взглядов и деятельности, император Гуансюй пытался ограничить власть назначенных Цыси наместников, губернаторов, глав приказов и других начальников столичных и провинциальных учреждений путем выдвижения на ответственные должности в центре и на периферии молодых чиновников и ученых – сторонников реформ. Его поддерживали передовые демократические представители интеллигенции Китая, которые настойчиво выступали за отмену заскорузлой конфуцианской системы образования и воспитания, за использование иностранной науки в интересах страны, против засилья консервативных элементов в маньчжурском правительстве.

С 11 июня по 21 сентября 1898 г. то есть в течение 103 дней, император Гуансюй издал большое количество указов, которые составлялись участниками движения за реформы. Период времени, когда были изданы эти указы, в китайской истории получил наименование и известен как «сто дней реформ».

А как же действовала в это время Цыси?

Понимая всю сложность сложившейся обстановки в Китае она пыталась маневрировать. С одной стороны, Цыси не возражала против некоторых реформ, проводимых императором Гуансюем, и даже пыталась выглядеть в глазах своих приближенных в известной мере сторонницей нововведений. Так, она дала согласие на обнародование 23 июня 1989 г. императорского указа от отмене системы экзаменационных сочинений стилем багу на государственных экзаменах (написание сочинения стилем багу усложнялось трудностью китайской иероглифической письменности, в которой отсутствует алфавит. Каждый предмет, каждое явление и понятие выражается на письме особым знаком – иероглифом или соединением нескольких иероглифов, которые составляются из различных черт и имеют разнообразное начертание. Иероглиф пишется в определенной четко установленной последовательности, количество черт в нем доходит до 52. Чтобы читать китайскую литературу, надо знать не менее 4 тыс. иероглифов, а это требует огромного напряжения памяти. Люди, долгое время не писавшие иероглифы, могут забыть их написание – В.У.). Она сочувственно отнеслась к кампании за запрещение бинтования ног китайским девочкам [8]. Однажды она вместе с императором Гуансюем и всем двором прибыла из загородной прогулки в Пекин по железной дороге в особом императорском поезде. Населению было разрешено вопреки традициям наблюдать за поездкой высоких императорских особ. Это было неслыханное «новшество» и грубое нарушение устоявшихся веками правил, однако оно должно было подчеркнуть что осуществляется отказ от некоторых старых традиций.

Кан Ювэй встречаясь в Гуансюем, пытался настроить последнего против Цыси. Он утверждал, что она расточительно относится к государственным средствам: тратит огромные суммы денег на сооружение своего мавзолея и не устройство Летнего дворца-парка Ихэюань. Он предлагал покончить с властью вдовствующей императрицы, окружить Летний дворец, где развлекалась Цыси, арестовать ее и заточить на одном из островов озера Наньхай на территории запретного города.

Слабовольному, не имевшему влиятельных друзей, армии и фактической власти Гуансюю трудно было противостоять решительной и опытной Цыси, которая в столице и провинциях, повсюду имела своих агентов и сторонников. Отношения между Цыси и ее сторонниками, с одной стороны, и реформаторами, поддерживаемыми Гуансюем, с другой стороны, все более обострялись. Летом 1898 г. Цыси заставила Гуансюя отдать указ об отстранении его наставника и учителя Вэн Тунхэ и высылке его из столицы. Реформаторы понимали, что такая же участь ждет и всех остальных, если они не будут предпринимать активных действий.

Один из планов реформаторов сводился к следующему. Во время смотра императорских войск в октябре 1898 г. в Тяньцзине предполагалось убить Жун лу, а также арестовать Цыси и сторонников консервативной партии. Жун Лу был одним из наиболее преданных сторонников императрицы, он непосредственно руководил гвардейским отрядом, охранявшим императриц Цыань и Цыси, а практически под его командованием находились почти все вооруженные силы страны. По некоторым данным, Жун Лу находился в интимных связях с Цыси, считаясь ее возлюбленным.

Был и другой вариант плана: убить Жун Лу в его резиденции в Тяньцзине, а затем быстро перебросить в Пекин около 10 тыс. его войска и с их помощью арестовать Цыси. Причем, речь шла не о ее физическом уничтожении, а о содержании под стражей до тех пор, пока все указы Гуансюя о реформах не будут обнародованы и не обретут силы. Заговорщики понимали, что если этого не сделать, то вдовствующая императрица не только наложит вето на его указы, но просто уничтожит их. Аннулировать уже официально обнародованные императорские указы, с которыми познакомились в стране, намного сложнее.

Когда Цыси узнала об этих планах, и в первую очередь об ее аресте и содержании под стражей, чтобы она не противодействовала реформам, ее отношения с Гуансюем резко обострились. Все противники реформ объединились вокруг Цыси. Друзья императора уговаривали его принять решительные меры против вдовствующей императрицы и ее сторонников. Намечалось превратить ее дворец в тюрьму, откуда она лишилась бы возможности вмешиваться в государственные дела.

Если реформаторы на какое-то время получили право составлять проекты и издавать указы (Гуансюй издал свыше двух десятков указов), то консерваторы во главе с Цыси обладали реальной военно-политической властью в стране.

Сторонники реформ не могли рассчитывать на поддержку Жун Лу или Ли Хунчжана – верных приверженцев политики Цыси. Они решили привлечь на свою сторону Юань Шикая. Юань – китаец по национальности, выходец из влиятельной феодально-бюрократической семьи. В 1880 г. поступил на военную службу и принимал участие в усмирении антикитайского восстания в Корее. В 1885 г. его назначают китайским наместником в Корее, где он длительный период времени выполнял военно-дипломатическую службу. В результате поражения китайских войск в японо-китайской войне Корея была потеряна для Китая, и это вызвало острое недовольство Юань Шикаем со стороны Цыси и маньчжурского двора.

Юань Шикай слыл богатым промышленником: он вкладывал свои капиталы в строительство и расширение фабрик, заводов, шахт, а также в железнодорожное строительство Северного Китая. Он усиленно пропагандировал идеи модернизации армии, поддерживал некоторые реформы и принимал участие в деятельности реформаторской организации «Союз усиления государства». Юань Шикай понимал, что Китаю нужны преобразования, чтобы догнать передовые страны. Но он слабо верил, что император Гуансюй и его наставник Кан Ювэй способны осуществить такого рода реформы.

14 сентября 1898 г. генерал Юань Шикай прибыл из Тяньцзиня в Пекин и был принят Сыном Неба в летнем дворце. В первой ознакомительной беседе императора с гостем, Гуансюй не мог сразу же раскрыть все планы реформаторов. Они поговорили о модернизации вооруженных сил, о создании современной армии. На вопрос императора о преданности, если Юань Шикая поставят во главе вооруженных сил страны, последовал ответ о «готовности преданно исполнять свой долг до последнего дыхания». Когда вскоре Цыси донесли о встрече Юань Шикая с императором, она пригласила первого и допросила его с пристрастием. После этого она пришла к мысли, что готовится заговор против нее.

Затем генерал Юань Шикай тайно вновь был приглашен на встречу с Гуансюем. Она происходила в сумрачном Тронном зале императорского дворца Запретного города, куда едва проникал утренний свет, были предприняты специальные меры предосторожности. Император сидя на лакированном троне дракона посвятил Юань Шикая в свои реформаторские планы: Юань Шикай должен немедленно вернуться в Тяньцзинь и убить Жун Лу, затем во главе войск вернуться в столицу и взять под стражу Цыси. В конце беседы Сын Неба даровал гостю золотую стрелу – символ власти при исполнении императорского повеления. Пообещав все исполнить, генерал пошел на предательство доверчивого императора. Вернувшись 20 сентября 1898 г. в Тяньцзинь, он немедленно направился в резиденцию маньчжура Жун Лу и пересказал ему планы и замыслы реформаторов. Уже через час после встречи с Юань Шикаем Жун Лу ехал в специальном поезде в столицу. Нарушив все установленные церемонии он добился немедленной встречи с Цыси и пересказал новости полученные от Юань Шикая о казни Жун Лу и взятии под стражу императрицы. 64-летняя императрица по получении этого известия в слепой злобе и страхе за свою жизнь приняла решение совершить государственный переворот. Поздно ночью вся дворцовая стража была заменена преданной Цыси гвардией под командованием Жун Лу. Рано утром она выехала из своей летней резиденции, направившись в Запретный город, чтобы наказать Гуансюя.

В то время среди обслуживающего персонала императрицы существовало правило: если Цыси выезжала из летнего дворца в Пекин, то на высоком месте летней резиденции зажигали яркий факел, который могли видеть в столице. Это служило сигналом для евнухов Запретного города быть готовыми к встрече вдовствующей императрицы.

Утром 21 сентября 1898 г. Сын Неба спал крепким сном, не подозревая, что над его головой сгустились грозовые тучи и не предполагая, что он предан генералом Юань Шикаем и планы его раскрыты. Его преданный евнух, заметив сигнал о скором прибытии Цыси, поспешил в опочивальню императора, разбудил его и предупредил о скором прибытии паланкина вдовствующей императрицы. Интуитивно почувствовав что-то недоброе, император поспешил предупредить Кан Ювэя о грозящей опасности. В записке, написанной второпях Кан Ювэю, говорилось: «Мое сердце охвачено великой печалью, и это невозможно выразить на бумаге. Вы должны немедленно отбыть за границу и изыскать средства для моего спасения». Кан Ювэй успел бежать в Тяньцзинь, где его встретил японский консул, под защитой которого он прибыл в Дагу, а оттуда на английском пароходе – в Шанхай. Когда руководителям дворцового переворота стало известно об отъезде Кан Ювэя из столицы, в Тяньцзинь и Шанхай были отправлены срочные телеграммы, извещавшие о внезапной смерти императора от пилюль, якобы данных ему беглецом. Властям предписывалось арестовать Кан Ювэя как убийцу императора и казнить его на месте. В соответствии с этими инструкциями едва пароход с Кан Ювэем прибыл в Шанхай, как представители маньчжурских властей явились на его палубу с требованием выдать беглеца, но встретили энергичный отказ со стороны капитана, заявившего, что Кан Ювэя на пароходе нет (в то время как он был спрятан в трюме). Представители маньчжурских властей возвратились в город ни с чем. Итак, несмотря на предложенное Цыси большое вознаграждение за живого или пойманного Кан Ювэя, при содействии англичан реформатору удалось избежать ареста в Шанхае и найти убежище в Гонконге. Игнорируя указ об его аресте державы не выдали реформатора маньчжурскому правительству и это приводило Цыси в бешенство.

Цыси 21 сентября утром лично прибыв в императорский дворец, арестовала Гуансюя, его охрану и евнухов. Молодой император был посажен под домашний арест в небольшой дворцовый павильон Иньтай, расположенный на островке посреди озера Наньхай внутри Запретного императорского города в Пекине, а 14 приближенных евнухов и личная охрана были казнены. Дворцовый павильон, где должен был томиться Гуансюй, соединялся с другими дворцами лишь единственным подъемным мостом. Император-узник практически мог общаться только с евнухами, назначенными для наблюдения за ним. Даже его законная жена Лун Юй довольно редко могла его навещать.

Отобрав у Гуансюя императорскую печать, Цыси в тот же день от его имени опубликовала указ, вводивший регентское управление; в этом указе император признавал, что он «оказался не в силах» разрешить множество вопросов, связанных с управлением империей в крайне сложной обстановке и «просил Цыси вновь взять бразды правления в свои руки».

Итак, начиная с1898 г. Гуансюй находился под домашним арестом на этом острове.

«Можно себе представить, – писал один из современников этих событий, – что перечувствовал несчастный император в своем заточении в одиноком помещении среди озера, в могильной тишине дворца. Как прежде – один со своими горькими думами, несбывшимися надеждами, с погубленном делом, над которым все они так горячо, так беззаветно работали. Где его друзья, где этот удивительный человек Кан Ювэй, который своими пламенными речами побудил дремавшую душу и заставил ее затрепетать в неудержимом порыве к свету и добру? Жив ли он, удалось ли ему спастись. Вот те мысли, которыми терзался Гуансюй в своем одиночестве».

По прибытии в Пекин из Тяньцзиня и Баодина основного контингента войск Жун Лу в столице начались повальные обыски и аресты сторонников реформ.

Лян Цичао удалось бежать из Пекина при помощи японских дипломатов.

«Союз защиты государства» и другие патриотические организации и ассоциации были распущены. Реформаторскому движению был нанесен серьезный удар со стороны консерваторов, его организаторы либо были арестованы и казнены, либо спаслись бегством за пределы страны.

Репрессиям в столице было подвергнуто 38 человек; многие столичные и провинциальные чиновники были уволены в отставку или понижены в должности за симпатии делу реформ. Арестованные маньчжурскими властями видные участники движения за реформы, такие как Тань Сытун, Ян Жуй, Линь Сюй, Лю Гуанди, Ян Шэньсю, Кан Юлу, Кан Гуанжэнь (брат Кан Ювэя) на рассвете 28 сентября 1898 г. были обезглавлены без суда и следствия [9].

Цыси заставила императора Гуансюя 4 апреля 1900 г. подписать указ, в котором он публично отрекался от Кан Ювэя.

Евнухи по приказанию вдовствующей императрицы бдительно охраняли место заключения Гуансюя – дворец Иньтай. Их старались менять каждый день, опасаясь, что они смогут проявить симпатию к узнику и помочь ему освободиться от заточения. После заточения Гуансюй заболел, лишился аппетита, его и без того небогатырское здоровье стало резко ухудшаться. Из города Сучжоу был вызван знаменитый доктор Чэнь Лянфан для наблюдения за больным императором. Ему, однако, не разрешали осматривать Гуансюя. Доктор становился на колени перед троном и выслушивал объяснения Цыси о симптомах болезни Сына Неба. На основании таких объяснений знаменитый доктор поставил диагноз: серьезное воспаление гортани и языка и сильная лихорадка как следствие нервной напряженности. Доктор также обнаружил, что у больного не в порядке легкое. Но эти болезни были только побочными к его главному недугу: серьезному нервному расстройству.

Вся дальнейшая жизнь императора-узника была лишь медленным угасанием. Слабый по природе, он уже не мог поправиться от пережитых страшных потрясений. Вот как описывали состояние и жизнь Гуансюя его современники: «Несчастный Гуансюй, Сын Неба, пленный властелин, не имеет никаких прав. После многих лет царствования император Китая не мог избавиться от опеки вдовствующей императрицы. Старая женщина держит взаперти молодого императора. Гуансюй, существо слабое, выглядит слабосильным и нездоровым. При его 33 годах ему нельзя дать больше 15-16. Он кажется маленьким, хрупким подростком с большими черными глазами, с мягким, сдержанным и застенчивым взглядом. Овал его лица, правильный по форме, по чистоте своей мало походит на типичное китайское лицо. Рот императора постоянно полуоткрыт, и легкая гримаса со сдвинутыми немного влево губами обнажает ряд сильных красивых белых зубов». Многие отмечали, что когда требовалось присутствие императора при совершении определенных традиционных церемоний в Запретном городе или в летнем дворце, Гуансюй, сидя рядом с Цыси на официальных приемах, выглядел подавленным, напуганным и растерянным. Никто с ним не советовался и не слушал его, даже если он что-то говорил.

И хотя Гуансюй постоянно находился под арестом и бдительным присмотром, он по-прежнему представлял потенциально большую опасность для консерваторов: если бы после смерти Цыси власть перешла в его руки, он смог бы расправиться со своими противниками и это они хорошо понимали. Для того чтобы предотвратить эту опасность, надо было либо совершить тайное убийство Сына неба, либо низложить его.

Была предпринята тайная попытка физически уничтожить Гуансюя и объявить, что «император тяжело болен», таких случаев китайская история знала довольно много. Но такой план не удался: посланники держав, получив сообщение о «болезни» императора, направили во дворец французских врачей для освидетельствования больного. Следующим шагом была попытка низложить его с престола. Но на стороне молодого Гуансюя оказалось довольно много сочувствующих.

Кан Ювэй, находясь за границей, обратился к европейским державам с воззванием о помощи заточенному императору-узнику Гуансюю. «Китай возродится, если Гуансюй будет восстановлен на троне, – говорилось в нем. – Страдания, которые император лично перенес за свое старание преобразовать правительство и спасти империю, были ужасны:

1) Прежде он был здоров; теперь он исхудал, и китайские доктора получили приказание давать ему яд.

2) Он томится на острове Иньтай как обыкновенный преступник и ему запрещено видеть кого бы то ни было.

3) Все его верные слуги или изгнаны, или погибли под ножом палача.

4) Его ноги обожжены раскаленным железом.

5) На свои просьбы относительно какой-нибудь лучшей пищи он получает отказ и должен довольствоваться самым грубым рисов.

6) Его супруга, даже в продолжение самого сурового времени года, не смеет надевать на него теплого платья, и он должен оставаться в летних одеждах.

Не должны ли возмущать нас до глубины сердца весь позор и лишения, которым подвергается наш великодушный государь?», – говорилось в воззвании Кан Ювэя.

Требования отказаться от идеи отстранить императора от трона, разрешить Гуансюю возобновить управление страной звучали все громче. Об этом заявила созданная за пределами Китая «Партия защиты императора» (Баохуандан), состоящая из китайских эмигрантов, с таким же требованием выступил мер Шанхая от имени конфуцианских ученых, торговцев и общественности города. Цыси и ее окружение поняли, что Сын Неба не одинок, это мешало им тайно физически расправиться с императором или осуществить план его отречения от престола.

Поэтому довольно логично звучит предположение и объяснение столь неожиданной смерти Гуансюя как насильственной, и виновниками ее были сторонники Юань Шикая. Если бы Цыси умерла раньше Гуансюя, то он мог бы отомстить своим противникам за предательство и грубое с ним обращение. Насильственная смерть Сына Неба освобождала их от наказания и возмездия на земле.

Двор попытался сохранить красивую мину при плохой игре. Врачи, лечившие Гуансюя, подверглись наказанию: они лишились официальной должности и им объявили порицания. Даже наместники провинций, которые рекомендовали таких врачей, были понижены в должности.

На утро следующего дня после кончины Гуансюя вдовствующая императрица созвала высший орган, решавший наиболее важные государственные дела, Верховный императорский совет, на котором выразила соболезнование Лун Юй – вдове покойного императора. От имени нового императора Пу И был объявлен указ, даровавший Лун Юй титул «новой вдовствующей императрицы» и право принимать участие в выработке важных государственных решений.

После смерти Сына Неба в его память были устроены большие траурные церемонии. Вдова императора и его наложницы отрезали несколько волос на голове, завернули в специальную бумагу и вложили в правую руку покойного. Объявленному наследнику трона двухлетнему Пу И также помогли отрезать кончик своей косички, завернуть в бумагу и вложить в левую руку покойного императора. Гроб с телом Гуансюя был выставлен во дворце Небесной чистоты. Погребение же тела состоялось 18 апреля 1909 г. Это объясняется тем, что требовалось время для выбора подходящего дня для захоронения. Этим делом специально занимались предсказатели.

2. Пу И – наследник трона

Почему выбор Цыси пал на двухлетнего (трехлетнего по китайским понятиям, так как они считают возраст ребенка с момента зачатия) Пу И как наследника маньчжурского трона станет ясно, если ознакомиться с его родословной.

Дед Пу И был сыном императора Даогуана и императорской наложницы первого ранга У Я, младшим братом императора Сяньфэна и имел почетный титул великого князя Чуня (И Хуань). Он родился в 1842 г. прожил 48 лет и умер в 1890 г. У него было четыре жены, которые родили ему семь сыновей и трех дочерей. Однако в год его смерти в живых были лишь три сына и одна дочь. В 1861 г. великий князь Чунь по настоянию Цыси женился на младшей сестре Дафэн. От этого брака родился сын по имени Цзай Тянь, которого в четырехлетнем возрасте Цыси взяла во дворец и сделала императором Гуансюем.

От второй жены великого князя Чуня осталось три сына: Цзай Фэн, Цзай Сюнь и Цзай Тао. После смерти их отца его титул получил самый старший восьмилетний сын Цзай Фэн, будущий отец Пу И, поэтому его называли, как и отца, – «великий князь Чунь», а его два младших брата были пожалованы в князья императорской крови шестой степени. Великий князь Чунь доводился младшим братом умирающему императору Гуансюю.

Цыси повелела молодому великому князю Чуню (Цзай Фэну) (12.2.1883-3.2.1951) взять в жены дочь сановника Жун Лу. По утверждению некоторых источников, это была родная дочь Цыси, рожденная от ее фаворита Жун Лу. Девочка появилась на свет при загадочных обстоятельствах в апартаментах Цыси и вскоре была передана в семью Жун Лу, где она воспитывалась до замужества. От брака с дочерью Жун Лу у великого князя Чуня было два сына: старший Пу И, родившийся в феврале 1906 г., и младший – Пу Цзе, родившийся годом позже. Всего же у князя Чуня было четыре сына и семь дочерей.

Если верить этой версии, то Пу И доводился Цыси внуком, и, чтобы сохранить родство своего клана, она решила сделать его наследником умирающего императора.

Учитывая тяжелое болезненное состояние Гуансюя Цыси повелела подыскать специальную кормилицу для сына великого князя Чуня – грудного младенца Пу И. Уже это означало, что он должен унаследовать трон Гуансюя. Придворные сановники неоднократно просили ее официально объявить имя наследника трона, но Цыси отказывалась, так как считала это нарушением установившихся древних обычаев, по которым имя наследника объявлялось только в том случае, если царствующий император находился в «критическом состоянии».

И вот настало то самое «критическое состояние» царствующего императора. Тогда заняв свое место на императорском троне, Цыси обратилась к членам Верховного императорского совета с такими словами:

«Много лет тому назад по моему велению дочь Жун Лу была отдана в жены великому князю Чуню. Я решила назначить наследником престола Пу И – старшего сына от их брака, выражая этим признание преданности Жун Лу и его больших заслуг перед маньчжурской династией, особенно во времена восстания бунтовщиков-ихэюаней. Он спас маньчжурский трон, предложив прекратить штурм иностранных посольств».

Однако не все члены Верховного императорского совета были согласны с мнением Цыси. Князь Цин и генерал Юань Шикай предлагали в наследники трона Пу Луня – сына князя Цзай Чжи, который, в свою очередь, доводился старшим сыном императора Даогуана, но это предложение вызвало раздражение и гнев вдовствующей императрицы. «Ты думаешь, я стара и выжила из ума, обратилась она к Юань Шикаю. – Так знай же, что я еще в здравом уме, и никто не остановит меня в своем намерении. В такой критический момент для государства молодой наследник может стать источником борьбы за власть, но не забывай, что я еще смогу помочь князю-регенту Чуню в решении государственных дел». Цыси предложила Верховному императорскому совету немедленно обнародовать от имени умирающего императора Гуансюя два указа: первый – о назначении великого князя Чуня князем-регентом; второй – о возведении его малолетнего сына Пу И (Пу И родился 7 февраля 1906 года) на престол, что было сразу же исполнено.

Эра правления Пу И получила по китайским традициям наименование «Сюань-тун » (всеобщее единение), сам Пу И именовался Айсин Цзюэло ( либо Айсин Гиро – это маньчжурское произношение – «айсин » значит «золотой», а Цзюэло или Гиро – означал род [10]) Пу И.

Затем Цыси повелела немедленно привести во дворец двухлетнего Пу И.

Как было встречено известие о назначении Пу И императором в семье князя Чуня можно судить по следующему описанию самого Пу И в его книге «Первая половина моей жизни»:

«Вечером 20-го числа девятого месяца по лунному календарю в тридцать четвертый год правления императора Гуансюя (13 ноября 1908 года) резиденция великого князя Чуня была охвачена паникой. Моя бабушка, не дослушав высочайший указ, который привез с собой новый регент, упала без чувств. Евнухи и служанки бросились наливать настойку имбиря, кто-то побежал за доктором. Из угла доносился плач ребенка, вокруг которого суетились взрослые, пытаясь его успокоить. Князь-регент совсем сбился с ног. То он велел пришедшим вместе с ним членам Государственного совета и евнухам одеть ребенка, забыв, что бабушка лежит без сознания; то его звали к бабушке, и тогда он забывал, что его ждут сановники, которым велено отвести наследника престола во дворец. Тем временем бабушка, наконец, очнулась, и ее проводили во внутренние покои, где будущий император по-прежнему «противился указу». Он кричал благим матом, отбиваясь от евнухов, которые с усмешкой смотрели на членов Государственного совета, ожидая дальнейших указаний, а те в свою очередь, не зная, как поступить, ждали князя-регента, чтобы с ним посоветоваться, но князь-регент был способен только кивать головой» [11].

Князь Чунь доставил своего сына во дворец. Цыси после принятия порции опиума, что она делала постоянно в последнее время, настолько ослабла, что удалилась в свои покои. Мальчугана встретила Лун Юй, жена умирающего императора, которая обещала хорошо к нему относиться и отвела его в покои Цыси. Вот как вспоминал свою первую встречу с Цыси сам Пу И: «Внезапно я оказался среди множества незнакомых людей. Передо мной находился темный полог, из-за которого выглядывало ужасно уродливое лицо – это была Цыси. Говорят, что, увидев ее, я стал опять реветь. Цыси приказала поднести мне засахаренные фрукты на палочке, но я бросил их на пол и стал громко кричать, что хочу к няне. Цыси была недовольна. «Какой непослушный ребенок, – сказала она. – Возьмите его, пусть пойдет поиграет!» [12]

Перепуганного множеством незнакомых лиц, новой обстановкой, отчаянно ревущего двухлетнего малыша отец-регент, охватив руками, силком усадил на огромный холодный трон и удерживал, пока происходил церемониал принесения присяги и поклонения новому властителю, увещевая ребенка словами, которые позже истолкованы были как дурное и вещее предзнаменование: «Не плачь, сынок, не плачь, скоро все это кончится!».

Но мальчик был слишком мал, чтобы хоть что-то понимать.

Власть в его младенческие годы фактически была сосредоточена в руках маньчжурских принцев.

С детства Пу И привык к обилию желтого цвета во дворце. Иногда от желтого цвета рябило в глазах. Желтой была императорская одежда. Желтыми чехлами из сатина были покрыты сиденья кресел и стульев. Желтыми были застелены столы и желтыми были стеганные на вате утепленные крышки для серебряных кастрюль. Желтыми были тарелки. Желтыми шелками была обтянута постель, и простыни на ней были из желтого шелка, расшитого голубыми облаками. Шифоновый желтый полог над нею был увешан желтыми мешочками с душистым мускусом. Желтой бумагой были оклеены окна.

В день смерти Цыси от имени двухлетнего императора Пу И был обнародован первый его указ такого содержания:

«Мы пользовались в нашем детстве любовью и вниманием Цыси, великой вдовствующей императрицы. Наша благодарность безгранична. Нам повелели унаследовать трон. Мы глубоко были уверены, что благородная вдовствующая императрица с ее энергией доживет до 100 лет, поэтому мы хотели лелеять надежду и быть рады почтительно получать ее указания до того времени, когда наше правительство утвердится и государство станет сильным. Однако похоронный звон днем и ночью постепенно ослабил ее. Вопреки ожиданию она на драконе взлетела в небо. Мы неистово сетовали и плакали. Мы узнали из ее последнего завещания, что время траура ограничено до 27 дней. Мы не можем быть удовлетворены этим. Полный траур должен продолжаться в течение 100 дней, а половинный траур – в течение 27 месяцев с тем, чтобы наша горечь могла быть полнее выражена. Чтобы сдержать и рассеять наше горе, на первое место следует поставить дела государства. Мы не осмелимся вместе с тем пренебрегать повелением Цыси. Мы будем стараться сдерживать наше горе и ублажать дух покойной императрицы на небе».

19 ноября 1908 года в траурном одеянии малолетнего Сына Неба Пу И в сопровождении 16 высших сановников во главе с князем-регентом Чунем в пышном паланкине доставили в павильон покойной императрицы, где они поклонились гробу Цыси, а затем гробу покойного императора Гуансюя. После этого Пу И быстро переодели: с него сняли траурное одеяние и надели парадный костюм. Его усадили в Тронном зале на престол лицом к югу. Один из высших сановников зачитал манифест о новом воцарении. Прочитанный манифест вложили в рот сделанной из золотой бумаги мифической птицы феникс, которая была эмблемой императрицы. Это означало, что высочайший манифест объявлялся от имени императрицы. Его почтительно слушали, стоя на коленях. А напуганный всеми этими непонятными церемониальными процедурами император-двухлетний мальчишка в это время тоскливо озирался по сторонам, неутешно плакал и все повторял слова: «Мама, где моя мама…»

3. Смерть и похороны Цыси

Согласно стародавним китайским поверьям, человек, заканчивая свой жизненный путь, не исчезает бесследно, а лишь покидает этот мир, чтобы продолжить существование в мире духов, расположенном под неким загадочным Нефритовым, или Желтым Источником.

Отношение китайцев к смерти сложно и неоднозначно.

У многих мыслителей Китая прошлых веков можно найти парадоксальный на первый взгляд тезис о том, что «смерть есть путь (дао) жизни». Следуя своей логике, они совершенно непротиворечиво включали категорию смерти в понятие жизни, рассуждая о кончине как о естественном продолжении жизни, как о деле вполне земном, житейском, как одной из мирских забот. Данный постулат, сообразуясь с представлением о человеке как о части космоса, гармонизировал бытие с небытием и способствовал примирению состояния души с объективной реальностью.

В древнем трактате «Цзочжуань » есть такая фраза: «Организацию похорон, равно как и отправление дел житейских, надлежит производить в соответствии с правилами (ритуалом) ли ». Эти правила, как известно, обобщил и переформулировал еще Конфуций, ревностно чтивший ритуалы: траур по умершей матери он носил ровно три года. Его идеи развивали ученики и последователи. Так, Сюаньцзы, один из наиболее ярких продолжателей дела Конфуция, был убежден, что к мертвым следует относиться так же, как к живым. Когда же воззрения этого философского клуба приобрели при династии Хань (206 год до –н.э. – 220 год н.э.) силу и размах государственной идеологии, подданным Поднебесной было дано указание не только жить, но и умирать по строгим конфуцианским канонам. И с этого времени регламентироваться в Китае стало буквально все, что было связано с погребальным обрядом, и в первую очередь – обустройство «темного кабинета» иньчжай ( под этим эвемизмом подразумевалось загробное жилище покойника – в отличие от «светлого кабинета» Янчжай – его пожизненного дома). Гробницы готовились еще при жизни их будущих хозяев. Размер могильника определялся в соответствии с социальным статусом хозяина. Форма надгробного холма также имела большое значение. Например, в периоды Хань и Тан (618-907 годы н.э.) самой престижной считалась квадратная насыпь. Могилы сунских императоров (960-1279 годы н.э.) можно отличить по трехъярусному холму, в то время как двухъярусная конструкция указывает на принадлежность могильника императрице.

Цыси, как и большинство китайских правителей до нее, начиная с древнейших времен, уделяла большое внимание сооружению своей гробницы в Восточных горах, расположенных в 70 км Пекина, в тихом месте, окруженном девственным сосновым лесом. Рядом находились могилы ее покойного мужа императора Сяньфэна и сорегенши Цыань, когда-то делившей с ней власть.

Начав строительство гробницы за 20 лет до своей смерти Цыси довольно часто посещала это место, давала различные указания по поводу строительства своей гробницы, контролировала процесс сооружения мавзолея, выделяла средства не считаясь с расходами (все строительство обошлось императорскому двору в 2,3 миллиона лянов серебра, то есть это было значительно дороже любой гробницы девяти предшествующих маньчжурских правителей Китая и из 35 жен). В 1897 г., когда гробница была почти отстроена, она повелела ее переделать, так как, по мнению императрицы, столбы из тикового дерева оказались недостаточно массивными и внушительными.

Могильный курган Цыси по форме напоминал курганы императоров-предков, однако он был значительно крупнее по размеру и богаче по отделке.

Предметом особой заботы вдовствующей императрицы был гроб, который состоял из двух частей: самого гроба и его футляра. Внутреннюю часть гроба сделали из сухих толстых кедровых брусков, пропитанных ароматической жидкостью; его окрасили бледно-желтым лаком и задрапировали ярко-желтым атласом, расшитым изображениями дракона и феникса. На дне гроба разместили нефритовые камни различных цветов, бронзовые сосуды, золотую и серебряную утварь, дорогой фарфор, семнадцать связок бус из редких пород жемчуга в виде четок.

Пустые места под сокровищами для предохранения тела императрицы от гниения (напомним, что Цыси была захоронена почти через год после смерти 9 ноября 1909 года) и сохранения приятного запаха заполнили древесным углем, благовонными предметами: камфарой, мускусом, сандаловым деревом.

Чтобы покойнице было удобнее и «мягче» лежать, в гроб постелили три матраца: один – из бархата – подбитый атласом; второй – из желтого атласа – расшитый драконами и облаками; третий – из шелковичных коконов – расшитый девятью драконами.

Согласно распространенным суевериям, душа человека обитает в его одежде. Этим можно объяснить древний обычай предавать платье и головной убор усопшего земле рядом с его погребением.

Тело усопшей Цыси опустили в гроб, у ее изголовья положили нефритовый цветок лотоса, а у ног – нефритовые листья лотоса [13]. Возле ее рук поставили 18 маленьких изображений будд, сделанных из жемчугов. Над ее бровями растянули четки из жемчугов, а все ее тело девять раз обвили длинной лентой с крупными жемчугами. Вокруг нее расставили 108 золотых и нефритовых будд, а у ног – нефритовые дыни, персики, яблоки, груши, абрикосы, финики и нефритовый кубок, из которого спускались драгоценные листья и цветы. По обеим сторонам тела покойной уложили ценное дерево с коралловыми листьями.

Покойную императрицу одели в желтый атласный халат, отделанный жемчугом и украшенный драконами и буддийскими символами долголетия. Ее жакет и туфли также были отделаны жемчугом, ее корона была сделана из тонких золотых нитей. На ее руку надели браслет из сверкающих бриллиантов в виде большой хризантемы и шести маленьких цветов сливы, а в руке Цыси держала изумрудный жезл в три дюйма, отгоняющий злых духов.

Между телом покойной и стенками гроба положили разноцветный шелк. Сверху положили несколько шелковых одеял, на которых золотыми нитками были вышиты буддийские изречения. Рядом с покойной императрицей положили также «семь удивительных предметов», которые являлись самими ценными из всех сокровищ, хранившихся в громах императорских предков: две длинные связки янтарных бус; одно ожерелье из 180 больших жемчужин и из такого же количества разноцветных драгоценных камней; «наколки феникса» из 128 жемчужин; два ослепительно-белых нефритовых браслета в форме драконов; жемчужные бусы из 18 особой формы жемчужин необыкновенного цвета; выполненные из жемчуга изображения солнца и луны.

Внешнюю часть гроба покрыли лаком и украсили гравюрами с изображением знака долголетия и пионов. Понятное дело, что обитый тремя слоями золотых пластин футляр гроба, наполненный разнообразными драгоценностями, имел довольно внушительные размеры; свыше 16 метров в длину, более 1,5 метра в ширину и около 2 метров в высоту. Его разукрасили гравюрами и задрапировали атласом с изображением золотых драконов.

Из истории хорошо известно, что родственники и друзья покойного, относясь к нему, как к живому, одаривали его подарками, которые погребались вместе с ним. Таким способом близкие, как бы поздравляли умершего с предстоящим переселением в иной мир.

Именно поэтому родственники и близкие в знак почтительности к императрице Цыси пожертвовали большое количество ценных предметов, которые были захоронены вместе с ней.

9 ноября 1909 г. состоялась церемония перенесения покойной Цыси в мавзолей. В 5 часов утра гроб с телом покойной, покрытый желтым шелковым покрывалом, расшитым драконами, на огромном катафалке вынесли из дворца и понесли по направлению Восточных гор, расположенных в 70 км. северо-западнее Пекина.

Дорога, по которой двигалась похоронная процессия, была посыпана желтым песком на всем ее протяжении. По ее обочинам стояли солдаты и полицейские.

Гроб несли 84 человека – предельное количество носильщиков, которые смогли пронести эту громоздкую ношу через городские ворота. Но как только похоронная процессия оказалась за пределами городской стены, количество носильщиков было увеличено до 120. Они несли эту тяжелую ножу регулярно сменяясь, поэтому общее задействованное количество носильщиков превышало 7 тысяч человек.

Впереди шли отец Пу И великий князь– регент Чунь, его охрана, члены Верховного императорского совета, сопровождаемые штатом чиновников, двигалась по-европейски вооруженная кавалерия, а за ней – большое количество верблюдов с погонщиками. Верблюды были навьючены разнообразными юртами – они предназначались для отдыха ночью во время четырехдневного шествия к месту захоронения.

Затем несли нарядно разукрашенные зонты, подаренные вдовтсвующей императрице при ее возвращении в Пекин из города Сианя в 1901 г. (зонты были сожжены во время ее погребения).

Далее шествовали главный евнух Ли Ляньин, высшее духовенство ламаистской церкви и служители императорского двора. Они несли маньчжурские жертвенные сосуды, буддийские музыкальные инструменты и ярко расшитые знамена.

Кортеж сопровождали три украшенные колесницы, запряженные лошадьми с нарядными попонами. Колесницы были покрыты балдахином из желтого шелка, разрисованным драконами и фениксами. Ро древнему поверью, феникс и дракон – божественные существа, магическим образом обеспечивающие непрерывность семейного рода. Несли также два паланкина по форме точно такие же, какие использовала Цыси при ее переездах (они были сожжены возле могильного кургана).

По прибытии на место гроб Цыси поставили на богато украшенное драгоценностями ложе с выгравированными фигурками девушек и евнухов, готовых вечно прислуживать своей повелительнице. Рядом стояли жертвенные сосуды из бронзы и фарфора покрытые вышитыми свитками. У ее гроба разместили большое количество бумажных жертвоприношений: лодочку, «жертвенные деньги», фигурки чиновников, фрейлин, стражи, служанок [14], евнухов, трон, дворцовую обстановку и т.п. Все эти бктафорные изделия имитирующие напстоящие под звуки молитв были сожжены со строгим соблюдением установленных обрядов.

Новая вдовствующая императрица Лун Юй – вдова умершего императра Гуасюя и дворцовые дамы выполнили последние церемонии внутри мавзолея Цыси, в то время как мужская часть императорской семьи совершила траурные поклоны снаружи. Наконец, после исполнения всех траурных церемоний огромная каменная глыба, своими формами напоминавшая дверь, была спущена сверзу вниз, и Цыси навсегда оказалась изолированной от живых.

Хорошо зная о том, что многие императорские захоронения в прошлом часто грабились – была поставлена задача: сделать его недоступным для грабителей. К усыпальнице, построенной в форме восьмигранника, можно было пройти через четыре мраморные двери. На куполообразном потолке сверкали девять золотых драконов. Усыпальница занимала такую же площадь, что и дворцовая палата Чжунхэдянь в бывшем императорском дворце. Тоннель, который вел к гробнице был облицован белым мрамором. Все в гробнице было сделано из редчайших драгоценных камней.

В результате этого – могильный курган Цыси напоминал собой настоящую крепость: стены и потолок были настолько массивными и толстыми, что, казалось, представляли непреодолимое препятствие. Однако проектировщики и строители гробницы не учли одну важную деталь: они никак не могли предположить, что внутрь могильного кургана можно проникнуть снизу, то есть со стороны пола, который не был достаточно мощным и толстым. Этим просчетом и воспользовались грабители: спустя 20 лет после захоронения Цыси, в июле 1928 г., они проделали снизу гробницы проход, без особого труда взломали пол и оказались у гроба императрицы. Похищенные посмертные сокровища оценивались в огромную сумму – боллее 750 миллионов долларов!

«Известие об ограблении Дунлинских гробниц потрясло меня больше, чем собственное изгнание из дворца, – вспоминал Пу И. – Это событие взволновало также членов императорской семьи и цинских ветеранов. …К какой бы группировке они не относились, – все поспешили выразить мне свое возмущение поведением солдат Чан Кайши. Из разных районов цинские ветераны присылали деньги на восстановление гробниц предков» [15]. Якобы командир дивизии, а затем – корпуса 41–дивизии у Чан Кайши, бывший аферист и торговец опиумом Сунь Дяньин под видом проведения военных маневров направил свои войска в долину Малань, уезда Цзяньхуа провинции Хэбэй, где находились Дунлинские гробницы.

Предварительно объявив, что в этом районе будут проведены военные маневры, он блокировал ближайшие пути сообщения. Командир саперной дивизии Сун Цзыюй вместе с солдатами, по заранее намеченному плану, в течение трех дней и ночей совершил ограбление императорских гробниц.

Когда об этом узнали, Цинский дом и ветераны двора послали телеграммы Чан Кайши и Янь Сишаню – начальнику гарнизона Пекин-Тяньцзиньского района, а также в различные редакции газет с требованием наказать Сунь Дяньина и восстановить гробницы за счет властей. Казалось, что вначале правительство Чан Кайши с должным вниманием отнеслось к случившемуся и приказало Янь Сишаню произвести расследование. Последний задержал одного командира дивизии, которого прислал в Пекин Сунь Дяньин. Однако вскоре появилось сообщение, что он освобожден и Чан Кайши решил его больше не преследовать. Поговаривали еще, что Сунь Дяньин послал в подарок молодой жене Чан Кайши драгоценности и жемчужины с короны императрицы Цыси, которые вскоре стали украшать туфли Сун Мэйлин.

Разгневанный Пу И перед потомками своего рода поклялся отомстить за такие наглые и неуважительные действия чанкайшистских военных.

В результате ограбления с покойницы Цыси были сняты все дорогие украшения и одеяния, и она осталась лежать возле опустошенного смертного ложа, став беззащитной жертвой бездомных голодных собак. Когда об этом узнали преданные вдовствующей императрице евнухи, они, рискуя жизнью, проникли в могильный склеп и осторожно уложили ее останки в разграбленный гоминьдановскими солдатами гроб.

4. Жизнь во императорском дворце

Всем мужчинам, кроме Сына Неба и его евнухов, запрещалось оставаться на ночь в пределах стен императорского дворца (поэтому и называемого «Запретным городом»), который превращался в своеобразный «женский мир».

"В прошлом в Запретном городе ежедневно к определенному часу все – от князей и сановников до слуг – должны были покинуть дворец, – вспоминал последний император Пу И. – Кроме стоявших возле дворца Цяньцингун стражников и мужчин из императорской семьи, во дворце не оставалось ни одного настоящего мужчины".

Выполняя роль надзирателей, евнухи использовались одновременно и как слуги, шпионы, и как сводники. Некоторые из них становились доверенными лицами правителей и высших сановников государства и оказывали влияние на политическую жизнь страны. Император-дракон делал их своими "ушами, клыками и зубами".

"Каждый день, едва сумерки окутывали Запретный город и за воротами скрывался последний посетитель, тишину нарушали доносившиеся от дворца Цяньцингун леденящие душу выкрики: "Опустить засовы! Запереть замки! Осторожней с фонарями!" И вместе с последней фразой во всех уголках Запретного города слышались монотонные голоса дежурных евнухов, передававших команду. Эта церемония была введена еще императором Канси для того, чтобы поддержать бдительность евнухов (еще в период Мин ночную стражу в Запретном городе заставляли нести проштрафившихся евнухов – В.У). Она наполняла Запретный город какой-то таинственностью", – вспоминал Пу И свои годы жизни в императорском дворце в Пекине.

Евнухи, «по оплошности не запершие ворота Императорского города, когда они должны быть заперты», по «Законам великой династии Мин» должны были отправляться в солдаты на границы Поднебесной.

При посещении императорского дворца складывалось впечатление, что евнухи были повсюду. Они драили полы, ходили с мухобойками, уничтожая мух, прислуживали императору, его семье, лечили и охраняли их, пели, играли в театре, готовили и подавали пищу.

Вот как происходила церемония принятия пищи у императора.

«Время для еды не было определенным, все зависело от решения самого императора, – вспоминал Пу И. – Стоило мне сказать: «Поднести явства», как младший евнух тут же сообщал об этом старшему евнуху в палату Янсиньдянь. Тот в свою очередь передавал приказ евнуху, стоявшему за дверьми палаты. Он-то непосредственно и доносил приказ евнуху из императорской кухни в Сичанцзе. Тут же от нее выходила процессия, подобная той, которая бывает на свадьбах. Несколько десятков аккуратно одетых евнухов вереницей несли семь столов различного размера, десятки красных лакированных коробок с нарисованными на них золотыми драконами. Процессия быстро направлялась к палате Янсиньдянь. Пришедшие евнухи передавали принесенные явства молодым евнухам в белых нарукавниках, которые расставляли пищу в восточном зале. Обычно накрывалось два стола с главными блюдами; третий стол, с китайским самоваром, ставился зимой. Кроме того, стояли три стола со сдобой, рисом и кашами. На отдельном столике подавались соленые овощи. Посуда была из желтого фарфора, расписанного драконами и надписью: «Десять тысяч лет долголетия». Зимой пользовались серебряной посудой, которую ставили в фарфоровые чашки с горячей водой. На каждом блюдце или в каждой чашке лежала серебряная пластинка, с помощью которой проверялось, не отравлена ли пища. Для этой же цели перед подачей любого блюда его сначала пробовал евнух. Это называлось «пробованием явств». Затем эти блюда расставлялись на столах, и младший евнух, перед тем как мне сесть за стол, объявлял: «Снять крышки!». Четыре или пять младших евнухов тут же снимали серебряные крышки, которыми покрывались блюда, клали их в большие коробки и уносили. Наступала моя очередь «принимать явства»».

В функции евнухов входила и охрана самого императора и его дворца, поэтому они всегда присутствовали во время церемоний и выездов, посещений дворца зарубежными гостями, охраняли входы и имущество в Запретном городе, хранили военную амуницию, оружие и боеприпасы.

Обязанности личной охраны императора и тайного сыска раньше лежали на двух органах дворцовой службы – Цзиньивэе и Дунгуане (либоДунсингуане).

Цзинвэй (род гвардейских войск) созданный при Минах и возглавлявшийся впоследствии евнухом дунсичан (Управление Востоком и Западом) помимо охраны Сына Неба были предназначены главным образом для подавления недовольства в народе и одновременно использовались также для наблюдения за сановниками империи.

Цзиньвэй выполнял обе названные функции. Во-первых, это было воинское соединение, несшее охрану двора. Во-вторых, в распоряжении этого органа была сеть тайной полиции, следственные органы и даже особая тюрьма. Как сообщается в источниках, «старшие и младшие офицеры ежедневно собирали сведения о тайных сочинениях, хитростях и злословии». Кроме того, Цзиньивэй следил за тем, чтобы «императорские указания широко распространялись по стране», то есть за неукоснительным исполнением всех распоряжений двора.

Дунгуан был создан в 1420 г. Прообразом Дунгуана было Управление сыскных дел Дунчан – существовавшее еще с февраля 1410 г. Дунгуан, занимавшийся слежкой, арестом, расследованием и тюремным заключением заподозренных в нелояльности чиновников, размещался недалеко от императорского дворца, к северу от ворот Дунаньмэнь. Начальник секретной службы становится одной из самых влиятельных фигур в иерархии придворных евнухов и даже получал право на личную охрану. Побудительными мотивами создания сыскного управления, как считают некоторые китайские историки, были недоверие императорского двора к сановникам гражданской администрации; боязнь возникновения недовольства в армии; беспокойство центральной власти по поводу исполнения ее распоряжений на местах.

В отличие от Цзиньивэя, состоявшего из военных чинов, Дунгуан был сформирован из дворцовых евнухов. По мнению некоторых историков, Дунгуан имел не меньшее могущество, чем Цзиньивэй, и оба эти органа сотрудничали, взаимно дополняя друг друга, за что и получили у простых людей название – Гуан-вэй.

Оба тайных ведомства не имели прямых аналогов в системе недворцовой администрации.

При последней династии Цин, по имеющимся данным, ежегодно на императорский двор поставляли до 40 кастрированных мальчиков. Для китайцев это был один из самых надежных способов получить службу при дворе и урвать хотя бы частицу власти. Брали в евнухи при маньчжурах только детей китайской национальности (характерно, что в Турции евнухами не имели права быть турки, так как мусульман по религиозным соображениям запрещалось кастрировать), чтобы не нанести урон господствующему клану. Если в Персии или в Турции евнухи могли поступить на службу ко всякому, кто мог им платить, то в Китае только император и члены его семьи имели право пользоваться услугами евнухов.

В "Заметках о цинском дворе" фрейлины вдовствующей императрицы Цыси Юй Жунлин (дочери полуамериканки и маньчжурского сановника Юй Гэна, служившего посланником Китая в Японии, а затем во Франции 1895-1903 гг.)) говорится: "Евнухи большей частью выходили из бедных семей и попадали во дворец не от хорошей жизни. Мальчиков на эту роль по традиции выбирали в основном из области Хэцзянь провинции Хэбэй. Во дворце их делали учениками старых евнухов и платили им небольшое жалованье. Заслуженные евнухи часто имели собственные дома (иногда весьма богатые), слуг, лошадей, экипажи. Порой они усыновляли детей, но обязательно из своего рода".

В 1964 г. в КНР 15 евнухов пригласили от имени администрации на собеседование в Пекин, чтобы выслушать их рассказы о своем прошлом. В ходе бесед было подтверждено, что евнухи большей частью набирались только из нескольких районов: из нескольких уездов провинции Хэбэй, из нескольких уездов в окрестностях Пекина и отдельных районов Шаньдуна. Однако известно, что в танское время многих мальчиков в евнухи набирали из провинций Фуцзянь и Гуандун (к примеру, известный танский евнух Гао Лиши из Фучжоу). Однако встречались случаи, когда в евнухах оказывались жители и других провинций и районов страны и даже жители ближайшего зарубежья. Однако все-таки чаще всего евнухами становились северяне, в истории Китая известны случаи, когда южане выражали довольно резкое недовольство именно тем, что евнухами становились северяне.

По некоторым источникам, император Поднебесной мог иметь до 3 тыс. евнухов, принцы и принцессы – до 30 евнухов каждый, младшие дети императора и племянники – до 20, их двоюродные братья – до 10 евнухов. В древности евнухи императору доставлялись вассальными князьями, которые обязаны были каждые пять лет представлять по 8 евнухов, за что им уплачивалась приличная сумма.

Особенно ценились при императорском дворе у женского пола именно маленькие евнухи, где-то с пятилетнего возраста. Они использовались в качестве забавы или развлечения у придворных дам, которые держали маленьких скопцов до десятилетнего возраста, а затем их меняли и те переходили в разряд обычных слуг во дворце. Маленькие евнухи до десятилетнего возраста имели свое особое имя «непорочные», они приравнивались к девочкам и прислуживали молодым дамам. С 10 до 15 лет их уже именовали просто «маленькими евнухами», которые были предназначены для службы по дому. Более старые евнухи назначались для пожилых и старых дам.

В начале ХХ в. в императорском дворце насчитывалось свыше трех тысяч евнухов. Евнухи делились на две категории. Принадлежавшие к первой категории обслуживали императора, императрицу, мать императора и императорских наложниц, они обычно пользовались особыми привилегиям; принадлежавшие ко второй категории – всех остальных. Субординацию евнухов можно представить следующим образом: был специальный орган по делам евнухов при императорском дворце, который назывался "Цзиншифан ", были главные управляющие придворными евнухами (таких было 16 человек – то есть менее 1% от общего числа евнухов), начальники отделений евнухов (таких было 152 человека) и более 90% – собственно евнухи. Около императора и императрицы находились главные управляющие и начальники отделений. Наложницы имели только начальников отделений. Наивысший титул, которого обычно мог достичь евнух, был титул четвертого ранга, однако, начиная с Ли Ляньина, были случаи награждения евнухов более высоким титулом третьего и второго ранга. Но это чаще были исключения из правил. В связи со своим высшим рангом евнухи носили на шапках синие шарики и синие перья (Ли Ляньин носил красный шарик и разноцветное перо).

По воспоминаниям императора Пу И, больше всего евнухов было в эпоху Мин (1368-1644 гг.) – 10 тыс. человек (другие китайские источники дают цифру 100 тыс.). При императрице Цыси число их превышало 3 тыс. человек. В 1922 г. их было 1137, два года спустя их осталось 200 человек, а в 1945 г. всего 10 человек.

Как сообщалось в недавно изданной в КНР книге "Тайны евнухов последней династии", никто никогда не знал, с какого времени ведется список евнухов императорского дворца. Кто из них умер, вышестоящие чиновники не знали, а распорядители евнухов пользовались списком с "мертвыми душами", в котором большинство евнухов уже давно умерло. Чтобы распорядители евнухов не брали взятки за вакантные должности, проводился осмотр каждого павильона матерью-императрицей или императрицей. Они в свою очередь тоже были их соучастниками. К концу династии Цин деньги каждого нового евнуха пропорционально оседали в карманах распорядителей евнухов, императрицы и наложниц императора данного павильона.

При вдовствующей императрице Цыси институт евнухов вновь стал играть важную роль.

Многие евнухи были нечисты на руку. По словам Пу И, внешне в Запретном городе царило полное спокойствие. Но внутри него творилось что-то необразимое. «С детских лет я постоянно слышал, что во дворце происходят кражи, пожары и даже убийства, не говоря уж об азартных играх и курении опиума, – вспоминал китайский император. – Воровство достигло такой степени, что, например, не успела еще закончится церемония моей свадьбы, как все жемчужины и яшмовые украшения короны императрицы были подменены фальшивыми».

Рассказывая о сокровищах цинского двора, собранных императорами двух династий – Мин и Цин, и имевших мировую известность, Пу И признавался, что большинство из накопленного не было описано и никем не проверялось. Этим пользовались и «грабили все без исключения» кто находился во дворце, каждый, кто имел возможность тащить, тащил без зазрения совести. «Крали по-разному, – вспоминал Пу И.– Одни взламывали замки и крали потихоньку, другие пользовались легальными методами и крали средь бела дня. Евнухи больше использовали первый способ, в то время как служащие Департамента двора и сановники прибегали к последнему. …Когда мне исполнилось шестнадцать лет, однажды из простого любопытства я попросил евнуха открыть хранилище возле дворца Цзяньфугун. Ворота хранилища были опечатаны и, по крайней мере, несколько десятков лет не открывались. Я увидел, что помещение до потолка сплошь заставлено большими ящиками, на которых были наклеены ярлыки, датированные годами правления Цзяцина. Что находилось внутри, сказать никто не мог. Я велел евнухам открыть один из них. В ящике оказались свитки надписей и картин и необычайно изящные антикварные изделия из нефрита. Позднее выяснилось, что это были драгоценности, которые больше всего любил сам император Цяньлун (1736-1796). После его смерти император Цзяцин приказал опечатать все эти драгоценности и заполнил ими множество хранилищ, расположенных вдоль дворца Цзяньфугун. В одних хранилищах находилась исключительно ритуальная утварь, в других – только фарфор, в-третьих – знаменитые картины». Кражи все учащались. Кто-то сорвал замок с дверей хранилища возле дворца Юйцингун, кто-то открыл заднее окно дворца Цяньцзиньгун, чтобы легче было незаметно воровать. Исчез только что купленный Пу И большой бриллиант. Императорские наложницы приказали допросить евнухов, ответственных за эти хранилища, и если понадобится, подвергнуть их пытке. Однако ни пытки, ни обещания щедрых наград не возымели действия. Пу И как то доложили, что на улице Дианьмэнь открылось много новых антикварных магазинов, часть из которых принадлежит евнухам. Тогда он принял решение провести инвентаризацию хранилищ дворца. Как только началась инвентаризация хранилища дворца Цязньфугун в ночь на 27 июня 1923 г. возник внезапный пожар, который уничтожил все дотла.

«Говорят, – вспоминал Пу И,– что первыми пожар обнаружили пожарные команды итальянской миссии. Когда пожарники подъехали к воротам Запретного города и стали звонить, стража у ворот еще ничего не знала. Пожар тушили всю ночь. Тем не менее, большой участок около дворца Цзяньфугун, включавший множество дворцовых помещений, превратился в груды пепла. Именно в этих помещениях хранилось больше всего драгоценностей. Сколько вещей погибло во время этого пожара, остается загадкой и по сей день. В наспех составленном списке, который потом опубликовал Департамент двора, было сказано, что сгорело и испорчено 2665 золотых будд, 1157 свитков надписей и картин, 435 антикварных изделий, несколько десятков тысяч древних книг». Позднее один из пекинских магазинов за 500 тысяч юаней купил право на вывоз золы, оставшейся от пожара, из которой впоследствии было получено свыше 17 тысяч лянов золота. Остатки золы по приказу Департамента двора были собраны в льняные мешки и затем розданы служащим Запретного города. По воспоминаниям императора, один чиновник рассказал ему, что его дядя преподнес ламаисткому монастырю Юнхэгун в Пекине и храму Болиньсы по два золотых алтаря, имевших в диаметре и в высоте около одного чи (30 см. – В.У) . Они были сделаны из металла, сохранившегося в этих мешках с золой.

Вскоре в одном из помещений Восточного двора, около палаты Янсиньдянь загорелось окно. К счастью, пожар был обнаружен сразу и смоченный керосином комок пакли не успел разгореться.

Пу И решил дознаться – кто устраивает пожары, чтобы скрыть свои преступления. Он еще раз прочел «Наставления предков», которые лежали в его спальне, где говорилось, что императоры Юнчжэн и Канси советовали своим потомкам никому не доверять, особенно евнухам. Затем Пу И принял решение – опросить молодых евнухов, которые находились возле него и тайком подслушать их разговоры. Однажды под окном дома, где жили евнухи, он услышал, как они сплетничали о нем, сетуя на то, что его характер день ото дня портится. Подслушанный разговор вызвал у императора еще большую подозрительность. В тот вечер, когда в дворцовом кабинете Тяньичжай возник пожар, он снова отправился послушать, что говорят евнухи, и неожиданно услышал, что в поджоге они обвиняют его. Тогда он пришел к выводу, что на евнухов уже нельзя полагаться и что следует немедленно предпринять против них какие-то меры.

А как раз в это время во дворце только что было совершено новое злодеяние. Один из евнухов по доносу был наказан главным управляющим за какой-то проступок. Однажды утром, воспользовавшись тем, что доносчик еще спал, евнух проник к нему в комнату, насыпал ему в глаза негашеную известь, а затем исполосовал лицо бритвой. Все это побудило Пу И придти к выводу о необходимости распустить всех евнухов за ненадобностью. Было решено оставить только небольшое число евнухов, которые обслуживают императорских наложниц и наложниц-матерей.

Последний евнух императорского двора в своих воспоминаниях рассказывает об этом пожаре несколько в ином ключе.

«Было 26 июня по лунному календарю 1923 г., – вспоминал Сунь Яотин. – Вечером в павильоне Цзяньфугун Пу И с интересом смотрел кинофильм. В 8-9 часов устав, он вышел из павильона. За ним следовали его придворные. Вдруг через некоторое время возник пожар около павильона Цзяньфугун.

В этот момент Сунь Яотин увидел, что северо-западный угол дворца, где находится павильон Цзяньфугун, объят огнем. Виделись языки пламени. Доносились даже взрывы.

С резкими гудками показались пожарные машины. … Видя, что пожар разгорается, Пу И сильно волновался. Он ходил туда и обратно по павильону и ругался: «Хм, эти евнухи, черт бы их побрал. Уверен, что это дело их рук. Они хотят поджечь нас, императора! … Эти паршивые евнухи, всех прогоню!». Пу И ежеминутно выбегал во двор и смотрел на пожар, кругами передвигаясь по двору. Услышав ругань императора, евнухи тайно передавали его слова другим. Утром Пу И, покинув императорский дворец, уехал в северную резиденцию. Там он заявил отцу, что вернется во дворец только в том случае, если будет принято решение об изгнании всех евнухов из дворца. Здесь уместно сказать, что в последнее время, особенно после упоминавшегося покушения одного из евнухов на своего обитчика, Пу И стал опасаться нападения ранее избиваемых им евнухов на него. «Постоянно думая об этом, – пишет он в своих мемуарах, – я боялся даже заснуть. Начиная с комнаты рядом с моей спальней вплоть до выхода из дворца – всюду дежурили евнухи, постелив для сна на пол циновки. Если кто-нибудь из них таил на меня злобу и хотел свести со мной счеты, то сделать это было проще простого. Для охраны я решил выбрать самого надежного человека. После долгих раздумий мой выбор остановился на Вань Жун (Ван Жун, второе имя Мухун, жена Пу И, старше его на год – В.У.). Я велел ей всю ночь охранять меня и будить, как только послышатся какие-либо шорохи. На всякий случай я приготовил палку, положив ее рядом с кроватью. Несколько ночей подряд Вань Жун не спала, и я понял, что метод этот не из лучших. Чтобы покончить с возникшей проблемой, я, в конце концов, решил распустить всех евнухов за ненадобностью!». Такое решение для всех евнухов, привыкших жить во дворце, было, без сомнения, как гром среди ясного неба. Сильный ветер и дождь сотрясали крыши павильонов. Ливень долго не останавливался. Но приказ об отставке из императорского дворца был объявлен: во дворце останутся только около 170 евнухов, которые служат у двух наложниц-матерей, остальные оскопленные, и старые и молодые должны уйти. Под сильным проливным дождем в этот день происходил исход евнухов из дворца через ворота Шэньумэнь.

Пу И, будучи еще подростком, по примеру Цыси, уже довольно жестоко обращался с евнухами, то же самое он делал уже будучи взрослым, по его приказу их избивали.

Одну из злых шуток Пу И не мог забыть евнух Сунь Яотин вплоть до своей смерти. Однажды Сын Неба по своей прихоти велел евнуху в павильоне Янсиньдянь императорского дворца встать перед ним на колени, после этого император с револьвером в руках стал устрашать Сунь Яотина. Запуганный до смерти, евнух бился лбом об пол в поклонах, пока не разбил его до крови, а император лишь сказал с издевкой окружающим: «Да я пошутил над ним!».

. Видимо в этом он брал пример с вдовствующей императрицы Цыси.

Хорошо известно, как много рядовых евнухов пострадало от жестокости вдовствующей императрицы Цыси. Она часто поговаривала: «Кто мне хоть раз испортит настроение, тому я его испорчу на всю жизнь». Ее жестокость в сочетании с беспредельной властью рождали у многих панический стах. При ней всегда находился желтый мешок с различными бамбуковыми палками: такими палками по ее распоряжению наказывали евнухов. Куда бы она не отправлялась, этот мешок всюду носили за ней. Если евнух совершал проступок, его били бамбуковыми палками, как в предыдушем примере. За попытку к бегству его также избивали палками. При повторной попытке к бегству на шею евнуха вешали кангу – шейную колодку, состоящую из двух досок с полукруглыми вырезами для шеи. Такую шейную колодку он носил, не снимая, в течение двух месяцев. При последующей попытке к бегству его ссылали в Мукден – древнюю столицу маньчжуров. Если евнуха уличали в воровстве, его немедленно обезглавливали.

Вот несколько наглядных примеров наказания евнухов императрицей. Однажды евнух, составивший императрице Цыси партию в шахматы, сказал во время игры: "Раб бьет коня почтенного предка", на что она в гневе воскликнула: "А я бью твою семью!" Евнуха выволокли из комнаты и избили до смерти.

Рассказывали, что вдовствующая императрица очень берегла свои волосы. Евнух, который причесывал ее, обнаружил на гребне несколько волос. Он растерялся и хотел было спрятать их, но Цыси в зеркало увидела это, и евнуха избили палками. Императрица тщательно скрывала свои лета и старалась заставить приближенных забыть о них. Когда один из евнухов задержал свой взгляд на ее лице, она резко спросила: "Чего уставился?". Тот не нашелся что ответить и тут же получил несколько десятков ударов палкой.

Как-то Цыси спросила евнуха: какая на улице погода? Евнух, у которого сохранился еще деревенский выговор, ответил: "Погодка сегодня холодная-прехолодная", и евнуха избили. Однако Цыси не брезговала применять и более сильные средства. Она с помощью яда травила неугодных ей и провинившихся евнухов. Так, жертвой яда стал один из евнухов, по имени Лю, влияние которого на Цыси некоторое время было сильнее, чем влияние главного евнуха двора Ли Ляньина. Он ненавидел Лю и делал все, чтобы очернить его в глазах повелительницы Китая. И как Лю ни отбивался от клеветнических наветов, в конце концов он впал в немилость Цыси и стал ее жертвой.

Цыси вызвала Лю в свои покои и дала полную волю ярости.

– За твою непочтительность ты заслуживаешь обезглавливания! – прозвучал ее злобный голос.

Лю понял, что судьба его предрешена. Он встал на колени и сказал:

– Ваш раб заслужил смерть, но я умоляю Старую Будду вспомнить, что я служил ей, как собака или лошадь, в течение тридцати лет. Поэтому прошу позволить мне умереть с целой головой.

–Идите и ждите моего приказа, – брезгливо ответила она, повелев служанкам отвести обреченного в отдельную комнату и закрыть ее на замок. Затем, разразившись смехом, Цыси вызвала своих евнухов и служанок и сказала:

– Сегодня у меня есть новая забава для вас.

Одной служанке было велено принести небольшой ларец из спальни вдовствующей императрицы. Цыси открыла его с помощью крохотного ключика, висевшего у нее на поясе. В ларце оказалось около 20 пузырьков. Выбрав один из них, она вылила содержимое его в рюмку, добавила туда воды и приказала служанке отнести рюмку свой жертве.

– Пусть он выпьет и спокойно ложится на кровать, – сделала она последнее распоряжение.

Вскоре служанка вернулась и доложила, что сделала все так, как велела Старая Будда (титул Старая или Почтенная Будда был выдуман льстецом Ли Ляньином, видимо с подачи самой императрицы, так как она часто сравнивала себя с Буддой).

Через несколько минут Цыси сказала собравшимся:

–Теперь вы можете убедиться в шутке, которую я вам обещала. Откройте дверь комнаты Лю и посмотрите, что там случилось.

Все направились в комнату: там лежал евнух Лю в безжизненном состоянии – он был мертв без всяких признаков мучения.

По китайским данным, не выдержав пыток и истязаний при Цыси погибло более 30 евнухов.

С помощью своих трех ближайших евнухов – Ань Дэхая, Ли Ляньина и старого Ван Чанъюя, отмечал американский историк Хасси, Цыси создала, пожалуй, лучшую из шпионских систем, когда-либо существовавшую при дворе. От преданных ей евнухов она знала почти все, что делалось во дворце и днем и ночью, включая и такие интимные моменты как, с кем и сколько раз спал император в то или иное время. Такими же методами, как мы знаем, пользовались и ее последователи.


В императорском дворце Запретного города, где оказался маленький будущий император, помимо большого числа евнухов было много различных наложниц.

Известно, что любой состоятельный мужчина на Ближнем и Среднем Востоке мог иметь несколько жен; это подчеркивало его благосостояние. Для того чтобы позволить себе такую роскошь, он должен был только обеспечить каждой жене собственный дом, или отдельный этаж, или, по меньшей мере, свой особый очаг.

Гомер называл многоженство восточным обычаем. У греческих царей и героев было лишь по одной жене, но у Приама, царя малоазийской Трои, было множество жен, хотя его главная жена Гекуба не чувствовала себя при этом ущемленной:


Пятьдесят (сыновей я) имел при нашествии

Рати ахейской,

Их девятнадцать от матери было единой;

Прочих родили другие любезные жены в чертогах.

(В переводе Н.Гнедича)


Аменхотеп Ш (1408-1372 гг. до н.э.), любивший хвастать своим великолепием и обожавший свою жену Тейю, сообщает, что одна из его жен, митанийская царевна Тадухепа, дала ему помимо большого приданного также 317 служанок в женский дом. Царь Соломон (Х в. до н.э.) имел, по приданию, от трехсот до тысячи жен родом из разных стран, среди них были египетская царевна, взятая, впрочем, лишь по «политическим мотивам». Когда этот миролюбивый царь заключал союз с какой-либо соседней страной, он каждый раз брал в жены дочь соответствующего царя.

Каждая из жен-цариц имела собственный дом. Как можно понять из исторических материалов, такой дом существенно отличался от «классического» восточного гарема, тип которого сложился лишь позднее в Персии. Ислам ввел определенные ограничения на количество жен: у мужчины могло быть не более четырех жен. «Ваши жены – нива для вас, ходите на вашу ниву, когда пожелаете, и уготовывайте для самих себя »– говорится в Коране. Хотя сам пророк Магомет эти ограничения не соблюдал, у него было девять жен. А как с этим обстояло дело в Поднебесной?

По преданиям, уже сын прародителя китайской цивилизации Желтого Владыки, имел одну официальную супругу и трех наложниц. Наличие у императора древнего Китая четырех жен было, как правило, как и в странах исламского мира – нормой дворцовой жизни. Как отмечает известный российский китаист В. Малявин, четыре жены императора символизировали, по мысли придворных книжников, четыре стороны света и четыре времени года, а вместе с Сыном Неба они составляли священное число пять: пять стихий, пять цветов, пять вкусовых ощущений и т.д. "С этой точки зрения, – отмечает В.Малявин, – императорский гарем являл собой прообраз универсума. Согласно более позднему и более экстравагантному разъяснению, императорская семья должна напоминать чайный сервиз, где одному чайнику сопутствуют несколько чашек". Впрочем, по данным китайского историка Ван Япина, мудрый царь Шунь имел только три жены, а трижды три образуют девятку – пик мужской силы ян. Число же императорских жен при династии Ся должно было составлять 12 (тройка, взятая четыре раза). При династиях Шан-Инь государю были приданы еще 27 (то есть трижды девять) наложниц, так что император обладал 39 женами и наложницами. Такое число объяснялось также тем соображением, что женский век заканчивался в сорок лет. Наконец, при династии Чжоу число обитательниц императорского гарема должно было уже равняться 120.

Более менее окончательный вид организация императорского гарема приобрела при династии Тан.

Все женщины императорского дворца были разбиты на несколько разрядов. Ко времени правления императора Юаньди (48-32 гг. до н.э.), по данным известного российского историка Р. Вяткина, насчитывалось уже 14 категорий наложниц.


Шестнадцать молодых служанок

Придут, чтоб угождать тебе,

Наскучат – замени другими,-

Немало есть невинных дев

Подобных тем, которых иньский

Когда-то Чжоу Синь любил!

( перевод Н.Т.Федоренко)


Писал поэт Цюй Юань (340-278 до н.э.) в «Призывании души».

А вот какую градацию жен и наложниц дает историк Ван Япин в разделе о дополнительных женах, причем она несколько отличается от вышеуказанных.

Итак, главной среди женщин во дворце была императрица, или главная жена Сына Неба (хуань хоу), далее шли четыре (а не три) дополнительные «жены» (фу жэнь), каждая из них имела особый титул: драгоценной наложницы (гуйфэй), добродетельной (шуфэй), нравственной (дэфэй) и талантливой наложницы (сяньфэй), занимавшие первую высшую ступень, девять «старших наложниц» или «конкубинок» (цзю бинь), занимавших вторую ступень, далее 27 «младших наложниц» (шифу). Те, в свою очередь, делились на: девять цзе юй (фрейлин), девять мэй жэнь (красавиц) и девять цай жэнь (талантов), занимавших третью, четвертую и пятую ступень, и 81 «гаремная девушка» (юй ци). Они, в свою очередь, делились на три категории: 27 девушек бао линь (драгоценный лес), 27 – юй нюй (императорские женщины) и 27 – сай нюй (женщины-сборщицы), составлявшие шестую, седьмую и восьмую ступень. (Согласно числовой символике, о которой мы уже упоминали, нечетные числа, кратные 3, символизируя положительные силы природы, мужское начало и мужскую потенцию – были строго регламентированы. Четные числа символизируют женское отрицательное начало и женское плодородие. Число три является первым нечетным числом после единицы: оно означает мощную мужскую потенцию. Девятка означает три раза по три и символизирует собой изобилие. Если перемножить эти числа, получится соответственно двадцать семь и восемьдесят один).

Помимо выше перечисленных наложниц во дворце Сына Неба еще имелись нюй гун (дворцовые девушки), которые стояли на последней ступени и гун нюй (дворцовые служанки), которые были за пределами всех ступеней и являлись самыми низшими существами во дворце.

Все эти числа, как мы видим, имели космологическую семантику. Однако эти цифры не являлась пределом для количества гаремных девушек и женщин. Как утверждают китайские авторы Дянь Дэнго и Ван Япин именно в период династий Тан (618-907 гг.) и Мин (1368-1643 гг.) было больше всего наложниц во дворцах императора, число их доходило до 40 тысяч человек и более. Известно, что император Сюаньцзун (712-756), отличавшийся крайним любвеобилием и подпавший уже в шестидесятилетнем возрасте под чары 22-х летней очаровательной наложницы своего сына Ян Гуйфэй, держал в своих дворцах около 40 тысяч женщин.

На основе исторических материалов Ван Япин приводит такие данные по количеству женщин во дворцах Сына Неба в разные исторические эпохи:

Во дворцах Цинь Шихуана (246-210 гг. до н.э.) их насчитывалось 10 тысяч, Уди ханьского (140-87 гг. до н.э.) – 20 тысяч, Уди цзиньского (265-290) – 15 тысяч, во дворцах Янди суйского (605-617) – несколько десятков тысяч, и, как мы уже говорили, у Сюаньцзуна в танское время около 40 тысяч женщин.

К примеру, самый крупный гарем в эпоху Сасанидов, когда «классические» гаремы получили наибольшее распространение, имел царь Хосров 1 (531-579 гг.н.э.), в нем было, по некоторым сведениям, всего 1200 женщин.

В период других династий в Китае, по данным Дянь Дэнго, количество наложниц было значительно меньшим.

По некоторым материалам сунского времени, император якобы должен был официально иметь двенадцать жен и наложниц, по числу месяцев (12) в году, из них: три жены и девять наложниц; князья должны иметь девять женщин, из них: одна жена и восемь наложниц; крупный сановник должен был иметь одну жену и двух наложниц. Однако на самом деле в императорском дворце женщин было намного больше двенадцати, их количество не ограничивалось даже такой цифрой как 1200 человек. У китайцев даже была такая древняя поговорка: «хороший молодец обладает ста женщинами».

Однако у императора Гуансюя последней династии Цин, как мы знаем, было всего две наложницы. Таким образом, мы видим, что число наложниц и жен в гареме Сына Неба могло доходить от нескольких до нескольких десятков тысяч человек.

Наложниц во дворце обслуживали евнухи и женщины-служанки. Количество тех и других в разные династии варьировалось. Так в последюю половину династии Цин, по данным Дянь Дэнго, у вдовствующей императирцы было 12 служанок, у императрицы – 10, у наложниц первой категории – 8, второй – 6, третьей – 4, у обычных наложниц – 3 служанки.

Правом иметь наложниц в древнем Китае, как правило, кроме Сына Неба обладали также князья императорской крови. Однако постепенно мужчины с достатком, имевшие возможность обеспечить содержание наложницы, стали брать их в свой дом. Уже при династии Хань мужчины среднего достатка, судя по историческим материалам, могли позволить себе держать наложниц. Они нередко выкупали понравившихся им девушек из публичных домов, и этот обычай сохранялся на протяжении последующих династий.

В танское время, да и позже, как считает известный российский историк А.А.Бокщанин, вплоть до ХУ1 века число наложниц не лимитировалось. Брак с наложницей в те годы оформлялся официально. Наложниц или «брали в жены» (цюй), или «покупали» (май). «Когда вступают в брак с наложницей, то также следует оформлять контракт»,– говорилось в танских уложениях. – «Если покупают наложницу и не знают ее фамилии, последнюю следует определять посредством гадания». Запрещалось брать в наложницы бывших наложниц родственников старших поколений, а также женщин одной с будущим мужем фамилии.

В танское время наложницы делились на две группы – ин и це . Наложницы чиновников 5-го ранга и выше именовались ин, в прочих чиновников и простолюдинов – це . Понятно, что правовой статус ин был выше, чем цэ . Различие в статусе объяснялось не социальным происхождением наложниц, а положением их мужей. Позднее в минское время, а может быть и раньше, как утверждает российский китаевед Н.П.Свистунова, произошла нивелировка двух данных групп и в результате все конкубины стали именоваться це.

Наложница называла жену своего мужа госпожой (нюйцзюнь) и носила по ней траур в случае ее смерти, а жена в аналогичном случае траура по наложницам мужа не носила. Естественно, наложница должна была носить траур и по своему мужу, но муж по своей наложнице, не имевшей от него сына, и по наложницам своих сыновей и внуков траура не носил. За избиение наложницы без видимых ран, переломов или увечий муж никакой ответственности не нес. Но если муж убивал наложницу, то его наказывали на две ступени менее слабо, чем за убийство простого человека. По законам танской империи раб за изнасилование наложницы хозяина получал наказание на одну ступень меньшее, чем за изнасилование его жены. Вообще за изнасилование наложницы или прелюбодеяние с наложницей наказание всегда было меньшим на одну ступень, чем за изнасилование жены или прелюбодеяние с ней. Жена, обругавшая мужа, получала год каторги, наложница – полтора. Наложница в случае нанесения мужу раны или увечья в средневековье подлежала смертной казни.

Положение наложницы в семье резко менялось, если она рожала сына и особенно, если ее сын, при отсутствии прямых наследников у главы семьи, сам становился во главе этой семьи. Преимущественное право в данном отношении принадлежало старшему сыну первой наложницы.

За изнасилование наложницы отца или деда, у которой от отца или деда был сын, виновному грозила смертная казнь путем удавливания. Если же у нее не было сына, наказание было менее суровым. За изнасилование же жены налагался более суровый вид смертного наказания – отсечение головы. В минское время наложница, поднявшая руку на жену, подлежала порке 60 толстыми батогами и годичной высылке, жена же, не причинившая наложнице переломов и более тяжелых увечий в результате рукоприкладства, вообще не привлекалась к ответственности. Наложница, обругавшая жену, получала 80 ударов толстыми батогами, тогда как за словесное оскорбление наложницы официальной супругой закон не предусматривал никакого наказания. Таким образом, мы видим, насколько разным было отношение в семье и обществе к главной жене и наложницам.

«Всем мужчинам разрешается иметь наложниц, – писал знаменитый миссионер Маттео Риччи (1552-1610), побывав в Китае, – и здесь ни социальное положение, ни состоятельность не принимаются во внимание, единственным условием являются исключительно женские прелести. Наложницу можно купить за сто золотых. А иногда и того меньше. Среди низших сословий женщин продают и покупают за серебро, и делают это столь часто, как мужчина того пожелает».

"Идеальная женщина должна быть благорасположена к другим женщинам, которых может взять в свой дом ее повелитель, но сама же она может выйти замуж однажды, – говорится в конфуцианском трактате "Нюйцзе «. – Муж для нее – само Небо. Есть лишь одно Небо. Искать еще одно Небо в этой проходящей жизни – значит предрекать себе беду».

В семейной иерархии у каждой женщины было строго определенное место: служанки подчинялись наложницам, наложницы – женам, жены – главным женам, и все без исключения – первой госпоже, главной жене отца, а в случае его смерти – главной жене старшего сына. А в гареме Сына Неба императрица заведовала всеми второстепенными женами. Второстепенные жены, а также наложницы не имели права сидеть при первой или главной жене. Это выразилось даже в написании иероглифа «це » – наложница, который состоит из двух частей: сверху иероглиф «ли » стоять, а снизу «нюй» – женщина, девица.

«Тому, кто низводит главную свою жену в положение второстепенной, – говорилось в законах династии Цин, – назначается 100 ударов; кто при жизни главной супруги дает такое же звание второстепенной, тому назначается 90 ударов, в обоих случаях жены должны быть возвращены в свое первоначальное положение».

Все бездетные мужья имели официально право на брак с наложницами. Вот как происходило такого рода бракосочетание, по воспоминаниям современников: «В самый день брака с нею муж вместе с законной женою испрашивают благословения от умерших предков, выставляя причиною этого брака продолжение своего рода. Затем муж и жена занимают почетные места в одной из зал своего дома и приказывают наложнице сделать им должные коленопреклонения. Потом муж вместе с наложницей пьет сочетальную чашу, – и назначает ей имя, которым должны называть ее все остальные члены дома».

Если муж брал в свой дом наложницу и его жена к ней хорошо относилась, то и муж относился к такой конкубинке с большим уважением.

Мужчина брал себе наложниц, не только согласуясь со своим желанием, но и со своим карманом. В небогатых семьях все наложницы жили в одном доме, сидели за одним столом. Они исполняли всю домашнюю работу, готовили пищу, мыли посуду, словом – вели домашнее хозяйство.

Жены и наложницы Сына Неба жили во дворцах. В пекинском комплексе Гугун бывшего Запретного города имеется к востоку и западу от Хоусаньгуна – трех «дальних» дворцов, изначально отведенных под резиденцию императора, по шесть дворцов, предназначавшихся для императриц и наложниц.

Обычно в последнюю эпоху Цин вдовствующая императрица, императрица носили светло-желтый халат, расшитый драконами, а наложницы высших рангов – темно-желтый.

Наложницы старались угодить жене своего господина, расположение которой почти наверняка обеспечивало к ним хорошее отношение их господина.

Наложницы по мере поступления их в дом хозяина получали свои порядковые номера: наложница № 1, № 2, № 3 и т.д. Чем больше порядковый номер наложницы, тем меньшую цену имела она в глазах общества. Если хотели обидеть мужчину или женщину, то про нее или про него говорили: "Он сын (или она дочь) пятнадцатой наложницы". Такое выражение стало почти народной поговоркой.

Наложницы должны были следить за своим туалетом, чтобы нравиться императору, тратя большое количество времени на это. Особое внимание обращалось на прическу и головные украшения. "Тучи волос", уложенные в тугие черные пучки, удерживались шпильками разнообразной формы с превосходной отделкой. Шпилька в Китае считалась символом самой женщины. Как известно, один из первоначальных вариантов известнейшего китайского романа Цао Сюэциня (1724-1764) "Сон в Красном тереме" имел название "Двенадцать цзиньлиньских шпилек", а имя одной из героинь романа Баочай – "Драгоценная шпилька". Шпильки дарили возлюбленной, ими обменивались любовники. Шпилька – как важный предмет украшения актрисы на театральной сцене – часто присутствовала в сценарии той или иной пьесы. Шпильки из драгоценных камней, шпильки в виде феникса и т.д. вызывали у зрителей множество бытовых и культурных ассоциаций, не последними из которых были эротические.


Позднее в императорском комплексе Гугун было построено шесть западных дворцов, где расселились вторые по старшинству императрицы, вдовствующие императрицы-матери, наложницы высокого ранга.

У всех женщин и наложниц было право на удовлетворение их сексуальных потребностей. Хотя физический контакт ограничивался исключительно супружеской постелью, там муж был обязан одарять каждую из своих женщин вниманием, от чего был избавлен сразу же после того, как покидал это ложе. Здесь уместно сказать, что это ложе или постель были значительно больше, чем это необходимо для сна: это было весьма просторное ложе, в сущности, маленькая комната с четырьмя колоннами, соединенными решеткой, а изнутри закрытая занавесками.

Если мужчина в сексуальном отношении игнорировал какую-то из своих женщин, это считалось по "Лицзи ", серьезным прегрешением: ни возраст, ни внешность не принимались в расчет и не позволяли мужу избегать строго предписанного древними протокола, предусматривающего очередность и частотность половых сношений с женами и наложницами.

"Даже если наложница состарится, но при этом еще не достигла пятидесятилетнего возраста, – говорилось в инструкции, – муж обязан совокупляться с ней раз в пять дней. Со своей стороны, она обязана, когда ее приводят к ложу мужа, быть чисто умытой и опрятно одетой; она должна быть как следует причесана и напомажена, одета в длинное платье и обута в соответствующим образом подвязанные домашние туфли".

Существовал ряд второстепенных правил: в случае, если главная жена отсутствовала, то наложница не могла оставаться с мужем всю ночь. А должна была покидать спальные покои сразу же после завершения полового акта.

Только траур по родителям (в течение трех месяцев и более) мог быть для мужчины уважительной причиной воздержания от сексуального союза с женами и наложницами.

Наложницы императорского дворца до их любовной связи с Сыном Неба должны были все быть девственницами. Регулярные специальные чиновники, как правило, из евнухов (или псевдоевнухов – хитрецов, каковых, как это подтверждает китайская история, было немало при дворе), объезжали страну с целью набрать новых "непорченых" красавиц для императора, но в дальнейшем этих отобранных евнухами красавиц император мог даже почти и не видеть. Известно, что не каждая, увы, удостаивалась чести разделить ложе с императором. Потерять же невинность иным способом, например, при помощи псевдоевнуха, многие опасались, во всяком случае, до тех пор, пока в душе еще надеялись на высшее благоволение, ибо если уже совершившая грехопадение наложница потом все-таки попадала в опочивальню Сына Неба, то кончалось это великим позором для нее, для ее ближайшей родни, избежать ужасных последствий которого можно было лишь наложив на себя руки.

Но очень часто наложница (из-за их большого количества), после того как она побывала в опочивальне императора и провела с ним счастливые часы, забывалась на долгие годы Сыном Неба.


Когда маленький Пу И был введен в императорский дворец в качестве приемного сына скончавшихся императоров Тунчжи и Гуансюя, все их жены стали «матерями» мальчика. У Пу И была также были свои кормилицы, которые прикармливали императора грудью почти до восьмилетнего возраста. Однако вдова Гуансюя императрица Лун Юй не желала рассматривать других «матерей» в качестве законных. Она объявила им – наложницам третьего ранга Юй, Сюнь и Цзинь «холодную войну», перестав считать их матерями маленького Сына Неба. Когда вся женская половина вместе с Пу И встречались за обедом, Лун Юй и маленький император сидели, а другие «матери» должны были стоять. И так продолжалось до самой смерти Лун Юй. Лишь в день ее смерти 22 февраля1913 года наложницы императоров Тунчжи и Гуансюя потребовали у князей восстановления справедливости. Поговаривали, что это произошло не без участия Юань Шикая. Именно он предложил Департаменту двора повысить в ранге четырех наложниц императоров Тунчжи и Гуансюя, присвоив им почетные титулы, и признать наложницу Цзинь старшей из четырех. Поговаривали, что в этот процесс включился и брат наложницы Цзинь. Отец Пу И Цзай Фэн и другие князья согласились с предложением об изменении статуса наложниц: императорским наложницам Юй и Сюнь были пожалованы почетные титулы Цзинь И и Чжуан Хэ, в две другие наложницы были возведены в императорские наложницы первого ранга и им пожаловали почетные титулы Жун Хуэй и Дуань Кан. С этого дня каждую из них Сын Неба стал называть «августейшей матерью». Официальной преемницей императрицы Лун Юй стала наложница Дуань Кан. Итак, Дуань Кан стала первой «матерью» маленького императора. С этого времени они стала относиться к Сыну неба все строже и строже.

Дуань Кан стремилась во всем подражать вдовствующей императрице Цыси, даже несмотря на то, что ее родная сестра, наложница Чжэнь, погибла от руки этой деспотической женщины. Хотя император к этому времени уже отрекся от престола, наложница-мать Дуань Куан все еще мечтала о сохранении династии.

Довольно быстро она научилась не только избивать евнухов, но и подсылать их следить за действиями императора. Она специально прислала к мальчику своего близкого евнуха, чтобы тот ухаживал за ним, предварительно расправившись с прежними евнухами. Евнух должен был докладывать ей ежедневно о каждом шаге мальчика и всем том, что там происходит. Чтобы завоевать расположение Сына неба, Дуань Куан иногда приглашала мальчика к себе в павильон Юнхэгун. Пу И тогда было немногим более десяти лет. Когда ему сообщали, что его зовет к себе Дуань Кан, он сильно трусил. Перед уходом всегда расспрашивал о настроении наложницы-матери. Во время встреч с ней, как вспоминал один из евнухов, мальчик всегда трепетал от ужаса.

Как и все дети мира Пу И очень любил новые игрушки, любил также наряжаться во все модное. Некоторые евнухи, стараясь угодить ему, время от времени покупали для него что-нибудь интересное. Однажды один из евнухов подарил мальчику парадную форму, которую носили республиканские генералы. На шапке красовался султанчик, похожий на метелочку из белых петушиных перьев. К форме прилагалась сабля и кожаный пояс. Мальчик немедленно натянул форму на себя и был в неописуемом восторге. Прослышав об этом Дуань Кан пришла в страшную ярость. Она ужаснулась, когда узнала, что мальчик носил еще и заморские чулки, купленные евнухами. «Ни закона, ни порядка!» – возмущалась она. Немедленно вызвав к себе во дорец Юнхегун подарившего форму и чулки евнуха по имени Ли Чанъань, она велела наказать палками. Другие евнухи долго били его бамбуковыми розгами по ягодицам, на нем не осталось живого места. Затем провинившегося еле живого потащили обратно извиняться перед Дуань Кан. Этим не обошлось, он был понижен в должности и послан на грязную работу по уборке помещений. После этого она послала за императором и прочитала ему нотацию: «Великий цинский император надевает республиканскую одежду и заморские чулки. На что это похоже!» [16]. Сразу же любимая подаренная форма и сабля императора были спрятаны, а мальчик облачился в дворцовые одеяния и сменил заморские чулки на матерчатые, с вышитыми на них драконами.

После этого отношения между Дуань Кан и Пу И еще более обострились. Хотя обе стороны еще не выступали с открытым забралом, каждая внимательно следила за действиями другой стороны. При их встречах все чаще стали вспыхивать ссоры. После первых нескольких слов они начинали ссориться, размолвки тянулись подолгу.

Чтобы окружить себя верными и послушными людьми, Дуань Кан набрала несколько мальчиков, которых оскопили «частным» образом (В эпохи Мин и Цин помимо существования при императорском дворе специального ведомства (при цинах это была Палата "Шэньсинсы " – Департамент внутренних дел), отвечавшего за оскопление будущих дворцовых служителей, в Пекине, например, были хорошо известны местные «специалисты» по оскоплению, которые фактически держали эту «отрасль» в своих руках, ремесло передавалось от одного члена семьи к другому. Самыми известными в Пекине было две семьи, одну звали «Би У» («Пять закончить» или «Пять полностью»), а вторую «Сяодао Лю» (Лю – маленький нож), которые жили недалеко от императорского дворца. Их ремесло было наследственным. Их орудия труда мало чем отличались от древних. Перед операцией они прокаливали нож на огне, чтобы уничтожить весь «яд», затем этим ножом делали операцию. Фатальный исход случался довольно редко, смертность в результате операции составляла 3-6%. Но нередко мальчиков оскопляли и «частным» образом, домашними средствами, не прибегая к помощи «специалистов» и казенных ведомств. Об оскоплении сообщалось в уездное правительство, чтобы имя мальчика было занесено в список кандидатов в императорскую челядь. Между прочим, в «Старой летописи эпохи Тан» есть запись о запрещении «оскопления частным образом, домашними средствами», в виду нередкой гибели кастрированных, однако а дальнейшем частная практика продолжала существовать). Одного из них звали Сяоциэр. Ему было лет 8-9. Мальчик был находчивый и смышленый, умел говорить ласковые слова, поэтому Дуань Кан очень к нему привязалась. Однажды пошел ливень, а он еще не вернулся. Дуань Кан стала волноваться. Неожиданно Сяоциэр весь промокший до нитки, босой вбежал в павильон. Неся обувь в руках, он тяжело дышал.

– Матушка, обуйте меня!

– Куда ты запропастился в такой ливень! – Дуань Кан взяла туфли.

– Матушка, я играл во дворе.

– Да ты ведь мокрый, как мышь… –

Дуань Кан лично обула мальчонку, велела слугам принести ароматные полотенца и вытерла его.

– Спасибо матушка. – Сяоциэр умел в нужное время сказать ласковое слово.

Это привело Дуань Кан в хорошее настроение.

– Ай, мой милый Сяоциэр! – У Дуань Кан не было своих детей и на склоне лет у нее проснулись материнские чувства. А Сяоциэр всегда умел порадовать ее. Дуань Кан стала относится к нему, как к родному сыну.

Узнав об этом от евнухов, Пу И был возмущен, он ревновал этого маленького евнушенка к наложнице-матери.

– Она устроила Сяоциер, лучше меня! – возмущался он.

Когда мальчик к тому же узнал о том, что за ним постоянно следят, это сильно ударило по его самолюбию. Был сильно возмущен и его наставник Чэнь Баошэнь. Он подробно объяснил мальчику разницу в положении первой и второй жены императора, что еще более усилило гнев Сына Неба. Поводом для взрыва недовольства послужило увольнение из императорской больницы врача по имени Фань Имэй. Этот доктор был одним из тех, кто лечил Дуань Кан и он ей по каким-то причинам разонравился. Но по рангу уволить врача она не имела права, это мог сделать только император, так как эта больница была императорской. Главный евнух двора Чжан Цяньхэ – тот самый, что донес о покупке военной формы и заморских чулок, втайне был тоже не доволен поведением Дуань Кан – еще раз напомнил об этом мальчику, сказав, что наложница превышает свои полномочия: «Она ведет себя как простая крестьянка. Почему ты не покажешь ей свою амбицию?» [17]. «Все, что касается императорской больницы, тоже должно решаться владыкой десяти тысяч лет! Даже ваш раб не может этого перенести» [18]. Это взорвало Пу И. «Я вспыхнул, все во мне закипело от злобы, и, разъяренный, я бросился во дворец Юнхэгун, – вспоминал он. – Увидев Дуань Кан, я закричал:

– Почему ты уволила Фань Имэя? Не слишком ли много ты берешь на себя? Император я или нет? Кто здесь распоряжается? Твое самоуправство переходит всякие границы!…

И, не дожидаясь, что ответит побелевшая от злости Дуань Кан, выбежал из зала. Когда я возвратился во дворец Юйцингун. Наставники стали наперебой хвалить меня.

Разгневанная Дуань Кан не послала за мной, а велела позвать отца и князей. Она рыдала, кричала, просила у них совета, однако никто не осмелился что-нибудь советовать. Узнав об этом, я позвал их к себе и сказал:

– Кто она такая? Всего лишь наложница. Никогда еще в истории нашей династии император не называл наложницу матерью! Должна быть разница между первой и второй женой императора или нет? Если нет, почему мой брат Пу Цзе не называет вторую жену отца матерью? Почему же я должен так называть и слушаться ее?

Князья выслушали мою тираду, но ничего не сказали.

Наложница Цзин И была с Дуань Кан не в ладах. Как-то она предупредила меня: «Говорят, ваших бабушку и мать хотят пригласить во дворец. Император, будьте осторожны!» [19]. Действительно начальник евнухов павильона Юнхэгун Лю Чэнпин и его помощник Му Хайчэнь посоветовали Дуань Кан вызвать родную мать Пу И – У Найнай. Чтобы она попыталась внушить императору, что необходимо жить в мире с приемной «матерью», уважать ее и не сориться по пустякам.

Когда мать Пу И прибыла во дворец, ей было очень трудною Она оказалась между двух огней: между наложницей-матерью Дуань Кан и своим родным сыном, который уже отрекся от престола. Как женщина, которая всегда заботилась о своем добром имени, она оказалась в очень трудном положении.

Сначала она стала увещевать своего сына.

– Хотя Дуань Кан не твоя родная мать, но она воспитывала тебя. С малых лет ухаживала за тобой. Научила тебя придворному этикету. Даже если она сейчас не права, она все равно для тебя – старшее поколение. Ты должен уважать ее…

Слова родной матери, казалось, убедили Пу И.

– Вы так думаете?

–Я не могу все время оставаться здесь. Мне надо возвращаться домой. Послушай меня. Иди в павильон Юнхэгун, поклонись перед наложницей– матерью, скажи ей ласковые слова…

– С ней невозможно разговаривать! – вспыхнул Пу И.

– Скажи, что ты еще молод и ошибаешься по неведению…

Напоследок мать еще раз наказала сыну почитать наложницу мать и слушаться ее, почаще заходить в павильон Юнхэгун и навещать ее.

Пу И с большим трудом взяв себя в руки, пообещал ей исправиться. А его родная мать отправилась в Юнхэгун навестить Дуань Кан.

При встрече Дуань Кан стала кричать на мать Пу И и его бабушку, резко критиковать поведение и действия императора. Крик возымел действие: они встав на колени и обливаясь слезами, умоляли Дуань Кан смилостивить свой гнев, обещая уговорить Пу И извиниться. Послали человека за императором. Вот как это событие описывает сам Пу И: «Подойдя к Дуань Кан и даже не взглянув на нее, я поклонился, невнятно пробормотал что-то вроде: «Августейшая матушка, я виноват» – и удалился.

Дуань Кан успокоилась и перестала рыдать» [20].

В тот же день У Найнай вернулась в северную резиденцию.

Однако на второй день рано утром неожиданно из северной резиденции пришло трагичное сообщение – У Найнай умерла, прияв опиум. Причину смерти своей матери сын объяснял так: «Рассказывали, что с детства на мою мать никто никогда не кричал. Она была очень самолюбива, и этот удар (имеется в виду крик на нее наложницы-матери – В.У.) был для нее слишком жестоким. Вернувшись из дворца, она приняла опиум. После этого Дуань Кан резко изменила ко мне отношение. Она не только перестала поучать меня, а, наоборот, стала необычно сговорчивой» [21].

Среди евнухов дворца проговаривали несколько иную версию ее гибели. Якобы Дуань Кан долго беседовала и спорила с У Найнай. Дуань Кан все еще надеялась восстановить власть Цинской династии. Ей было самой неудобно покидать дворец. Поэтому она еще раньше тайно передала У Найнай драгоценности, чтобы на эти средства заручиться поддержкой военных и политиков. Но ничего из этого не вышло. Дуань Кан сетовала, что У Найнай не предприимчива. Она даже выразила сомнение: не присвоила ли У Найнай эти ценности императорские себе. Вот почему и произошло это неожиданное событие [22].

5. Учеба Пу И

Когда императору исполнилось шесть лет было решено, что ему пора начинать учиться. Императрица Лун Юй подобрала для мальчика учителей– наставников. Астрологи рассчитали благоприятный и счастливый день для начала занятий и учеба началась. Сначала мальчик учился в парке Чжуннаньхай, но вскоре место учебы переместилось в не очень большой дворец Юйцингун, где в детстве занимался император Гуансюй. Тесно зажатый двумя рядами низеньких служебных помещений дворец был разделен на множество маленьких пустовавших комнат. Пу И были отведены для занятий две сравнительно большие просто обставленные комнаты, находившееся в западной стороне дворца. В одной из комнат стоял у окна длинный стол, на котором лежали коробки из под шляп и стояли вазы для цветов. Около стены находился кан (низкая кирпичная лежанка, внутри которой проходил дым, на которой сидели и спали. Зимой отапливалась наподобие печи, была весьма распространена в Северном Китае), сидя на котором мальчик и начал свои занятия, а партой ему служил низенький столик. Пу И первое время пугали громадные часы, висевшие на стене, диаметр их циферблата достигал двух метров, а стрелки были длиннее человеческой руки. Главным его учебником были «Тринадцать классиков», помимо них он изучал своды семейных укладов и описание подвигов предков, а также штудировал историю основания цинской династии. Наставники для мальчика, сидящего в классе, прочитывали вслух несколько раз определенный текст. Однако заставлять его заучивать наизусть, как это было в старых традиционных китайских школах, они не имели права и не проверяли пройденных уроков. Поэтому было решено, когда мальчик отправлялся на поклон к императрице, он зачитывал ей вслух заданный текст. Чтобы этот текст лучше запоминался каждое утро, когда император вставал с постели, главный евнух, стоя около спальни, несколько раз громко читал урок, пройденный накануне. Никого не касалось – сколько запомнил маленький Сын Неба и вообще было ли у него желание что-нибудь запомнить. Ему не давали специальных тем для написания сочинения и не обращали внимание на желание мальчика сочинять стихи. Как-то он написал несколько парных надписей, сочинил одно-два стихотворения в жанре люйши, но это никого не интересовало во дворце и мальчик продолжал писать стихи для собственного удовольствия ради забавы. Кстати, позднее он писал довольно неплохие стихи, которые стали известны. Мальчика все же больше интересовало содержание прочитанных книг, а не их литературная форма.

Пу И в детстве был ужасным баловником и проказником. Во время занятий он мог неожиданно снять ботинки и чулки и бросить их на стол, а наставник обязан был снова надеть их на него, мог подозвать к себе учителя и вырвать у него волосок из густых бровей и т.п. Поэтому чтобы изменить его поведение в лучшую сторону и заставить усерднее учиться, когда мальчику исполнилось девять лет, наставники придумали еще один метод, способствовавший, по их мнению, успешным занятиям Сына Неба. Ему подыскали соучеников, каждый из которых за учебу с императором ежемесячно получал вознаграждение в 80 лянов серебром и право въезда в запретный город верхом (такое право считалось большой честью в среде родственников императорской семьи, несмотря на то что уже существовала республика). Соученики удостаивались еще одной «чести» в соответствии с древним китайским изречением: «Когда ошибается князь, то наказывают птицу» – получали в классе от учителей наказание вместо маленького императора. Если учителя хотели усовестить императора, они обращаясь к его скромно сидевшему соученику говорили типа: «Какой же ты все-таки шалопай!», либо что-то другое в таком же духе.

К тринадцати-четырнадцати годам Пу И прочел немало книг, среди них почти все, что относилось к неофициальным историям и запискам минской и цинской династий; исторические романы, изданные в конце эпохи Цин и в первые годы республики; приключенческие романы об отважных рыцарях и детективные истории, сборники новелл и т.п. Став постарше подросток стал сам сочинять немало «удивительных историй», снабжая их собственными иллюстрациями, затем прочитывая их.

Занятия начинались ежедневно с восьми и длились до одиннадцати часов утра, позже были добавлены еще уроки английского языка с часу до трех. К началу занятий император прибывал во дворец Юйцингун в желтом паланкине с золотым верхом. После его приказа: «Позвать!» – евнухи, следуя императорскому повелению, созывали учителей и соучеников, ожидавших в боковом помещении. Причем в зал они входили в определенном строго установленном порядке: впереди шел евнух с книгами, за ним – учитель, который вел первый урок, после него – соученики. Учитель, войдя в дверь, останавливался замирая по стойке смирно, выполняя церемонию приветствия. По ритуалу мальчик не был обязан отвечать на его приветствие, так как «хотя он и учитель, но подданный; хотя это и ученик, но повелитель». После этого соученики становились на колени и приветствовали Сына Неба. Затем все садились. С северной стороны стола, лицом у юг, по этикету, сидел один император; учитель сидел слева от него. Лицом на запад, около учителя, сидели соученики. Евнухи клали их шапки на специальные подставки и гуськом уходил. Так начинался обычно урок вместе с императором.

По китайскому языку в Пу И было сначала один, а затем три преподавателя. Хуже всего у императора, по его собственным воспоминаниям, было с маньчжурским языком. Он учил его уже несколько лет, но знал всего лишь одно слово – «или », означавшее «вставай». Да и то потому, что это был необходимый ответ на вежливую фразу, которую произносили, стоя на коленях, маньчжурские сановники всякий раз, когда выражали свое почтение.

К 11 годам императору, помимо китайских наставников, решили найти преподавателя-иностранца. Он должен был учить мальчика английскому языку, быть его дополнительным и надежным «телохранителем», знакомить Сына Неба с современными достижениями европейской науки и техники и обстановкой в мире. Поиски императорских чиновников (последовала рекомендация сына Ли Хунчжана Ли Цзинмая) такого человека удачно закончились на господине Реджинальде Флеминге Джонстоне. Ранее Джонстон, типичный англичанин (шотландец по национальности), магистр литературы Оксфордского университета, служил секретарем у английского генерал-губернатора в Гонконге, был административной главой английской концессии Вэйхайвэй, которую получила Англия в 1898 г. в результате «битвы за концессии». За двадцать лет своего пребывания в Азии он объездил все провинции Китая, облазил известнейшие горы и реки, осмотрел все исторические памятники и достопримечательности Поднебесной. Он хорошо знал историю Китая, нравы, привычки и обычаи населения различных районов страны, изучал философию Конфуция, Мо-цзы, буддизм и даоисизм и особенно любил древнюю китайскую поэзию. Он любил читать танские стихи, покачивая головой, повышая и понижая голос и останавливаясь на цезурах, совсем как китайцы.

Официальное приглашение последовало с китайской стороны после обращения Сюй Шичана в английскую миссию. 4 мая 1919 г. отец императора и китайские наставники официально представили мистера Джонстона императору. «По этикету приема иностранных официальных лиц я сидел на троне, – вспоминал позднее Пу И, – он поклонился мне. Я встал, поздоровался с ним за руку, после чего он снова поклонился и отступил назад. Когда он подошел опять, я ему поклонился – это предусматривала церемония поклонения ученика учителю. Затем в присутствии наставника Чжу Ифаня начался урок» [23].

Как вспоминал Пу И, он первое время чувствовал некоторую скованность в присутствии Джонстона, человека лет сорока с голубыми глазами и светлыми, с проседью волосами, ловкого и быстрого с гладкой китайской речью, которую мальчик понимал даже лучше, чем фуцзяньский диалект своего китайского наставника Чэня или цзянсийский диалект наставника Чжоу.

Первое время Пу И, побаиваясь своего нового учителя, который называл своего маленького ученика «ваше величество», прилежно занимался с ним английским языком, не смея поступать так же, как с китайскими наставниками, с которыми он вел себя довольно фривольно: когда ему надоедало заниматься начинал болтать, либо вовсе отпускал их, заявляя, что он устал, зная что ему не будут перечить. Если мальчик был повинен в чем-то, то один из маленьких евнухов должен был быть за него отбывать наказание.

Когда императору надоедало заниматься, либо он уставал, Джонстон, отложив книгу в сторону, начинал о чем-либо интересном и занимательном рассказывать своему ученику. Для лучшего усвоения английского языка учитель предложил на уроках английского языка заниматься вместе с еще одним соучеником. Усилия Джонстона не пропали даром, как отмечали многие из тех, кто встречался с Пу И позднее, император очень хорошо владел английским языком, у него было отличное оксфордское произношение. Джонстон проявлял большое терпения в обращении с маленьким императором и во время его учебы.

За хорошую работу Сын Неба пожаловал английскому наставнику шарик первого класса, и тот с благодарностью принял это награждение. Джонстон специально сшил себе полный комплект придворной одежды образца цинского двора. В этой одежде он позировал перед фотокамерой, стоя у входа в свою загородную дачу в горах Сишань, позднее он раздаривал эти фотографии родственникам и друзьям.

Департамент императорского двора снимал в районе Дианьмэнь Пекина для Джонстона дом в китайском стиле с четырьмя соединяющимися двориками, который новый хозяин обставил строго, как жилище сановника цинской империи. При входе, в нише ворот, можно было увидеть четыре надписи черными иероглифами по красному фону – так называемые парные надписи на воротах. По одну сторону были написано: «Компаньон дворца Юйцингун» и «Удостоен разрешения ездить в паланкине с двумя носильщиками». На другой стороне надписи гласили: «Награжден шариком первого класса» и «Разрешено носить соболью куртку» [24].

Чтобы еще больше походить на китайцев Джонстон придумал себе литературный псевдоним – Чжи Дао, использовав часть фразы из «Лунь юя» («Суждения и беседы»), обращенную к ученикам: «Направляй всю свою волю на достижение Дао-Пути, будь добродетелен, опирайся на человеколюбие, упражняйся в искусствах» [25].

Джонстон пытался научить своего ученика и хорошим западным манерам, чтобы Сын Неба был похож на английского джентльмена. Когда Пу И исполнилось пятнадцать лет, произошел курьезный случай. Юноша решил одеваться по европейски точно так же, как его английский наставник. Он попросил у евнуха купить ему в городе европейскую одежду. Его желание было исполнено, костюм доставлен. Он надел новенький костюмчик, который был ему необычайно велик, и висел как вешалка, а галстук болтался как веревка, повязанная поверх воротника. Когда в таком довольно странном виде он появился во дворце Юйцингун, Джонстон велел своему воспитаннику немедленно вернуться и переодеться в привычную одежду. На следующий день он привез с собой портного, который снял с Пу И мерку и сшил английский костюм. Позднее англичанин говорил воспитаннику:

– Чем надевать костюм не по фигуре, уж лучше носить традиционный халат. А в одежде, купленной в магазине, ходят не джентельмены, а – но кто именно, он не досказал.

– Если ваше величество когда-либо появится в Лондоне, – говорил он Пу И, – вас будут постоянно приглашать на чай. Это довольно важные светские беседы, и проводятся они в большинстве случаев в среду. Там можно встретить членов палаты лордов, ученых, знаменитостей, а также различных людей, которых вашему величеству необходимо видеть. Одежда не должна быть слишком строгой, чрезвычайно важны манеры. Нельзя пить кофе, как кипяток, и есть печенье, как простой хлеб; нельзя звенеть вилками и ложками – все это считается неприличным. В Англии кофе и печенье – нечто освежающее, а не только еда…

Влияние, которое в те годы оказывал английский наставник на императора было огромным. Пу И приказал Департаменту двора купить для него иностранную мебель, во дворце Янсиньдянь был сделан деревянный пол, а столик из красного сандалового дерева с медными украшениями на кане по приказу императора сменили на столик, покрытый масляной краской, с белыми фарфоровыми ручками, после чего комната приобрела весьма странный вид. Подражая Джонстону Пу И накупал всякой мелочи: карманные часы, цепочку для них, перстни, английские булавки, запонки, галстуки и т.п. При виде автоматической ручки в его кармане, император стал стыдиться, что китайцы пишут кистью на бумаге ручной выделки. С тех пор, как он однажды привел во дворец английский военный оркестр и устроил концерт, китайские струнные инструменты перестали ласкать слух императора и даже древняя церемониальная музыка почти утратила для него свою величественность.

Джонстон часто смеялся над косами мужчин – китайцев и маньчжур, называя их свиными хвостиками. Официально ношение мужской косы было отменено после Синьхайской революции 1911 года. Однако на Запретный город указы Китайской республики не действовали. Со второго года республики Министерство внутренних дел несколько раз в письменном виде обращалось в Департамент императорского двора с просьбой содействовать тому, чтобы маньчжуры остригли косы. Выражалась надежда, что их остригут в Запретном городе. Тон писем был чрезвычайно мягким, и вообще конкретно ни император ни его сановники в них поименно не упоминались. А Департамент императорского двора находил немало доводов, чтобы не согласиться с предложением республиканского правительства. В Запретном городе утверждали, например, что косы у мужчин служат хорошим отличительным признаком тех, кому разрешается входить и выходить из дворца. Шли годы, а внутри Запретного города по-прежнему, не обращая внимания на весь остальной Китай, все носили косу. Но стоило Джонстону произнести несколько иронических фраз и Пу И одним из первых срезал свою косу. Затем, за какие-то несколько дней, подражая своему императору, косы срезали сразу тысячи чиновников и челяди двора. Только три китайских наставника и несколько сановников двора сохранили их.

Императорские наложницы несколько раз пытались оплакивать добровольное расставание со своей косой императора, наставники императора много дней после этого акта ходили с хмурыми и недовольными лицами.

Джонстон по мере взросления императора расширял круг внеклассных тем, которые обсуждались во время занятий с Пу И. Он рассказывал о жизни английского королевского двора, о политическом устройстве различных государств, о силе держав после Первой мировой войны, о природе и обычаях в разных странах мира, о «великой Британской империи, в которой никогда не заходит солнце», о гражданской войне в Китае, о движении за новую литературу на разговорном языке байхуа и его связях с западной цивилизацией. Под влиянием Джонстона он решил принять во дворце одного из руководителей движения «4 мая» 1919 года Ху Ши. Вот как это событие описывал Пу И: «Позабавившись так некоторое время (имеется в виду развлечения императора по телефоу, которые он устраивал), я вдруг вспомнил о докторе Ху Ши, о котором только что упоминал Джонстон. Мне захотелось послушать, каким голосом разговаривает этот автор «Пикника на берегу реки», и я назвал его номер. Так получилось, что подошел к телефону он сам. Я спросил:

– Вы доктор Ху Ши? Прекрасно. Угадайте, кто я?

– Кто вы? Что-то я не могу узнать…

– Ха –ха! Можете не отгадывать. Я скажу. Я – Сюаньтцн!

– Сюаньтун?.. Это ваше величество?

– Верно. Я импертор. Теперь я услышал ваш голос, но я еще не знаю, как вы выглядите. Будет свободное время – заходите во дворец, чтобы я имел возможность посмотреть на вас.

Эта случайная шутка действительно привела его во дворец. Джонстон рассказывал мне, что Ху Ши специально навестил его, чтобы убедиться в подлинности телефонного звонка, ибо он не смел и надеяться, что «его величество» позвонит ему по телефону. Он тут же узнал у Джонстона процедуру посещения дворца, понял, что я не заставлю его отбивать земные поклоны и что характер у меня неплохой» [26].

Встреча с Ху Ши длилась всего 20 минут. Пу И спросил его о назначении раговорного языка байхуа и о том, где он бывал за границей и т.п.

Однажды в апреле 1924 года иператор принял занменитого индийского писателя Рабиндранат Тагора.

Говорил Джонстон и о возможности реставрации цинской династии, и о ненадежности милитаристов… Он внушал императору мысль о необходимости поехать на учебу в Англию, в Оксфордский университет, где учился сам принц Уэльский. Там его воспитанник сможет получить множество различных знаний и расширить свой кругозор. Благодаря Джонстону в Запретном городе побывали начальник главного штаба английских военно-морских сил и английский генерал-губернатор города Гонконга. Каждый из них с необычайной вежливостью выражал свое почтение Пу И, называя его «ваше высочество».

В 1922 году летом решимость Пу И уехать за границу учиться возросла. Однако против этого резко выступили князья и родня императора. Джонстон, к которому император обратился за помощью в выезде за рубеж, был также против, сказав, что еще не время. Договорились с князьями, что будет только подготовлен на территории английской концессии в Тяньцзине дом, где Пу И в случае крайне необходимости мог бы укрыться. Так как императору трудно было покидать Запретный город, то он втайне договорился со своим младшим братом Пу Цзе, с которым у них были настоящие дружеские отношения, и которому разрешалось свободно уходить и бывать в городе, чтобы тот стал соучастником подготовки побега императора. Прежде всего для этого необходимо было запастись деньгами. Братья решили самые дорогие каллиграфические надписи, высоко ценимые в Китае, картины и антикварные изделия, якобы подаренные императором Пу Цзе, выносить за пределы дворца и собирать в купленном доме на английской концессии в Тяньцзине. И вот, в течение шести месяцев, уходя после занятий домой, Пу Цзе ежедневно уносил с собой большой сверток с надписями, картинами, старинными предметами, причем лучшими из лучших. В то время Департамент двора и наставники вели учет каллиграфических произведений и картин, и по составленным ими спискам Пу И выбирал самые ценные. Редкие книги, изданные в сунскую и минскую эпохи и находившиеся в зале Сичжаожэнь дворца Цяньцингун, также потихоньку «уплывали» из запретного города и оказывались в Тяньцзине. Общее количество вывезенного, поданным Пу И, составляло свыше 1000 настольных свитков с иероглифами и картинами, свыше 2000 различных стенных свитков и отдельных листов из альбома, свыше 200 редких ксилографов сунской эпохи. Многие из этих вещей потом оказались за границей. После образования марионеточного государства Маньчжоу-Го советник Квантунской армии японец Есиока перевез все эти ценности из Тяньцзиня на Северо-Восток. Трудно сказать, что с ними стало после капитуляции Японии в 1945 году.

Иногда у Пи И возникали реформаторские идеи, так он вдруг решил, что необходимо переделать летний дворец Ихэюань и торговый пассаж или торговые ряды [27].


Пу И и его окружение после его отречения от престола продолжали жить в Запретном городе в соответствии с «Льготными условиями для цинского двора».

Эти «Льготные условия» сводились к следующему:

1) После отречения императора великой цинской империи от престола его почетный титул сохранялся за ним. В дальнейшем Китайская республика будет относиться к нему с почетом, как к любимому иностранному монарху.

2) После отречения императора великой цинской империи от престола двору ежегодно будет выплачиваться 4 миллиона лянов серебра, или 4 миллиона юаней после денежной реформы. Данная сумма будет выплачиваться Китайской республикой.

3) После отречения императора еликой цинской империи от престола он временно может жить в императорском дворце. В дальнейшем резиденция императора должна быть перенесена в летний дворец Ихэюань. Его личная охрана может быть сохранена.

4) Строительство гробницы императора Дэцзуна (посмертное имя Гуансюя) завершится по намеченному плану. Церемония погребения будет совершена согласно существующему старому ритуалу. Все связанные с этим затраты возлагаются на Китайскую Республику.

5) Может оставаться на работе весь обслуживающий персонал дворца. Прием новых слуг и евнухов не разрешается.

6) После отречения императора великой цинской империи от престола его личная собственность станет особо охраняться Китайской республикой.

Прежняя дворцовая охрана будет влита в армию Китайской республики. Ее численность и размеры жалованья остаются прежними [28].

Однако средства, определенные «Льготными условиями», несмотря на оговоренную сумму, с каждым годом уменьшались несмотря на то, что расходы во дворце выли высокими. Чтобы их покрыть Департамент императорского двора ежегодно продавал и закладывал антикварные картины, каллиграфические надписи, золотые, серебряные и фарфоровые сосуды и изделия.

Упомянутое в «Льготных условиях» «временное проживание во дворце» не было ограничено конкретно установленным сроком. Кроме трех больших дворцовых залов, отошедших государству, вся остальная территория Запретного города по-прежнему принадлежала императорскому дому. И в этом маленьком мирке Пу И прожил почти тринадцать лет, до его изгнания республиканской армией в 1924 году.

Императорский двор, насчитывающий тысячи чиновников, евнухов, гвардейцев, наложниц гарема, императорской родни и жен, составлял маленькое государство в государстве с собственным управлением, законами, судом и финансами. Понятное дело, что для определенных ежедневных и периодических ритуалов и церемоний требовались специальные учреждения и персонал. Этим занимался Нейуфу или Департамент императорского двора, состоящий из большого штата министров и мандаринов, подразделялся на семь ведомств: ведомство дворцового казначейства, ведомство дворцовой стражи и императорской охоты, ведомство церемониальных дел, финансовое ведомство, ведомство императорских стад, судебно-исправительное ведомство, ведомство строительных дел – и сорок восемь отделов [29]..Третье церемониальное ведомство, к которому было причислено также определенное число евнухов, было ответственно за порядок, в котором наложницы гарема должны были являться на поклон к императору, оно составляло свиты и почетные стражи для императорских выходов, поддерживало порядок при торжественных приемах и на празднествах.

Каждое ведомство имело свои кладовые и мастерские. Так, ведомство дворцового казначейства заведовало шестью дворцовыми кладовыми: кладовой серебра, кладовой мехов, кладовой фарфора, кладовыми шелковых тканей, одежды чая. К моменту воцарения Пу И на престоле, судя по «Полному обзору служебных рангов», в департаменте двора насчитывалось 1032 человека (это исключая евнухов, стражи и сула (так по-маньчжурски назывался адъютант, при Цинах сула был из евнухов. Сула были и при департаменте двора, и при Государственном совете. Адъютант-лама во дворце Юйхэгун назывался сула-лама)). В 1912 году после Синьхайской революции и провозглашения республики количество обслуживающего персонала сократили до шестисот с лишним человек, а в 1924 г. их оставалось человек триста.

С детства у Пу И был больной желудок. Император считал, что в этом были виноваты его «матери». «Однажды, когда мне было шесть лет, – вспоминал он позднее, – я объелся каштанами. Свыше месяца императрица Лун Юй разрешала мне есть только рисовый отвар. И хотя я каждый день плакал и кричал, что голоден, это никого не трогало. Как-то во время прогулки по парку Чжунаньхай императрица велела принести сухие пампушки, чтобы я покормил рыбок. Не удержавшись, я запихал в рот целую пампушку. Этот случай не только не образумил Лун Юй, а, напротив, заставил ее прибегнуть у еще более строгим запретам. И чем строже были запреты, тем сильнее возникало у меня желание стащить что-нибудь поесть. Однажды в подарок императрицы из резиденции князей были присланы различные продукты в коробках. Я бросился в одной из них и открыл крышку – она была полна окороками в сое. Я схватил один и вцепился в него зубами. Следивший за мной евнух, побледнев от ужаса, стал его отнимать. Я отбивался, как мог, но силы были неравны ми в конце концов ароматный кусок окорока уплыл у меня из-под носа.

Даже когда я вернулся к обычной пищи, не обходилось без постоянных неприятностей. Как-то за один присест я съел шесть новогодних лепешек, и об этом узнал дежурный евнух. Испугавшись, что я объелся, он применил фантастическое средство профилактики. Два евнуха взяли меня под мышки и, словно сваю, стали вколачивать в пол. Позднее они с довольным видом говорили, что я не заболел только благодаря их методу лечения [30]».


Когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, по решению вдовствующих императорских наложниц (вдов императоров Тунчжи и Гуансюя) его стали навещать бабушка и мать. Вместе с ними во дворец приходили его брат Пу Цзе и сестра, которые играли в прятки и другие детские игры с маленьким императором.

Пу И, как и все маленькие дети, любил побегать, порезвиться. Следуемая за ним свита евнухов старалась не отстать ни на шаг и бежала за ним; люди теряли по пути свои антрибуты не в силах перевести дух. Повзрослев мальчик понял. Что он может командовать этой свитой, теперь, когда ему хотелось побегать, он приказывал им стоять в стороне и ждать. Все, кто нес всякую утварь, кроме младших евнухов, отходили в сторону и, подождав, пока император набегается, вновь пристраивались сзади. Однако, когда он ежедневно отправлялся на поклон к императорским наложницам или шел во дворец Юйцингун заниматься, за ним по-прежнему следовала вереница людей. И если ее не было, император чувствовал, что ему чего-то недостает.

Обнаружив у своего воспитанника императора Пу И в пятнадцать лет признаки близорукости, Джонстон предложил пригласить иностранного окулиста проверить зрение и в случае необходимости подобрать юноше очки. Обитатели Запретного города резко выступали против такого шага. Разве можно позволить иностранцу осматривать глаза его императорского величества?! Его величество еще совсем юн. И чтобы он, как старик, надевал эти «стекляшки»?! Все, включая императорских наложниц, были категорически против. Пришлось позднее потратить немало сил и энергии Джонстону, чтобы вопрос с очками был решен положительно.

Князья и сановники, находящиеся в императорском дворце, всегда возражали против любого желания императора приобрести какую-либо новую современную вещь, хотя сами давно уже ее имели и пользовались. Так, например, было с установкой телефона.

Как-то, когда Пу И было лет пятнадцать, Джонстон рассказал ему о назначении телефона. Когда император, заинтересовавшись новинкой, спросил о ней своего брата Пу Цзе, то сказал, что телефон уже появился в северной резиденции Бэйфу ( в то время там жил отец Пу И). Тогда император приказал Департаменту двора установит один аппарат во дворце Янсиньдянь. Начальник Департамента двора изменился в лице, выслушав приказ Сына Неба, однако в присутствии императора он никогда не возражал. Сказав лишь: «Слушаюсь», он ушел. Однако на следующий день все наставники в один голос стали уговаривать молодого императора:

– Такого никогда не было в законах предков. Если поставить телефон, любой человек сможет разговаривать с вашим величеством. Предки никогда так не поступали… Всеми этими заморскими штучками они никогда не пользовались…

У Пу И же были свои доводы:

– А часы с боем, пианино, электрический свет тоже ведь заморские штучки, которых нет в законах предков, а вот мои предки ими пользовались.

– Если посторонние захотят звонить по телефону когда вздумается, это будет оскорблением вашей божественной личности! Ведь это умалит императорское достоинство.

Видя, что императора не уговорить отказаться от телефона, Департамент двора обратился к его отцу с этой же просьбой.

«Однако отец вовсе не обладал тем же искусством убеждения, на которое так надеялись в Департаменте, вспоминал Пу И. – Повторяя слова наставников, он не мог какими-либо новыми доводами убедить меня, и я одной фразой поставил его в тупик:

– Ведь в резиденции вашего высочества давно уже установлен телефон!

– Это… это… но…. Лучше об этом поговорить дня… дня через два.

Я вспомнил, что косу он перестал носить раньше меня, телефон установил раньше, не разрешил мне купить автомобиль, а сам купил, и в душе был очень доволен.

– Как это, император не одно и то же? Что у меня и такой свободы нет? Не согласен! Установить, и все! – Пу И обернулся к евнуху: – передать Департаменту двора – чтоб сегодня же был телефон!

– Хорошо, хорошо, – закивал отец императора головой, – хорошо, хорошо, установить…

Вместе с телефоном прислали телефонную книгу. Так был установлен телефон во дворце.

Когда Пу И захотелось иметь велосипед ему его купили. Но ездить по Запретному городу было крайне неудобно, повсюду были высокие пороги, которые мешали движению. Научившись ездить на велосипеде император приказал поснимать повсюду во дворце пороги. После чего он мог носиться по залам, как угорелый и без всякой свиты. Впрочем, именно это вменялось ему потом в особую вину: высокие пороги должны были препятствовать проникновению во дворец злых духов и иных темных сил, и коль скоро по повелению Пу И пороги были уничтожены, то приверженцы старины имели все основания считать Сына Неба основным виновником проникновения вообще в Китай всяческих новшеств и веяний. Вплоть до того, что даже победу возглавляемой Сунь Ятсеном Синьхайской революции кое-кто всерьез относил на счет снятых порогов.

6. Свадьба, жены и наложницы Пу И

Состав наложниц во дворце Сына Неба время от времени обновлялся. Во время династии Цин каждые три года в императорском дворце происходили своего рода "смотрины", когда в несколько туров отбирали лучших и наикрасивейших девушек Поднебесной.

"О, несравненная красота изысканных дев дворца!..

В них обаяние, сладость в них!

Пудра нравится и сурьма – черных бровей черта…

Строен, и статен, и тонок стан, –

Так миловидны черты лица, грация так проста!

В платье коротком летом она, – тонкого шелка ткань,

Тело чуть светится сквозь шелка, а сквозь него – луна…

Танец взвивает края одежд, – благоуханный ток,

Зубы в улыбке ее сверкнут, поступь ее легка!

Полуоткрыла она уста и взор устремила вдаль…

Душу захочешь отдать ей в дар – если душа чиста!"

(перевод А.Адалис)

Так писал о девушках императорского дворца уроженец Чэнду в Сычуани знаменитый поэт Сыма Сянжу (179-117 г. до н.э.) еще в древнем Китае.

Смотрины кандидаток в наложницы обычно устраивали императрицы-матери в Императорском саду Юйхуаюань Запретного города, который находился за воротами Куньнинмэнь, замыкавшими комплекс из трех тыльных дворцов. В одном из таких дворцов – Куньнингун (Земного спокойствия) были устроены жилые покои императрицы. Кстати, в Куньнигуне в 1644 г. совершила самоубийство императрица Чжоу, не пожелавшая попасть в плен штурмовавший Пекин крестьянской повстанческой армии.

Самым продолжительным и важным в Китае при подготовке к свадьбе был досвадебный период, когда происходили выбор "объекта" и сватание невесты. Само сватовство, непосредственно затрагивающее престиж семей, было в старом Китае чрезвычайно важным и щекотливым делом, которое требовало помощи посредников. Китайская пословица гласит: "На небесах без туч не собирается дождь, на земле без сватов не устроится свадьба".

А вот какие "смотрины" устраивались, когда император искал себе невесту. В период маньчжурского господства в Китае в упомянутой процедуре, по обычаю цинского двора, участвовали исключительно маньчжурки – дочери военных чиновников высших рангов. В маньчжурском Китае существовало девять чиновничьих рангов, среди которых девятый считался самым низким. В "смотринах" должны были участвовать дочери чиновников высших рангов «восьмизнаменных войск». Система «восьмизнаменных войск» стал создаваться с 1601 г., когда первый маньчжурский император Нурхаци учредил четыре знамени: желтое, белое, красное и синее, а через 14 лет в 1615 г. были добавлены еще четыре знамени: желтое с каймой, белое с каймой, красное с каймой и синее с каймой. Все маньчжуры входили в состав знаменных войск; в мирное время они должны были заниматься производством, в военное время – сражаться.

Все девочки маньчжурских сановников и военных в возрасте от 8 до 14 лет переписывались чиновниками Департамента императорского двора. Офицеры маньчжурских знамен обязаны были по определенному указанию сверху доставлять своих дочерей в возрасте от 12 до 16 лет на подобные "смотрины". Дочь посла маньчжурского правителя во Франции Ю Гэна Дерлин в своих мемуарах подтверждала, что «дочери всех маньчжурских чиновников второго ранга и выше по исполнению им 14 лет должны поехать во дворец, чтобы император из числа их мог избрать себе жен второстепенных, если он пожелает».

Родственницы императорской фамилии не должны были выставлять своих дочерей на смотрины по случаю выбора невесты Сына Неба – вероятно потому, что это создавало опасность кровосмесительства. Китаянок, в отличие от прошлых династий, тоже, как правило, не принимали, но по иной причине: маньчжурские императоры боялись покушений со стороны представительниц порабощенного народа. Но в качестве служанок и в роли наложниц китаянки могли допускаться во дворец.

Некоторые маньчжурские аристократы не желали, чтобы их дочери попадали во дворец императора, поскольку жизнь во дворце Сына Неба была не всегда сладка, да и если они хорошо знали плохой характер императора. Поэтому они иногда даже слегка уродовали своих дочерей, чтобы те не попали во дворец, или представляли вместо своих дочерей бедных молодых маньчжурок или китаянок, купленных специально для этого.

Император в сопровождении императрицы-матери устраивал "смотрины" этим девицам и выбирал из них для своего гарема тех, которые ему особенно приглянулись. Так, 14 июня 1852 г. состоялся один из туров смотрин маньчжурских девушек из аристократических семей перед придирчивым взором вдовы покойного императора Даогуана. Было отобрано из 60 девушек 28 наиболее достойных. Среди избранных в императорский гарем оказались: младшая сестра покойной жены императора Сяньфэна по имени Нюхулу (будущая Цыань) и шестнадцатилетняя девушка Ниласы (будущая Цыси). После строго отбора девушек отпускали домой на два месяца: те, кто удачно прошел смотрины, должны были обзавестись соответствующими одеяниями, достойными императорских наложниц. Затем их вновь собирали во дворце Сына Неба.

Однако после Синьхайской революции 1911 г. выборы невесты императору, который продолжал жить в Запретном городе, намного упростились. Вот как он сам описывал это событие.

«Когда князья и сановники, выполняя волю императорских наложниц, напомнили мне, что я уже достиг возраста «великой свадьбы», если я к этому и проявил какой-то интерес, то только потому, что женитьба – символ того, что человек стал взрослым, – вспоминал Пу И.– После нее уже никто не мог обращаться со мной, как с ребенком.

Больше всего эти вопросы беспокоили моих старых тетушек. В начале десятого года республики (1921 г. – В.У.), то есть когда мне только-только исполнилось пятнадцать лет, императорские наложницы несколько раз приглашали на консультации моего отца, а затем созвали десятерых князей для обсуждения вопроса о женитьбе. После этого до свадьбы прошло два года. (Официально свадьба состсоялась первого декабря 1922 года – В.У.). Сначала смерть наложницы Чжуан Хэ, а затем моей матери задержали приготовления. Кроме того, политическая обстановка в стране была крайне неясной; к тому же существовали серьезные разногласия в выборе невесты. В связи с этим моя женитьба несколько раз откладывалась. … Кого выбрать себе в жены, в конце концов, разумеется, решал император. При императорах Тунчжи и Гуансюе девушек-кандидаток выстраивали в ряд и жених тут же выбирал себе невесту. Избранницу на месте отмечали, вручая ей яшмовый скипетр либо привязывая к пуговице кисет. В мое же время князья после проведенного совещания посчитали, что выстраивать напоказ любимых дочерей почтенных особ не совсем удобно, и решили выбирать невесту по фотографиям. На фотографии приглянувшейся мне девушки я должен был сделать пометку карандашом.

В дворцовую палату Янсиньдянь были доставлены четыре фотографии. Мне показалось, что все четыре девушки были одинаковы: их фигуры походили на ведра, склеенные из бумаги. Лица на фотографиях были очень мелкими, и трудно было различить, красивы они или уродливы. Можно было сравнить лишь цвет и узоры на халатах – у кого более необычный. В то время мне не приходило в голову, что наступает одно из важнейших событий моей жизни. У меня не было какого-либо идеала, поэтому, недолго думая, я взял и поставил карандашом кружочек на одной фотографии, которая почему-то вдруг мне пришлась более по душе.

Это была дочь Дуань Гуна, маньчжурка по национальности. Ее звали Вэнь Сю (второе имя Хуэй-синь), и она была на три года моложе меня – ей было всего двенадцать лет. Это была избранница Цзин И (после смерти Лун Юй феодал-милитарист Юань Шикай, временно захвативший власть в стране, предложил Департаменту двора повысить в ранге четырех наложниц императоров Тунчжи и Гуансюя, присвоив им почетные титулы, и признать наложницу императора Тунчжи Цзинь старшей из четырех, остальных сделать наложницами первого ранга, это вызвало борьбу среди наложниц на главенство во дворце, Дуань Кан – наложница первого ранга, официально стала «первой матерью» Пу И – В.У.). Когда мой выбор стал известен наложницам, Дуань Кан была очень недовольна. Не обращая внимания на протесты Цзин И, она настаивала на том, чтобы князья уговорили меня заново сделать выбор, причем, той невесты, которая нравилась ей. Она считала семью Вэнь Сю бедной, а девушку некрасивой, тогда как ее протеже была из богатой семьи и хороша собой. Это была дочь Жун Юаня, маньчжура из корпуса белого знамени. Звали ее Ван Жун (второе имя Му-хун). Она была на год старше меня – ей было шестнадцать лет (некторые китайские историки считают, что они были одногодками и женой Пу И она стала в 17 лет [31]В.У.). Слушая уговоры князей, я подумал, почему они не сказали мне об этом раньше, тем более что мне ничего не стоило поставить карандашом кружочек. И вот теперь я поставил его на фотографии Вань Жун.

Однако недовольными на этот раз оказались наложницы Цзин И и Жун Хуэй. Не знаю, о чем спорили наложницы и князья, – вспоминал Пу И, – но Жун Хуэй предложила следующее:

– Поскольку его величество сделал отметку на фотографии Вэнь Сю, она теперь уже не может выйти замуж за простого смертного, поэтому ее можно взять в качестве наложницы.

Я подумал, что и в одной-то жене не вижу особой необходимости, а тут вдруг сразу две! Мне не очень хотелось соглашаться с таким предложением, однако возразить против доводов князей я не мог. Согласно традициям предков, император должен иметь и императрицу и наложницу. Я подумал, что раз это дозволено только императору, то я, конечно, должен быть к этому готов, и согласился».

Узнав о скорой свадьбе весь императорский дворец оживился. Все говорили, что у императора Пу И, правящего под девизом Сюаньтун, скоро будет свадьба и одновременно обряд возведения четырнадцатилетней Вэнь Сю в сан наложницы. Внутренние службы стали работать круглосуточно, кто-то покупал новые необходимые для свадьбы товары, кто-то готовил все необходимое для церемонии.

В старом Китае заключение брака сопровождалось довольно сложным и продолжительным комплексом обрядов, отражавших и одновременно освящавших важнейшие стороны традиционной культуры и общественной жизни жителей Поднебесной. Свадебный обряд изобиловал детально разработанными ритуалами, подчеркивающими важность события, происходившего в жизни человека и его семьи. В кодексе Цинской империи (1644-1911 гг.) имелась специальная статья "Бракосочетание мужчин и женщин", в которой большая часть ее положений восходит к шести свадебным обрядам (лю ли), зафиксированным еще в канонических книгах: трактате «Книга об этикете и обрядах» (И ли) и «Записи об обрядах» (Ли Цзи), составленных еще за несколько веков до н.э.

В трактате «И ли » все начинается с подбора невесты и визита в ее семью свата, который в качестве дара приносит дикого гуся. Сложный церемониал встречи завершается угощением свата и сообщением полного имени невесты. Затем следовал обряд гадания в доме жениха и, в случае благоприятного его исхода, назначался день свадьбы. Празднично одетый жених в соответсвующей шапке прибывал в дом невесты, где его торжественно встречал будущий тесть. Затем к жениху выходила приодетая невеста в сопровождении подружек. Следовал церемониал приема с поклонами и угощениями, посещением храма предков невесты. После этого жених сажал невесту в свою коляску, а в коляске невесты ехали ее сопровождающие. Невесту вводили в дом жениха, после угощения молодые отправлялись в спальню.

Свадьба у китайцев (также как и у корейцев) считалась одной из наиболее важных церемоний из четырех, предписанных конфуцианскими нормами (посвящение и совершеннолетие, похороны и обряд жертвоприношения предкам). С одной стороны, китайские свадебные обряды являли собой драматизацию взаимоотношений мужского (ян) и женского (инь) начал мироздания и других космических стихий, указывая на их взаимную гармонию или дисгармонию. С другой стороны, в свадебных обрядах находили выражение и признание основные жизненные ценности китайцев: наличие детей, желательно мальчиков, статусы отдельных семей и половозрастных групп. Эти аспекты свадебной обрядности проявлялись на разных стадиях свадебно-ритуального комплекса обрядов: досвадебного (обряд сватовства, приготовление к свадьбе), собственно свадебного (встреча жениха и невесты, сама свадебная церемония др.) и послесвадебного. Подготовка к самой церемонии свадьбы проходила традиционно в шесть этапов: 1) посылка первого подарка в дом невесты в знак помолвки; 2) запрос имени невесты; 3) извещение семьи невесты о результатах гадания в храме семьи жениха; 4) посылка заключающего помолвку подарка в дом невесты; 5) запрос семьи невесты о времени свадьбы; 6) встреча жениха в доме невесты и церемония переезда невесты в дом жениха.

В период взросления и подготовки к свадьбе с молодым китайцем проводили, как сказали бы сейчас, половое воспитание. Для этого имелись специальные книжки-картинки с разыми сексуальными позами, называемые «весенними картинками», которые показывали молодому человеку. Эту книжку он мог использовать во время своей первой брачной ночи.

С императором было несколько сложнее.

В таком же качестве как иллюстрации в старинных «пособиях по сексу», о которых мы упоминали, во дворцах императоров Поднебесной для будущих Сынов Неба в старое время использовались тантрические статуи, упоминания о которых мы находим в китайской исторической литературе. Так, Тянь Ихэн описывает тантрические статуи в храме Дашань-дянь при императорском дворце правителей Мин. Он утверждал, что в 1536 г. ученый Ся Янь (1482-1548) направил докладную записку трону с требованием уничтожить эти статуи. «Эти непристойные мужские и женские изображения именуют «радостными буддами», писал он. –Рассказывают, что их использовали для того, чтобы наставлять наследного принца. Поскольку он жил во дворце в полном затворничестве, то опасались, как бы он не остался совершенно несведущим в вопросах пола». Но очевидно, доклад Ся Яня был оставлен без внимания, потому что и в конце династии Мин эти статуи продолжали играть важную роль в придворных ритуалах. Это подтверждает и ученый Шэнь Дэфу (1578-1642) в одном из своих сочинений. «Я видел во дворце «радостных будд»; говорят, что их прислали в качестве дани из чужеземных стран. Другие же утверждают, что эти статуи остались от монгольского правления. Они представляют собой щедро украшенные парные изображения будд, обнимающих друг друга. Причем их половые органы соединены. У некоторых статуй имеются подвижные гениталии, которые отчетливо видны. Главный евнух рассказывал мне, что сразу же после женитьбы принца молодых водят в этот зал. Они опускаются на колени и произносят молитвы, после чего и жених, и невеста должны прикоснуться к гениталиям статуй, чтобы таким образом бессловесно познать способ сексуального союза. Только после окончания этой церемонии они могут испить из свадебной чащи. Причина же заключается в опасении, что высочайшие персоны могут пребывать в неведении относительно различных способов совокупления».


Свадьба Пу И отличалась от обычных мероприятий такого рода, справляемых в китайском обществе.

В день официальной свадебной церемонии красочная процессия не спеша двигалась по пекинским улицам к резиденции будущей императрицы. Впереди двигались два военных оркестра республики, за ними в дворцовом одеянии на конях двигались великие князья Цин и Чжэн, держа в руках специальные знаки полномочий. За ними следовали военные оркестры, войсковая и полицейская кавалерия, конные отряды службы внутренней безопасности. Далее шествовали знаменосцы с семьюдесятью двумя знаменами и зонтами с изображениями драконов и фениксов, затем несли четыре желтых беседки (в которых были драгоценности новой императрицы и ее свадебный наряд) и тридцать пар дворцовых фонарей. У ярко освещенных и украшенных ворот резиденции невесты ждал огромный отряд военных и полиции, который охранял отца Вань Жун и ее братьев, встречавших принесенный императорский указ стоя на коленях.

Свидетель свадебной императорской церемонии француз Анри Кардье так описывал это событие: "Через полуоткрытую дверь мы стали свидетелями, как двигалась эта процессия среди глубокой тишины. Великий князь Гун и другие ехали верхом на лошадях. Мы увидели глашатаев с посохами, завернутыми в желтый шелк; сотни слуг в красных халатах и с белыми зонтиками в руках; сотни людей, идущих попарно, с фонарями; 20 лошадей, покрытых попонами; плотно закрытый желтый паланкин, который несли на красных палках 16 носильщиков, окруженных массой евнухов, одетых во все желтое".

Императору были поднесены по случаю свадьбы богатые подарки высокопоставленных особ республики. Президент, написав на красной карточке тушью: «Великому императору Сюаньтуну в дар от президента Китайской республики Ли Юаньхуна», преподнес восемь подарков: четыре сосуда с художественной эмалью, две штуки шелка и сатина, один занавес и свитки с парными надписями пожелания долголетия и счастливой судьбы. Его предшественник Сюй Шичан прислал в подарок двадцать тысяч юаней и множество дорогих вещей, включая двадцать восемь предметов из фарфора и роскошной ковер с изображениями драконов и фениксов. Милитаристы, военные и политические деятели Чжан Цзолинь, У Пэйфу, Чжан Сюнь, Цао Кунь и другие также преподнесли деньги и подарки. На свадебную церемонию Министерство финансов республики выделило 100 тыс. юаней, из них 20 тысяч в качестве свадебного подарка от республиканского правительства [32].

На самой церемонии бракосочетания представитель республики Инь Чан, главный адъютант резиденции президента, официально принес Пу И поздравления, как иностранному монарху. Поклонившись, он вдруг воскликнул: «Это было от имени республики, а теперь ваш раб лично приветствует ваше величество!» – и, пав на колени, стал отбивать земные поклоны.

Впервые после Синьхайской революции 1911 года на свадебную церемонию в Запретный город пришли иностранные гости из Посольского квартала, хотя они прибыли в частном порядке.

В знак внимания и благодарности иностранным гостям по предложению Джонстона во дворце Цяньцингун для них был специально организован банкет. Пу И по бумажке на английском языке зачитал благодарственную речь, подготовленную ему заранее. Затем провозгласил тост и удалился в палату Янсиньдянь. Сняв с себя халат с драконами, символ императорской власти, он надел поверх брюк обычный длинный халат, а на голову нацепил островерхий охотничий картуз. Когда англичанин Джонстон увидел своего воспитанника в таком одеянии, лицо его побагровело. После того, как разочарованные таким поведением Сына Неба иностранцы ушли, он зло сказал: «Что за вид, ваше величество? Китайский император с охотничьим картузом на голове!…» [33]

Свадебный обряд в Запретном городе устраивался не днем, а ночью. В 2 часа ночи раздались звуки прекрасной музыки. Паланкин остановился у ворот Цяньцинмэнь. Сияющие принцы Наван и Гунван шли по обеим сторонам паланкина, держа его за палки. Вся процессия двигалась медленно. Императрица, прибывшая во дворец называлась Инцзюй («встреча со свадьбой»). Она сидела в паланкине, покрытая красной фатой, на которой были вышиты девять фениксов, драконы и сотня мальчиков. Ночью паланкин пронесли через ворота Дацинмэнь, Тяньаньмэнь, Дуаньмэнь, Умэнь, Тайхэмэнь, Нэйцзомэнь и центральный проход Цяньцинмэнь. Существовало строгое различие в церемониях между императрицей и наложницей. Наложница-шуфэй Вэнь Сю, называемая Инцхе (встреча), сидела на колеснице, покрытой вышивкой с девятью фениксами. Она прибыла во дворец через задние ворота Шэньумэнь и Шуньчжимэнь во второй половине дня. В прошлом императрица Тунчжи приказала императрице-матери Цыси, чтобы ее внесли во дворец на паланкине через ворота Дацинмэнь. Та сильно обиделась, так как это напоминало ей ее унижение. Известно, что Цыси въехала во дворец на служебной телеге в качестве простой наложницы через ворота Шэньумэнь.

Свадебный обряд между Пу И и Вань Жун совершался в павильоне Цзяотайдянь. Опять зазвучала музыка, и все присутствующие на церемонии возвратись в палату Сифан, являвшуюся восточной комнатой служащей для жертвоприношений богу, павильона Куньнингун. Это означало, что император и императрица должны были вместе отведать пельмени «цзы сунь » (сын и внук) и специальную лапшу долголетия. (Вообще пельмени играли значительную роль во время свадебной церемонии. Так, в Северной части Китая перед новобрачными ставили опрокинутый вверх дном таз, из которого после будет мыться невеста (опрокинутый таз хэтунпэн здесь понимается в значении мира, любви и согласия), на который ставили специально приготовленные 32 штуки пельменей, среди них было 2 больших пельменя, начиненных 7-ю маленькими, что выражало традиционное пожелание молодой семье родить «пять сыновей и две дочери». Пельмени специально не доваривали и когда невеста пробовала их (есть ей не разрешалось), ее спрашивали "Шэн бу шэн ?" т.е. «сырые ли нет?», что по созвучию могло быть понято и как вопрос: «Родятся или нет?». Невеста не отвечала на вопрос (так как она на протяжении всей свадьбы должна была хранить молчание). Но это было неважно. Всем был ясно, что они еще сырые и делался вывод, что невеста будет рожать.)

В палате во время свадебного обряда Пу И и его невесты на корточках на земле сидело много старушек. Не поднимая голову, они что-то причитали по-маньчжурски. Так они пели «сигэ » (радостную песню).

Через некоторое время вошла жена старшего брата наложницы Чжэнфэй, Чжи Даньси, знаменитая во дворце женщина. Она была одета в светлое маньчжурское платье и казалась красивее других. Ее называли «бэйбао ». Женщина делала специальный осмотр невесты. А само название «бэйбао » означало, что после полового акта, Чжи Даньси проверяла – будет ли у императрицы «си ».

Евнухи, присутствующие на церемонии, напрасно прождали императора полночи, но так и не увидели Пу И. К утру уставшие все разошлись. По Запретному городу на следующий день разносились разные слухи. Одни говорили, что императору не понравилась невеста, другие – что всем известно, что Сын Неба вообще никогда не интересовался женщинами… Все было ясно, что император не пошел в комнату Сифан, остался в павильоне Янсиньдянь на ночь один.

А вот как описывал начало своей первой брачной ночи сам император Пу И: "По традиции наша первая брачная ночь должна была проходить во дворце Куньнингун, в свадебной комнате размерами не более десяти квадратных метров; в ней находился только кан, занимавший четверть комнаты. Кроме пола, все было красного цвета.(Напомним, что свадьба по-китайски называлась"хунши " (красным делом), на свадьбах по преимуществу во всем используется красный цвет, означающий веселье, радость, счастье, в отличие от похорон, которые назывались "бай ши " (белым делом)– В.У.).

Испив брачный бокал и съев так называемые "пампушки, приносящие детей и внуков", я вошел в эту темную красную комнату, и мне стало как-то не по себе. Императрица сидела на кане, опустив голову. Я огляделся и почувствовал, что перед глазами все красно: красный полог, красные цветы, красное лицо… все, словно масса расплавленного красного воска. Я не знал, сесть мне или стоять. «Все-таки в палате Янсиньдянь лучше», – подумал я, открыл дверь и вышел" [34].

Ничего не удалось узнать евнухам и относительно осмотра «си ». Некоторые считали, что у императора не было интимных отношений с императрицей, а «си » – это доказательство девственности невесты.

Скоро предметом шуток во дворце, особенно среди евнухов, стал факт, что после свадьбы императора «си » не было. Однако старым евнухам такие насмешки над «си » не нравились, они поговаривали, что это не к добру. Император ходил сердитый. Вообще после великолепной свадебной церемонии во дворце царила какая-то странная атмосфера.

Все знали, что император Пу И редко ночевал у императрицы. Иногда он приходил к ней, но через короткое время вновь уходил. У них не было обычной супружеской жизни. Это не было секретом в павильоне Чусюгун. Из праздного любопытства евнухи интересовались личной жизнью Вань Жун. Менструация у молодой женщины – дело естественное. А об этом у императрицы знали не только придворные служанки, но и евнухи. Эту новость всегда должен был знать и император. Обычно в такие дни Вань Жун приказывала старшей служанке мамаше Фу вызвать придворного медика.

Интересно, что когда у Вань Жун бывала менструация, то она обращалась к императору Пу И в павильон Янсиньдянь взять «отпуск». В потом, когда отношения между императором и императрицей стали неблагополучными, то этим делом стал заниматься Сунь Яотин. Ежемесячно мамаша Фу тайно подсказывала ему:

–Сегодня же, ты должен обратиться к императору за «отпуском».

Он тут же отправлялся к Пу И. Если обычно, докладывая о чем–либо он не приседал, то в таких случаях обязательно садился на корточки. Если у императора бывало хорошее настроение, он лишь приклонял тело:

–Хозяйка императрица просит отпуск у императора.

Услышав это, Пу И махал рукой:

Ладно…

Спустя несколько дней, Сунь Яотин опять заходил в павильон Янсиньдянь:

– Императрица приказала мне сообщить императору о снятии отпуска.


Известно, что последний китайский император Пу И, которого развратили еще в раннем детстве, проявлял нездоровую любовь к мальчикам. Вот что рассказывал об этом последний евнух императорского дворца. Когда мальчик стал императором, ему было всего три года. С тех пор он все время жил во дворце. Хотя наличие во дворце 72 наложниц было на закате династии Цин просто формальностью, придворных дам и служанок вокруг императора было все же много и сексуальная жизнь тяготила его. Юный Сын Неба мог набирать себе наложниц только по достижении совершеннолетия, то есть в семнадцать-восемнадцать лет, и лишь по истечении положенного срока траура по усопшему императору. В течение 27 месяцев после смерти императора никто из членов императорской семьи не имел права вступать в брак. Чиновники не имели права вступать брак в течение 12 дней со дня смерти Сына Неба. Даже простолюдинам в течение 100 дней после кончины императора запрещалось устраивать свадьбы. Жены и наложницы не имели права в это время беременеть. Дети, зачатые в дни траура, объявлялись незаконнорожденными. Причем пользоваться гаремом своего покойного отца новый император права не имел.

В разное время Пу И был официально четырежды женат, но об этом мы расскажем несколько позже.

Жена Вань Жун, которая считалась одной из красивейших девушек– маньчжурок белого знамени, высоко ценила свое положение императрицы и «готова была быть женой только ради этого». Весной 1932 г. Пу И стал верховным правителем Маньчжоу –Го, переехав в Чанчунь, вместе с ним переехала и Вань Жун. Император мало интересовался ее делами, редко разговаривал с ней. Она также никогда не говорила о своих чувствах, желаниях, обидах. Из-за одиночества, отсуствия общения с близкими людьми, влияния общего окружения во второй половине 30-х годов она пристрастилась к курению опиума. Телохранитель Ли Юэтин сочувствовал Вань Жун, был к ней нежен и заботлив и разбудил ее угасшее чувство любви. Вскоре она забеременила от него. Пу И, узнав об этом (по одной из версий глаза ему раскрыли японцы, которые следили за всем и всеми и все знали), был вне себя. Ли Юэтина арестовали за совращение и затем казнили, а только что родившегося младенца сожгли. Ван Жун отправили в «холодный» дворец (кстати, этот эпизод Пу И «забыл» описать в своих воспоминаниях, хотя в Китае он многим известен). После смерти ребенка у Вань Жун помутился расссудок (На этот сюжет в КНР в 1987 г. был снят художественный фильм «Последняя инператрица).

После капитуляции Японии Пу И с ней расстался, после тяжелой болезни в 1946 году она умерла в Гирине.

В 1937 году император, по рекомендации одного из своих родственников в Пекине, завел себе младшую наложницу Тань Юйлин, «чтобы наказать Вань Жун». Она происходила из старинного маньчжурского рода Татала и училась в одной из пекинских средних школ. Ей было всего семнадцать лет, когда она стала наложницей императора. Они поженились. Отношения между ними были довольно искренними. Она не любила японцев, и иногда говорила об этом открыто императору. Но вместе они прожили всего пять лет. В 1942 году она при странных обстоятельствах умерла, когда ей было всего 24 года. «Смерть ее и по сей день остается для меня загадкой, – писал Пу И. – Как определил китайский доктор, она заболела тифом, но положение не было критическим. Потом мой личный доктор Хуан Цзычжэнь рекомендовал японского доктора из городской больницы. Есика сказал, что лично будет ухаживать за ней и добился того, что ее перевезли во дворец. Японский доктор стал лечить Тань Юйлин под наблюдением Есика. Но она внезапно умерла на следующий же день.

Мне казалось странным, что японский доктор, который сначала принял большое участие в ее лечении (по его указаниям ей делали уколы и переливание крови), после того как Есика вызвал его в другую комнату и долго разговаривал с ним за закрытой дверью, перестал спешить с уколами, стал тихим и замкнутым. Живший во дворце Есика приказал японским жандармам круглые сутки звонить по телефону дежурной сестре и справляться о здоровье больной. Так прошла ночь, а на следующее утро Тань Юйлин скончалась.

Сразу же после того, как мне сообщили о ее смерти, явился Есика и от имени командования Квантунской армии выразил мне соболезнование. Он принес венок из цветов. В душе я удивился. Когда его успели приготовить. … Поведение Ёсика вскоре после смерти Тань Юйлин натолкнуло меня на мысль, что если не он, то, во всяком случае, Квантунская армия имела отношение к ее смерти. Не успела Тань Юйлин умереть, как Ёсика принес мне большое количество фотографий японских девушек и предложил выбрать любую из них» [35]. Действительно, можно согласится с Пу И, что смерть его жены была довольно странной. При том уровне развитии медицины в 40-х годах 20-го века, квалификации японских врачей, от тифа вполне можно было вылечить. Можно вполне допусттиь, что она была умерщвлена японцами из-за того, что она была насроена антияпонски и могла оказывать определенное влияние на императора.

В соответствии с воспоминаниями последней жены Пу И Ли Шусянь, Пу из четырех жен больше всего любил Тань Юйлин. О ней он чаще всего рассказывал последней жене. «Однажды, я среди вещей Пу И обнаружила маленькую деревянную коробочку. – вспоминала Ли. – Я спросила Пу И: что лежит в этой коробочке? Он ответил, что там находится прах Тань Юйлин» [36]. Только через семь лет после смерти Пу И прах Тань Юйлин был передан ее старикам и был захоронен [37].

После смерти Тань Юйлин японец настаивал на том, чтобы император подыскал себе подходящую кандидатуру из японских девушек. Последний решительно отказался иметь жену-японку, так как он отлично понимал, что « это было равносильно тому, чтобы иметь в своей кровати чужие глаза и уши». Когда японец понял, что Пу И против японских девушек, он вскоре принес ему несколько фотографий китайских учениц из Японской школы в Люйшуне (Порт-Артуре). Сестра Пу И предупредила брата, что эти китайские девушки обучены японцами и их можно приравнять к японкам. Но видя назойливые предложения японцев Пу И понял, что его все-равно заставят жениться на той кандидатуре, которую подыщет Квантунская армия, и выбрал весьма молодую девушку из предложенных ему на фотографии по фамилии Ли Юйцинь. Итак, пятнадцатилетняя девушка стала его очередной «женой», войдя в императорский дворец. Однако уже через два года после ее появления во дворце Сына Неба, то есть еще до ее совершеннолетия, государство Маньчжоу-Го потерпело крах, после чего Пу И превратился в советского военнопленного, а его молодую «жену» отправили домой в Чанчунь. Как вспоминала Ли Юньцинь, практически она была «дворцовой игрушкой», ее задачей во дворце было прислуживать императору, делать все, чтобы ему было радостно. Пу И просил петь для него и она пела, посидеть вместе с ним и она сидела по нескольку часов, пока от скуки не засыпала. Тогда он сердился и бил ее. Почти ежедневно она слушала, как он рассказывал ей родительские наставления и афоризмы, буддийские каноны, закончив, он требовал от нее, чтобы она пересказывала услышанное. По собственному признанию Пу И, он ее рассматривал как маленького неразумного ребенка. Если ему хотелось ее видеть, он шел к ней, если настроение было плохое, он гнал ее прочь с глаз. Иногда он ее грубо ругал либо бойкотировал. У них не сложились нормальные взаимоотношения, какие должны быть между мужем и женой, они почти не жили вместе [38].


Когда десятилетний Пу И жил в императорском дворце, служившие там евнухи беспокоились, чтобы император ночью куда-либо не убежал. Некоторые из дежурных евнухов ночью надеясь немного отдохнуть, покидали свое место и уходили к себе в опочивальню. Поэтому они клали в кровать десятилетнего Сына Неба для "присмотра" за ним служанок. Те всячески ублажали императора, "присматривали" за ним не допуская, чтобы он встал с кровати. Все служанки были намного старше Пу И, а он был еще совсем ребенком, и мало что понимал. Поэтому он слушался их. Иногда Сын Неба попадал в окружение не одной, а двух или даже трех служанок сразу. Служанки тоже были не прочь заняться любовью с самим императором, хотя и малолетним, который лежал рядом с ними, молодыми, пышущими здоровьем, полными сил и энергии. Вот они-то и научили его "заниматься любовью" и различными плохими делами. Только когда он был уже в полном изнеможении после любовных утех, служанки его отпускали спать. На другой день утром, когда император вставал, он всегда казался усталым. Даже на солнце у него рябило в глазах. Он рассказывал о своих недугах евнухам, и те приносили ему какое-нибудь лекарство. Лекарство на время помогало и он опять занимался любовью со страстными молодыми служанками. Скорее всего в такие минуты он вспоминал известную в Китае издревле историю о развратном шанском правителе Чжоу Синем(1154-1122 гг. до н.э.), как пример, которому он должен подражать, восхищаясь его сексуальными возможностями.

Чем же поражал мужчин-китайцев Чжоу Синь. Как отмечает в своих "Исторических записках" Сыма Цянь: "Император Чжоу отличался красноречием, живостью и остротой, воспринимая все быстро, а способностями и физическими силой превосходил окружающих. Он мог голыми руками бороться с дикими зверями". "Имея телосложение быка и обладая при этом гибкостью тигра" Чжоу Синь держал себя в форме при помощи напряженной программы специальных упражнений и поединков, куда входило единоборство с дикими зверями на специально устроенной для этого арене, а также схватки одновременно с пятью-шестью его лучшими войнами. Предания о невиданной физической силе Чжоу Синя встречаются и в других сочинениях. В них рассказывается, что Чжоу мог перетянуть одной рукой девять быков; пока он поддерживал крышу дома плечом, можно было сменить опорные балки, он в совершенстве владел приемами китайского и ряда других восточных видов единоборств, мог голыми руками разбивать камни и доски и т.д. Однако его подвиги не ограничивались боевыми поединками и демонстрацией физической силы. "Чжоу любил вино, распутство и развлечения, – писал Сыма Цянь, – питая пристрастие к женщинам". У себя во дворце он содержал одну царицу, трех супруг, девять жен второго ранга, двадцать семь жен третьего ранга и восемьдесят одну наложницу. В штате дворца состояли также 3 тысячи девушек для участия в пирах, празднествах и прочих развлечениях, где они могли продемонстрировать свои возможности. Предание гласит, что Чжоу Синь собирал своих придворных вокруг той же самой арены, на которой устраивал поединки с дикими зверями. И радовал их взор своими сексуальными подвигами. Один из таких подвигов заключался в том, что он разгуливал по арене в объятиях голой девушки, оседлавшей его возбужденный член. При этом в одной руке он держал поджаренную телячью ногу, в другой – двухлитровый бронзовый сосуд с вином, и, поочередно подкрепляясь то вином, то мясом, он для пущего удовольствия заставлял наложницу, обнимавшую его ногами за талию, двигаться вверх и вниз". Именно эти качества Чжоу Синя, видимо, очень импонировали китайцам.

Однако такая активная сексуальная жизнь на протяжении ряда лет сделала Чжоу Синя импотентом. Не веря в то, что он может быть подвержен расстройствам здоровья, какие бывают у простых смертных, он обвинил в этом своего медицинского советника Фан Нэйбу. В свое время Фан убедил своего повелителя жить согласно заповеди Желтого Императора Хуанди, суть которой заключалась в том, чтобы "совокупляться каждую ночь с десятью женщинами, не расходуя при этом Жизненный Субстрат". Этот совет ван также посчитал причиной того, что у него не рождались сыновья. Фан был обезглавлен, все женщины, кроме официальных жен вана, были возвращены в свои семьи, и был устроен новый гарем. Особым придворным дамам (в седой древности при императорском дворе существовали особые придворные дамы (тунгуань, тунши, нюйгуань), главной обязанностью которых было вести учет Царственных Соединений для подтверждения законорожденности детей. Этот учет они вели специальными кисточками для письма. Впервые же должность тунгуань была официально учреждена именно при дворе Чжоу Синя. В обязанности дам, занимавших эту почетную должность, входили две задачи: первая – организация программы сексуальных контактов вана и вторая – подбор красивых девушек на каждую ночь. Если в доханьское время сами императоры или ваны подбирали себе красивых девушек, то после династии Хань сложилась специальная система подбора красивых девушек во дворец. Нюйгуани подбирали красивых девушек по указаниям Сына Неба, затем под их руководством шло их соответствующее воспитание и обучение). Им были выданы новые красные кисточки для письма, а старые уничтожены.

В опочивальне шанского правителя было установлено специальное кресло, сидя в котором, тунгуань внимательно наблюдала за происходящим, следя за тем, чтобы Царское Соединение без обмана действительно имело место. Для регистрации таких акций использовались специальные кисточки красного цвета.

Супругам вана, занимавшим более высокое положение, позволялось находиться в обществе столько, сколько он сам пожелает, наложницы должны были покидать опочивальню вана до наступления рассвета, а дворцовых девушек, положение которых считалось самым низким, отсылали прочь сразу же после Царственного Соединения. Те, кому удавалось доставить удовольствие вану, получали серебряное кольцо. А если при этом происходило зачатие, серебряное кольцо заменялось на золотое.

От Чжоу Синя, однако, ни одна девушка не получила золотого кольца, по крайней мере за рождение сына и наследника. И он принялся еще яростнее биться на арене с дикими зверями и со своими войнами. В это время в его гареме появилась девушка "прекраснее пиона и лотоса" по имени Тацзи. И так необычны были ее красота и особый дар, что ей удалось избавить императора от импотенции. Согласно сохранившимся хроникам, поведение наложницы во время первой брачной ночи с Чжоу Синем было настолько смелым и необузданным, что он поначалу не поверил, что она – девственница. Лишь после того, как придворная дама подняла над ними лампу и шанский ван увидел кровь на своем Нефритовом Стебле и на шелковой простыне, он окончательно удостоверился в ее невинности.

Тацзи сразу же стала фавориткой вана и была возведена в ранг официальной супруги. Из-за нее с этого времени он стал уделять намного меньше внимания своим остальным женам и наложницам, о некоторых совсем позабыв.


Как признавался евнух Сунь Яотин, здоровье Пу И было таким слабым не только потому, что евнухи подстрекали его к занятиям "любовью" со служанками, но еще и потому, что евнухи мучили молоденького императора, занимаясь с ним гомосексуализмом.

В детские годы, когда юный Пу И пострадал от половых излишеств, он стал искать возможность покончить с этим. Тогда он попал в развратную жизнь с евнухами. В то время во дворце был евнух, которого звали маленький Ван Саньэр. Это был красивый, статный и высокий парень с тонкими правильными чертами лица, он был похож на юную прекрасную девушку, некоторые евнухи говорили даже, что он женственнее и красивее. Он был необыкновенно белолицый с оваловидным безусым лицом. Пу И полюбил красивого молодого евнуха и дал ему официальное имя Ван Фэнчи. Маленький Ван уже с детства страдал во дворце от сексуальных домогательств некоторых евнухов. Он был "игрушкой" в руках старых евнухов, их сексуальным партнером. А в семнадцати –восемнадцатилетнем возрасте возмужавшему Ван Саньэру, который набрался "опыта" у своих старших товарищей, уже самому нравилось развратничать с новыми маленькими евнухами в темных углах дворца. По воле судьбы он стал евнухом в покоях императора. Он был старше Сына Неба на несколько лет. Вскоре, став неразлучными друзьями, они всегда бывали вместе. Как утверждал последний китайский евнух, все это Пу И не осмелился рассказать в своих мемуарах "От императора до гражданина", изданных в КНР.

Здесь уместно сказать, что любовь к мальчикам не является чисто китайским "изобретением". Если мы обратимся к истории древней Греции и Рима, то и там обнаружим подобные вещи. Там довольно часто проявлялась индивидуальная любовь мужчин к мальчикам и юношам. В связи с этим развилась обширная гомосексуальная проституция.

Объяснение этому извращению можно найти в преклонении древнего грека перед физической красотой форм мужского тела. Он восторгался мощью, красотой мышц и телесных форм, присутствуя на олимпийских играх, или принимая сам участие в спортивных состязаниях.

Любовь к красоте мужских форм вырабатывалась в гимназиях и других общественных местах, где толпилась нагая молодежь и где сообща занимались физическими упражнениями. Во время больших праздников и в театре также представлялась возможность любоваться мужской красотой и силой.

Это чувство изящества вызывало желание обладания теми роскошными формами, которые приводили в восторг зрителя. Обладание изящным, сильным и мужественным телом сулило наслаждение. В Греции педерастия была взаимностью, ей предавались, как наслаждению, люди часто равные по положению, люди, соединявшиеся страстью через любовь и взаимную дружбу.

Кроме эстетического характера, в любви к мальчикам можно обнаружить и значительную примесь чисто духовного элемента индивидуальной любви. Это прежде всего заметно в дорийской любви к мальчикам, которая послужила исходной точкой для развития античной однополовой любви. Если гомосексуальная любовь существовала в Греции (как и везде) и раньше, то дорийцы – последние иммигрировавшее в Грецию дикое горное племя – первыми ввели любовь к мальчикам как явление, признанное публично, заслуживающее уважения, как народный обычай. Гомер никогда не упоминает о каких бы то ни было педерастических отношениях. Но уже Солон описывает педерастию как безобидную радость юности. И в цветущую эпоху Эллады такие мужи, как Эсхил, Софокл, Сократ и Платон, были педерастами. "Характер этих отношений своеобразен: качества мужчины, его геройство через посредство любви передаются любимому мальчику, – писал И. Блох. – Поэтому общество считает желательным, а государство даже настаивает, чтобы выдающиеся мужчины любили мальчиков; поэтому мальчики предлагают себя героям. Для мальчика считалось позором не найти себе возлюбленного, и считалось за честь – которую на Крите праздновали и публично, и в семье, – если мальчик приобрел любовь уважаемого возлюбленного и торжественно соединялся с ним".

Античная любовь к мальчикам покоилась на старинной вере, что при половом сношении душа, ум, характер любовника переносятся на мальчика и что таким образом из чисто чувственного акта возникает душевное взаимодействие значительно более индивидуального характера, чем была в то время гетеросексуальная любовь. Высокая оценка любви к мальчикам как политическо-педагогического учреждения относится к У1 и У в. до н.э., до наступления персидских войн. С ослаблением отношений между юношами и взрослыми мужчинами в эллинскую эпоху – быть может, в связи с выступившими в ту пору на сцену гетерами – индивидуальный, душевный и социальный моменты в гомосексуальной любви все более и более отходили на задний план, уступая место чисто физическому влечению. Римляне переняли от греков уже только эту сторону любви к мальчикам.

Итак, если принять во внимание всеобщее распространение педерастии в классической древности и ее публичность, нетрудно понять, что и мужская проституция пользовалась тогда почти равными правами с женской и достигла таких размеров, о которых в настоящее время невозможно себе составить истинного представления.

В Китае не было намека даже на эстетику духовную вообще и на красоту телесных форм в частности. Известно, что китайцы относились в высшей степени равнодушно к мужской телесной красоте, а красоту в женщинах признавали в изуродованных ножках, в ярко раскрашенном румянами лице, когда невозможно различить, где кончается краска и начинается кожа лица, в плоских грудях, которые специально с подросткового возраста затягивались специальными корсетами и бинтами, чтобы придать им такую форму и т.д. Для китайца педерастия не являлась половым извращением, а служила только одним из способов удовлетворения общей чувственности, находящим себе полное объяснение в складе его общественной жизни, которую он проводил исключительно в мужском обществе, к которому он принадлежал с самых ранних лет, с самых первых пробуждений полового влечения. Детство и отрочество он проводит в школе, не только чуждаясь, но и воспитывая презрительное и пренебрежительное отношение к женскому полу. Китаец подросток и юноша первое пробуждение чувства любви и половой жизни отдает своим товарищам и впервые пользуется педерастией, в которой проявляется чувство дружбы, любви и находит удовлетворение своему назначению мужчины. Начавшись пробуждением юношеской силы, педерастия становится уже постоянной спутницей в жизни китайца мужчины, который не может найти в своей семье ничего, кроме грубого удовлетворения половых сношений с женщиной, обязанной своим положением только служить этому удовлетворению.

Многовековая история Китая знает немало примеров гомосексесуальных историй.

О гомосексуальных наклонностях августейших персон открыто сообщается в официальных историографических хрониках уже древнего Китая. Как утверждается в них, во П – 1 вв. до н.э. в штат императорского двора стали включаться мальчики-фавориты. В начале новой эры в период династии Хань жили императоры, чье увлечение гомосексуализмом превратило их почти в садистов. Часто любовниками императоров становились и евнухи, либо последние участвовали в оргиях, устраиваемых во дворце. Известно, что у одного старшего военачальника ханьской эпохи Лян Цзи любовником был евнух Цинь Гун. Как утверждает китайский историк Лю Дацзянь в книге "Секс и китайская культура" из 25 императоров периода поздней Хань по меньшей мере 10 человек – то есть 40% – были гомосексуалистами. Как явствует из китайских исторических хроник, императоры и их родственники помимо этого, довольно часто вступали и кровосмесительные отношения с сестрами и другими родственниками, а над своими женами издевались, насколько им позволяла фантазия.

Так князь Дуань страдал "ослаблением сексуальной потенции" и ему становилось плохо всякий раз, когда нужно было приблизиться к женщине. При этом у него имелся юный возлюбленный, которого он убил собственноручно, обнаружив, что тот вступает в запретные сношения с дамами из его гарема.

Три первых императора династии Хань – это Гаоцзу (так называемый Лю Бан, основатель династии, умер 53 лет от роду, на троне с 206 по195 г. до н.э.), его сын Хуйди (195-187) и Вэньди (179-157 гг. до н.э.) – были несомненно бисексуалами: помимо регулярных любовных утех с бесчисленными дамами и наложницами из гарема, у всех троих были связи с молодыми людьми. В правление Хуйди, который вступил на престол в 11 лет, вместо него правила мать Люй Тайхоу, его дворцовые евнухи и молодые "любовники"-слуги были одеты как чиновники высокого ранга в позолоченных шапках с фазаньими перьями, с поясами, усыпанными драгоценными камнями, они переодевались в женское платье, румянили и пудрили лица и постоянно находились в опочевальне императора. Сын Неба решил также, что слишком многие из его подданных не живут интимной жизнью, и поручил особым чиновникам (мэйши) вести учет холостых мужчин старше тридцати лет и незамужних женщин старше двадцати, которые еще не стали ничьими наложницами. Тем, кто попадал в регистрационную книгу, предлагалось до следующей весны заключить супружеский союз с кем-то из представителей противоположного пола. А нарушителям полагалось суровое наказание – сто ударов плетью.

Хронист в жизнеописании Чжоу Жэня сообщает, что когда тот стал фаворитом императора Цзинди (156-141 гг. до н.э.) его пригласили в императорские спальные покои и позволили присутствовать в тот момент, когда император "тайно забавлялся" с женщинами своего гарема. Из летописи "Цянь Ханьшу" следует, что от какой-то болезни гениталии Чжоу Жэня усохли. Когда он в результате этого превратился в подобие евнуха, Цзинди сделал его своим гомосексуальным любовником.

Гомосексуальные наклонности побочного сына Гаоцзу Вэньди, умер 46 лет (79-157), стимулировались его даосскими увлечениями. Как-то ему приснилось, что некий лодочник перевозит его в обитель бессмертных. Впоследствии он познакомился с молодым и красивым лодочником по имени Дэн Тун, который напомнил ему красавца-юношу из сна, и тогда он сделал его фаворитом, осыпав почестями и одарив богатством. Увлекался мальчиками и его сын Цзиньди (157-141), а также император Чжаоди, который умер молодым в 22 года (86-74). Особенно известен в китайской истории император Уди, который прожил 71 год (140-87 до н.э.). У Уди ханьского, по данным историка Лю Дацзяня, было более пяти таких "любовников". С детских лет у Сына Неба был приятель по имени Ханьянь. Юноша был человеком очень способным и оставался любовником Уди на протяжении многих лет, пока он не был оклеветан и погиб. Помимо Ханьяня у императора постоянно находилось рядом еще двое любовников, один из которых вступил в незаконную связь с наложницами из гарема, и тогда другой убил его. Император, не зная причины, пришел в страшную ярость, по после выяснения обстоятельств, Уди расплакался, и с той поры Сын Неба испытывал к этому убийце еще более глубокие чувства. Четвертым любовником был некий Ли Яньнянь, актер, которого за какую-то провинность оскопили. В результате этого унижения он приобрел прекрасный голос, чем снискал симпатии императора. Как гласят хроники, император в то же время был страстно привязан к сестре этого актера, госпоже Ли, после кончины которой оставался безутешным. Бисексуалами были и император Сюаньди, умер 43 лет (73-48); его сын Юаньди (48-33); сын Юаньди Чэнди, умер в 45 лет (32-7); и, наконец, его племянник последний император династии Ранняя Хань Айди, который умер в 26 лет (6-1 гг. до н.э.). У Айди было тоже несколько юных любовников, более известный из которых был некий Дун Сянь. Пристрастие к "любовникам" даже получило свой особый термин в литературе "отрывание рукава". В основе его лежит следующее историческое повествование: Дун Сянь (1 в. до н.э.) попал во дворец Айди путем протекции и по заслугам отца. Он вошел в необыкновенный фавор у государя, который стал его быстро выдвигать и отличать и, наконец, не расставался с ним ни днем, ни ночью. Однажды днем, когда император делил ложе с Дун Сянем, и они оба спали, Дун повернулся и лег на рукав государя. В это время императора пригласили для участия в торжественной церемонии и ему необходимо было встать с царского ложа, но Дун не просыпался. Тогда государь оторвал (по другой версии отрезал мечом) рукав, чтобы не потревожить сон возлюбленного, и поднялся, оставив юношу спать. С этих пор в китайской литературе и существует такой эвфремизм (дуаньсю – оторванный рукав) для обозначения предосудительной любви мужчин друг к другу. В ХУП в. некий анонимный автор написал даже трактат «Дуаньсю бянь» («Записки об отрезанном рукаве»), в котором из литературных источников собрал около пятидесяти широко известных в китайской истории случаев мужского гомосексуализма, снабдив их примечаниями и комментариями.

Последние правители династии Хань, как считают некоторые, по той же причине были слабы и даже дегенеративны настолько, что власть оказалась в руках жен императоров, фавориток, которые старались отдавать ответственные посты своим родственникам и фаворитам, а также жестоких евнухов.

Говоря о мужском гомосексуализме следует упомянуть книгу цинского ученого Чжао И (1727-1814) "Гай юй цун као ", где имелся специальный раздел об этом. Упомянутый автор считает, что расцвет гомосексуализма приходился в истории средневекового Китая в эпоху Сун. В книге говорилось, что при династии Северная Сун (960-1127) существовала специальная категория мужчин и юношей, которые зарабатывали на жизнь проституцией, и что в годы правления Чжэнхэ (1111-1117) был принят закон, который за это предписывал сто ударов бамбуковой палкой и большой штраф. Несмотря на такие строгости мужская проституция продолжала существовать и позже в южной Сун (1127-1279), молодые люди одетые и напомаженные, как женщины, ходили по улицам крупных городов. Они составляли особую гильдию мужских проституток.

"Ода великой радости" ("Да ло фу ") или ее полное название «Ода великой радости сексуального союза инь и ян и неба и земли», автором которой считается Бо Синцзян, младший брат знаменитого танского поэта Бо Цзюйи, является одним из важнейших текстов эротической литературы, обнаруженный Полем Пельо и сейчас находящийся в Париже в Дуньхуанской коллекции. Ее 14-й раздел, посвященный гомосексуальным отношениям между мужчинами, где давалось много хорошо известных китайцам примеров, преимущественно из жизни ханьских императоров, был очень сильно поврежден.

Вообще в старом Китае мальчики, которые в дальнейшем должны были обслуживать «голубых», готовились заранее.

Мальчики, предназначенные для публичных домов, подбирались в возрасте 4-5 лет из детей продаваемых родителями либо украденных у них. Кража детей, мальчиков и девочек, широко известное явление в старом Китае. "В Тяньцзине ежегодно в конце лета, когда лодки идут по большому каналу на юг за рисом, – писал русский врач В. Корсаков, – появляются извещения о продаже детей. Скрытые в джонках и бараках дети во время пути продаются в публичные дома или частным лицам. Бороться с промыслом воровства детей нет возможности, и власти китайские оповещают только население о наступлении времени отправки лодок за рисом и предлагают самому населению смотреть за детьми и охранять их от воров".

Основываясь на записях В.Корсакова, О.М. Горрдецкая вычленяет пять подвидов китайской педерастии.

Первый – это приятельская, которая сопровождала китайца всю его жизнь, начиная с самых первых побуждений полового чувства.

В качестве второго подвида гомосексуализма следует выделить подростково-профессиональный, который был в Поднебесной своеобразным элитарным дорогостоящим удовольствием.

Третьим подвидом педерастии была дешевая уличная самопродажа, четвертым – самопродажа актерская.

Пятый подвид, в отличие от предыдущих проявлений китайских гомосексуальных привычек, не был связан с выездной жизнью. Это были домашние развлечения со слугами.

Мальчики, воспитываемые для публичных домов, проходили своеобразное "воспитание". "Попав в руки содержателей публичного дома мальчиков, ребенок в 5 лет подвергается особому воспитанию телесному, а затем и образованию, дабы он мог достойно выполнять свое будущее назначение, – констатировал В.Корсаков. – Подготовка продолжается до 13-14 лет, когда они пускаются уже в общее обращение. Телесная подготовка мальчиков для целей педерастии состоит в правильном и систематическом массировании заднепроходной области, а затем в постепенном расширении заднего прохода введением особых расширителей, все большей и большей толщины. Первое время эта операция для мальчика довольно болезненна; за всякое сопротивление достается не мало побоев, особенно у хозяев, жадных к наживе и пускающих мальчиков в оборот в более раннем возрасте. Но другие мастера, не столь жадные, расширяют отверстие, применяя предварительно местную анестезию. Дабы расслабить сфиктер и держать его в расслабленном состоянии". Мальчиков приучали одеваться как девочек, обучали всем ухищрениям кокетства. Часто бывали случаи, что к 14-15 годам их оскопляли. Если же молодые люди попадали в публичные дома в более позднем возрасте, то кастрацию производили позже. Мальчики в богатых публичных домах стоили довольно дорого и были доступны очень богатым китайцам. Мальчики активно "работали" пять-шесть лет, когда они еще очень молодые и пользовались популярностью, уже к 22 годам цена на них начинала падать и они поступали на содержание или поступали в публичный дом, шли в актеры, становились приказчиками или секретарями у богатых купцов или мандаринов. Мальчики, так же как и проститутки-девушки, делились на несколько категорий, в зависимости от их подготовки, внешности и манер. Для богатых публичных домов мальчикам давали приличное образование, учили пению, музыке, стихосложению и декламации стихов, рисованию, современному и древнему стилю каллиграфии (мальчики, жившие в старых японских борделях, также были хорошо обучены музыке и танцам и отличались мастерством во всех искусствах). Они знали наизусть множество китайских пословиц, афоризмов и "чэньюев", поговорок, прибауток, умели быстро и хорошо каламбурить, во время препарировать изречения Конфуция, Лаоцзы, Мэнцзы и других китайских философов. Одним словом, они вполне отвечали вкусам и интеллекту образованного китайца. Среди золотой китайской молодежи считалось большим шиком устроить обед в ресторане, пригласив своих друзей и этих "молодых господ". Владельцы многих ресторанов уже хорошо знали всех своих клиентов и заранее готовили для них необходимое число юношей "услаждающих ум". Хорошо образованные мальчики в богатых публичных домах стоили довольно дорого и были доступны только очень богатым китайцам. Были среди этой мужской когорты проституции и свои звезды, многие из них подобно девушкам капризничали, ревновали, разоряли своих любовников на дорогие подарки и безделушки. Бывали случаи, когда некоторые китайцы разорялись, удовлетворяя капризы своего "маленького друга", заменявшего им и жену и любовницу. Костюмы "мальчиков" были отличного качества с претензией на роскошь, цвет обычно преобладал розовый. Эти "маленькие друзья" вели праздный образ жизни, ездили на каретах, редко передвигаясь пешком. "Они чрезвычайно заняты всегда своею наружностью, – писал упоминавшийся В.Корсаков, – тщательно вырывают повсюду всякий волосок и особенно следят за красотою и чистотою своего заднего прохода, постоянно душатся духами и до того входят в роль женщины, что усваивают себе женскую походку, манеру держать себя, даже выражение лица и тембр голоса".

Второй сорт мальчиков был менее образован и воспитан, они использовались часто богатыми горожанами и коммерсантами. "Маленькие друзья" также любили подарки, лакомства, любили покутить.

Третий сорт мальчиков был низшей или уличной категорией, он пополнялся из всех отбросов старого общества; здесь были и бродячие дети, и нищие, они являлись рассадником сифилиса и разных заразных венерических заболеваний. Эта категория молодых людей бродила и искала себе клиентов по домам терпимости, по театрам, у цирюльников, на улицах, давая знать о своем ремесле, делая известные знаки рукою днем, а вечером издавая особого рода свист.

В обиходе у китайцев педерастия означалась несколькими символическими выражениями, наиболее распространенными из которых были "тань лу цзя " («мешать кочергой в печке») и "туцзы " («заяц»), относящееся к «молодому другу» и имеющее унизительный смысл. «Китайцы в такой степени не стыдясь, предаются этому гнусному и противоестественному пороку, – писал в своих путевых заметках Барроу, – что главные сановники государства в этом сознаются без стеснения. Каждый из них имеет всегда при себе мальчика называемого „носильщик трубки“, которым бывает обычно красивый юноша от 14 до 15 лет, замечательно роскошно одетый».

Доктор Матигнон с целью изучения, дважды посетив публичный дом мальчиков в Тяньцзине: днем и ночью, затем опубликовал свои впечатления. Он был возмущен тем, что некоторые европейцы пользуются этими домами терпимости. Мальчики, которых он увидел там, были грязны, плохо содержались и были дурно воспитаны. Входящего гостя они встречали пением какой-нибудь песни, но голоса их были неприятны. Затем они предлагали трубку табака или опиума, тотчас же садились гостю на колени, рассказывали несколько пошлых анекдотов и ожидали приглашения… В Тяньцзине из 5 мальчиков, которые были предложены, у нескольких доктор в углах губ видел сифилистические язвочки.

Мальчиков можно было получить помимо публичных домов также, как это было в древнем Риме, и в лавках цирюльников, где клиента во время бриться и стрижки окружают маленькие мальчики. Много "молодых друзей" шлялось и в театрах. Некоторые иностранцы называли театр в Китае "питательной средой для мужской проституции" (то же самое можно сказать и о Японии), имея в виду не только сцену, но и зрительный зал. Этому благоприятствовало то обстоятельство, что женские роли в китайских (и японских) театрах исполняли почти исключительно юноши, большей частью накрашенные и в женских костюмах. Актеры, с ранней юности обучаемые всем женским искусствам, составляли предмет страстных вожделений гомосексуалистов и образовывали главное ядро мужской проституции.

Эта тема нашла отражение и в китайских романах ХУП-Х1Х вв. Так в середине Х1Х столетия в Китае появился вскоре став широко известным роман Чэнь Сэня "Драгоценное зерцало прелестей любовных" ("Пинь хуа бао цзинь "). Вся книга была посвящена «любви» чиновников периода правления императора Цяньлуна к молодым актерам – исполнителям женских ролей, т.е. отражала одно из самых отвратительных явлений, бытовавших в стране издавна. Большинство реальных героев, по мнению российского литературоведа В.И.Семанова, имело реальных прототипов и иногда они были названы своими именами (наложница Юй Тяньсянь, актер Юань Баочжу). Рядом с чиновниками в «Драгоценном зерцале» действуют десять мальчиков-актеров, наделенных женскими именами. Подтверждением реальности описываемых событий в романе являются рецензии цинских критиков на эту книгу: «вульгарные дела горожан» нарисованы в «Драгоценном зерцале» гораздо правдивее, чем в других любовных сочинениях того времени, писал один из критиков; этот роман они называли «социальным романом», говорили, что он вскрывал тайны цинского двора, «разоблачал и критиковал» распутство столичной знати. «Книги о мужеложестве писались еще в эпоху Мин, – писал Чжэн Чжэньдо, – но все они были грубы и отвратительны. Тот же роман полон благородства и иносказаний». Одно время данная книга была запрещена властями.

В начале Х1Х в. в Китае появился роман "Юй цзяо ли ", который пользовался большой известностью в европейских литературных кругах благодаря «манерности» его героев и из-за того, что главный герой в конечном счете женился сразу же на обеих своих возлюбленных. Он был переведен в 1826 г. на французский язык известным французским синологом Абель-Ремюза под названием «Les deux cousines», вскоре также появились английский, голландский и немецкий переводы данного романа. В главе 14-й этого романа главный герой Су Юйбо влюбляется в красавицу Лу Мэнли, переодетую в юношу, и смятение, в которое он приходит, когда обман раскрывается, свидетельствует о природной склонности героя к педерастии.

"В театрах по коридорам, а также в ложи всегда заходят два-три мальчика, прилично одетых, которые мало-по-малу приближаются к посетителю и вступают в разговор, давая взглядами и жестами понять в то же время о своем ремесле, – замечал очевидец событий тех лет В.Корсаков. – Эти ма-льчики, которых посылает тут же находящийся содержатель. Они обычно чисты, красивы, хорошо выдержаны, прилично держат себя. Для китайца театр представляет одно из величайших удовольствий и понятным является обилие проституток-мальчиков, предлагающих здесь себя зрителям. На китайской сцене роли женщин исполняются и при том чрезвычайно естественно, молодыми мужчинами, которые в совершенстве усвоили весь женский характер, привычки, жесты, голос. Китаянке считается неприличным не только быть актрисой, но и посещать театр совместно с мужчинами. Следовательно, вся публика, зрители в театре исключительно мужчины, среди которых всегда есть любители педерастии. Среди актеров также всегда есть промышляющие и педерастией, а талантливые из них в молодом возрасте еще более высоко ценятся и за свой талант и за педерастию".

А вот еще одна похожая характеристика "питательной среды" мужской проституции в изложении иностранца. "Безбородые юноши, играющие женские роли и достигшие удивительного драматического совершенства, обязаны большей частью своих доходов не артистической деятельности, а известным личным услугам: юные жрецы Талии, живущие в предместье Вайлотшен, поблизости от театра, нередко принимают посещения своих богатых почитателей. Мало того, что сама сцена уже служит отрадой для педерастов, – места для зрителей представляют в этом отношении еще более поразительную картину: зала, партер, ложи переполнены молодыми людьми с женственной походкой, хотя и в мужском костюме, но из тончайших материй самых ярких цветов. Они переходят от одного стола к другому, здесь расточая улыбки, там – перемигиваясь с сидящими, получая от одних лакомства, от других выслушивая сомнительного достоинства шутки, пока, наконец, не усядутся за какой-нибудь стол со своими знакомыми или с людьми, которые им кажутся богатыми".

К молодым актерам, занимающимся педерастией, применялся специальный термин "сян гуй " – «молодой господин».

Кроме проституции, промышляющей педерастией, в старом Китае была развита и педерастия домовая: богатые люди держат у себя мальчиков, как личную прислугу, которые подают им чай, трубку с табаком, оказывают мелкие личные услуги. К примеру, главный герой романа "Цзинь, Пин, Мэй " Симэнь баловался и со своим слугой, который со служанками вел себя как мужчина а с господином – как женщина.

Немало гомосексуальных пар, судя по имеющимся документальным материалам, обнаруживалось также среди деятелей культуры и искусства Китая, хотя точно судить о характере из взаимоотношений в ряде случаев довольно затруднительно. Дело в том, что первоисточником здесь часто оказываются поэтические эпистолы, которые, как и вся китайская "поэзия дружбы" (стихи, посвященные мужским дружеским связям) по сюжету и лексике мало чем отличаются от любовно-лирической поэзии. Поэтому однозначное принятие таких текстов за описание гомосексуальной любви может быть ошибочным.

Была развита педерастия и среди монастырского монашества, так как в монастырях находилось много молодых учеников и послушников, особенно в монастырях монгольских. "…Вероятность существования гомосексуальной любви в среде безбрачных монахов, увы, не вызывает особых сомнений, – пишет российский исследователь О.М. Городецкая. – Человек часто бывает не в силах вытравить из себя все свои природные желания, забыть свое телесное. Факты монашеской педерастии известны, увы, не только культуре даосов или буддистов, где, кстати, возможно они были и не столь уж самоубийственным криминалом, в силу известной терпимости этих учений к плоти. Печально, что эти факты встречаются и в христианской культуре, особенно в отдаленных провинциальных монастырях".

7. Распространение опиума

Для Поднебесной основным потребляемым средством был опий, где это наркотическое средство являлось основой и двигателем всех сладострастных оргий.

Пристрастие к курению опиума повсеместно и широко распространилось в стране в Х1Х веке. Хотя опиум как медицинское средство был известен в Китае начиная с УШ в., предположительно он был завезен в Поднебесную арабскими купцами в качестве снотворного средства. Однако как наркотическое вещество опиум становится известен с ХУШ в., благодаря распространению его в период оккупации голландцами Тайваня. Первоначально в ХУШ в. курение опиума распространяется среди жителей ряда приморских провинций Южного Китая, а в конце ХУШ в. опиекурение становится серьезной общественной проблемой, существование которой начинает признаваться правительственными кругами Поднебесной. Первый императорский указ о запрещении курении опиума был издан в 1729 г. А в 1796 г., в первый год своего правления, император Юнъянь (годы правления Цзяцина) издал указ о запрещении ввоза опиума, однако это не значило, что наркотика стало ввозиться меньше. Так, в 1798 г. управляющий пароходством доносил старшему начальнику в Индии, откуда шел опиум: «все уверены в том, что комиссар морской таможни втайне поощряет эту незаконную торговлю в целях личного обогащения, поэтому он, конечно, не может активно проводить настоящее запрещение».

В 1802 г. Навигационный комитет докладывал: «хотя правительство Китая не раз издавало указы о запрещении опиума, однако, совершенно несомненно, что сбыт опиума в действительности сильно увеличился».

В 1809 г. начальник провинции Гуаньдун и Гуанси и одновременно начальник таможни Бай Лин издал строгий приказ о запрещении ввоза опиума, а в 1811 г. Навигационный комитет докладывал: «Согласно наблюдениям, приказ губернатора о запрещении опиума – всего лишь слова, записанные в официальном документе, и у него вовсе нет намерения активными мерами воспрепятствовать торговле (опиумом), ибо правительство давно уже потворствует контрабандным перевозкам, используя их в качестве удобного средства для наживы». В 1813 г. император Юнъянь приказал уголовной палате выработать положение о наказании за преступления, связанные с покупкой и потреблением опиума военными и гражданскими лицами. В указе, укоряя чиновников, Сын Неба писал: «Во всех морских таможнях, в конечном счете, есть такие (чиновники), которые в личных интересах взимают опиумные сборы в серебре, а это в итоге ведет к тому, что подлые люди занимаются барышничеством; можно ли удивляться, что приток этой отравы все больше возрастает?».

И это не было пустыми словами. В одном источнике записано, что «капитан 1 ранга Хань Чжаоцин специализировался на захвате контрабанды в личных интересах. Он договорился с иностранными судами и каждый раз, пропуская 10 тысяч ящиков опиума в страну, брал несколько сот ящиков и докладывал о них командованию морских сил, как об успешно им захваченных. Дело доходило до того, что он ввозил опиум в порт даже на военных судах флотилии и, тем не менее, получал при этом награды как за захват контрабанды. В результате он получил чин адмирала и право ношения павлиньих перьев на головном уборе, его подчиненные нажили кучу денег, а в это же время ввоз опиума дошел постепенно до 40-50 тысяч ящиков в год».

Следующий император – Мин Нин (годы правления Даогуана) также издавал строгие указы о запрете ввоза и распространения опиума, но результат был такой же.

Так, в 1822 г. императорский указ строго запрещал всем чиновникам, охраняющим морские порты, принимать какие-либо суммы и за это разрешать без пошлин ввоз контрабанды. Указ гласил: «Опиум, поникая внутрь страны, весьма сильно вредит нашим обычаям и отражается на умственных способностях людей. Все это происходит в результате того, что таможенные чиновники в портах берут взятки и допускают беспошлинную контрабандную торговлю, которая приняла большие размеры. Повелеваю (наместнику провинции Гуаньдун и Гуанси) Юань Юаню и (главному директору морской таможни в провинции Гуаньдун) Да Саню тщательно проверить сие и наказать нарушителей». В 1831 г. официальным императорским декретом были строжайше запрещены контрабандный ввоз и курение опиума частными лицами, а также посевы мака для получения опиума на территории страны.

Генерал-губернатор провинции Шэньси в докладе, поданном императору, писал: «Запрещение опиума существует уже не один день, но тот факт, что пристрастие к нему не уменьшается, а все больше возрастает, объясняется не мягкостью законов, но неэффективностью контроля, ибо иностранные корабли, нагруженные опиумом, становятся на якорь в двух местах: в Вампу и Лаованьшань в Гуаньдуне, там преступные торгаши из внутренних районов устраивают свои заведения для приема и транспортировки опиума по морю в порты провинций Фуцзянь, Чжэцзян, Цзянсу, Шаньдун, в порт Тяньцзинь, на Ляодунский полуостров, а в каждом из портов, в свою очередь, имеются специальные фирмы, занимающиеся скупкой, хранением и перепродажей опиума. Полные ящики и корзины, принадлежащие этим торговцам, отправляются на судах по внутренним рекам и в повозках по дорогам, достигая всех провинций, как на юге, так и на севере. Число таких торговцев действительно велико.

Все, кто причастен к этой контрабанде, оставляют следы своей деятельности, и их нетрудно проверить и обнаружить. Ведь заведения такого рода находятся во всех крупных городах, и обмануть людей, наблюдающих все это, нельзя. Если бы крупные чиновники во всех провинциях проверяли и руководили подчиненными им чиновниками, честно выполняли бы работу по контролю и преследованию, то разве дошло бы до того, что эту торговлю стало невозможно пресечь?».

Такой же точки зрения придерживалась и другая сторона. «Цинский двор со всеми его делами грязен и консервативен, он лишен всяких прогрессивных тенденций, – заявил в личной встрече в 1836 г. Карл Гюцлафф, немец, протестантский миссионер, тесно связанный с торговлей опиумом, ведущейся Ост-Индской компанией, английскому капитану Чарлзу Эллиоту, направленному британским правительством своим представителем в Гуандун. – При дворе только и знают, что кичатся и важничают, закрывая глаза на то, что творится во всем мире. Все видные и известные чиновники – коварные льстецы; превыше всего они ставят свои интересы и помышляют только о взятках. Значительная часть правительственных чиновников пристрастилась к опиуму, вот почему, если мы попытаемся с помощью взяток расширять пути для нашей торговли, мы почти наверняка добьемся цели».

«Опиум распространяется по внутренним областям, – говорилось в императорском указе 1829 г., – с иностранных судов его распределяют по торговым судам различных провинций, а затем развозят повсюду для продажи».

Через два года в указе 1831 г. вновь признавалось: «Повсюду в городах, селах и поселках имеются опиумные конторы». Опиум «морским путем поступает в Тяньцзинь, где большое число складов использовалось как таможни. Торговцы различных фирм из провинций Шаньси и Шэньси сбывают свои товары в Тяньцзине и затем, нагрузившись контрабандным зельем, возвращаются к себе домой».

Довольно прогрессивный деятель Х1Х в. Хуан Цзюэцзы в своем докладе императору в 1838 г. откровенно признавался: «Начиная с чиновного сословия правительственных учреждений вплоть до хозяев мастерских и лавок, актеров и слуг, а также женщин, буддийских монахов и даосских проповедников – все среди белого дня курят опиум, приобретают трубки и все принадлежности для курения опиума».

В специальной книге 1848 г. «О запрещении опиума» двух авторов Цзян Сяннаня и Хуан Цзюэцзы констатировалось: «Ныне среди столичных чиновников являются курильщиками опиума 1-2 человека из десяти, среди провинциальных чиновников – 2-3 из десяти, среди писцов и чиновников уголовной и налоговой палат – уже 5-5 из десяти, что же касается мелких чиновников, то среди них курильщиков несметное число». То есть вся страна с ее центром в Пекине была заполнена людьми, пристрастившимся к опиуму; к ним принадлежали: маньчжурская знать, знаменные маньчжурские войска, евнухи, чиновники, землевладельцы, шэньши, ученые, советники и секретари при чиновниках, торговцы, актеры, слуги, «зелено-знаменные» китайские войска, монахи, монахини, даосские проповедники, проститутки. По имеющимся данным, в 1835 г. число лиц, куривших опиум, ввезенный иностранцами, составляло свыше двух миллионов человек.

Характерно, что эта губительная страсть охватила в первую очередь верхи китайского общества – чиновничество, а также тех, кто входил в «восьми знаменную систему».

Итак, несмотря на всевозможные эдикты и указы, издаваемые китайским правительством и, казалось бы, направленные на уничтожение опиума с конца ХУШ века, и особенно с 1800 по 1850 гг., опиумокурение в Китае не только не сокращалось, но проникало все глубже в китайское общество. В 1858 г. последовали новые законоположения, имеющие целью урегулировать торговлю опиумом. С этого времени ввоз опия из Индии составлял лишь одну седьмую потребляемого в Китае опиума, а остальная часть поступала с собственных китайских плантаций.

В 1906 г. маньчжурское правительство вновь вынуждено было издать указ о запрещении торговли и курения опиума, а в 1911 г. подписало с Англией договор о запрещении торговли опиумом. В нем было сказано: «Ввоз опиума должен сокращаться пропорционально сокращению производства опиума в самом Китае (статья 1-я договора), «нужно ограничить ввоз опиума двумя портами – Шанхаем и Кантоном» (статья 3-я). То есть фактически договор ставил своей целью сократить производство опиума, конкурирующего с английским, только в самом Китае и одновременно содержал признание, что опиум можно ввозить через Шанхай и Кантон. Отсюда мы видим, что несмотря на различные разговоры и всевозможные указы о запрещении ввоза и распространения опиума он с каждым годом продолжал ввозиться все в больших масштабах.

27 декабря 1912 г. президент Китайской Республики вновь издал указ, которым с 1-го января 1913 г. курение опиума под страхом тяжких наказаний запрещалось совершенно, но это вновь не решило проблемы.

В качестве возбуждающего средства этот наркотик действовал скорее на сознание, чем на тело, вызывая у потреблявших его чувственные фантазии, но одновременно при больших дозах подавляя соответствующие физиологические функции.

Поэтому большинство борделей имело приспособления для курения опиума. В каждой комнате китайского борделя имелась трубка для курения опиума, которую приготовляет для клиента принимающая его проститутка. Перед половым сношением он несколько раз потягивал трубку, чтобы усилить эрекцию. Многие курили до наступления состояния, похожего на опьянение.

Известно, что проститутки в Бомбее предпочитали находиться не вблизи кабаков, а поближе к заведениям для курения опиума, потому что он возбуждал половое чувство сильнее, чем алкоголь. О действии опиума как афродизического средства, то есть средства, возбуждающего половое влечение, известно, что расслабляющее действие его на половые органы дает себя знать при больших и продолжительных приемах, а маленьких же дозах он, наоборот, возбуждает половое чувство. Умеренные дозы опия (от 10 до 20 трубок) оказывают следующее действие: под влиянием прямого или церебрального эротического возбуждения эрекция наступает быстрее, но – что пока еще не удостоверено ни одним автором – в то время как член находится в состоянии сильного возбуждения, нервы его, в частности нервы головки, от действия опия становятся нечувствительными. Поэтому несмотря на сильную эрекцию, извержение семени весьма затягивается и наступает лишь после продолжительного соития. Аналогичное действие наблюдается и в женских половых органах. Возбуждающее действие опия на половые органы прекращается от 15 – 20 трубок, от 25-30 – эрекции становятся несовершенными и затем прекращаются от количества трубок свыше 40, несмотря на энергичную прямую стимуляцию. Дж. Дулитл в 1867 г. опубликовал свои впечатления о наблюдениях за заядлыми курильщиками опиума. "Первым знаком разрушения является насморк. Из носа и глаз курильщика начинают течь слизистые выделения. У него появляется приступ рези в животе. Вид его становится беспокойным и жалким. Накурившись, он обычно засыпает, однако сон его не освежает. Проснувшись, он приходит в себя, если только может тотчас же получить свежую порцию опиума. Если же у него такой возможности нет, он страдает от сильных болей. У него появляется ужасный и чрезвычайно болезненный понос, характерный для курильщиков опиума, и у него пропадают силы и желание даже пошевелиться. В конце концов, мучения его становятся невыносимыми, и облегчить их может лишь все более частое обращение к наркотику. Мало кто выживает после того, как боли достигнут этой мучительной стадии".

Поскольку курильщиками опиума были, в большинстве случаев, мужчины, обычно лежавшие на матах в обществе других мужчин, это нередко приводило к установлению гомосексуальных отношений.


С созданием марионеточного государства Маньчжоу-Го наркомания распространяется по всему Северо-Востоку страны, особенно в крупных городах. В Мукдене, Харбине, Гирине буквально на каждой улице, в каждом крохотном переулке можно найти опиокурильню либо лавку, торгующую наркотиками: продают морфий, героин, кокаин. Было довольно много опиокурилен с «девочками». Во всем Северо-Востоке Китая на каждые сто человек приходилось пять курильщиков опиума.

Пу И на Токийском процессе выступая свидетелем по преступлениям Японии в Маньчжурии подробно рассказал о системе, которая позволяла японцам поставить на службу агрессии даже наркотики.


Владельцами опиокурилен либо специальных лавок по большей части являлись корейцы, среди владельцев много и японцев. Пред каждым таким заведением вывеска: «Лавка находится под японским управлением». Чуть ниже вы можете прочесть объявление: «Опиокурильня наверху сейчас открыта. Опиум хорош на вкус и стоит недорого. Пожалуйста, заходите и попробуйте». Либо другое: «Лучший персидский опиум, приготовлен специалистом. Цена – 10 центов за 1\10 таэля. Обслуживают красивые официантки». Здесь учитываются и бедные клиенты. Тем, кто не может заплатить за посещение заведения и «красивых официанток», достаточно постучать условленным образом в дверь – тотчас открывается глазок, куда гость просовывает руку с зажатыми в ней 20 центами; взамен выдается кулек с порошком морфия, кокаина или героина.

В одном из официальных докладов министерства внутренних дел Маньчжоу-Го отмечалось, что из 30 миллионов жителей более 9 миллионов – постоянные опиокурильщики: 69% всех наркоманов (то есть свыше 6 миллионов человек) – люди моложе 30 лет. За этот счет касса правительства Пу И и японского казначейства ежегодно пополнялась на 500 миллионов долларов. Это была вполне сознательная и целенаправленная политика: в начале 1933 г. еще до военных действий в провинции Жэхэ было решено для обеспечения военных расходов использовать опиумную политику; 11 апреля 1933 года японский кабинет министров принял решение, санкционирующее свободный перевоз опиума-сырца из Кореи в Маньчжурию, так как «Великой Маньчжурской Империи» катастрофически не хватало своего сырья. Производство опиума на Северо-Востоке тогда контролировалось японцами еще не полностью, наличие товара в Маньчжурии было явно недостаточным, однако это не помешало контрабандой продать за границу свыше 2 млн. лянов опиума [39].

Маньчжурским фермерам японцы настоятельно рекомендовали отказаться от посадок соевых бобов, этого «хлеба Маньчжурии», и выращивать опийный мак, из которого, помимо самого опиума, производили и морфий, и героин. Так, в провинции Жэхэ с самолетов разбрасывались листовки, в которых активно поощрялось выращивание опиумного мака.

Причем после таких рекомендаций ежегодно площади, предназначенные для посевов опиумного мака, заметно увеличивались. Году в 1936 в семи провинциях Маньчжоу-Го были заметно увеличены площади под посевы опиумного мака, возросло его производство, а затем была юридически уствновлена легальная монополия на специальную продажу опиума.

Это было даже зафиксировано в Докладе комиссии Лиги Наций от 12 июня 1937 года:

«…В трех северных провинциях Китая площади, предназначенные для посевов мака, увеличились на 17% по сравнению с 1936 годом. Предполагаемый валовой доход от правительственной продажи опиума в 1937 году на 28% выше, чем в 1936 году». Вы не могли увидеть маковых полей из окон поездов, идущих по маньчжурским железным дорогам, но если вы отъезжали чуть в сторону от центральных магистралей, ваш взгляд сразу же упирался в необозримые поля, засеянные алыми цветами.

Китайских крестьян пытались заставить увеличивать посадки мака не только с помощью приказов, но и с помощью экономических рычагов и стимулов.

«Недавно японские власти в шести уездах Северного Чахара, – говорилось в Докладе американского казначейства в Шанхае от 8 апреля 1937 года, – в качестве меры поощрения разведения мака издали обращение к крестьянам:

а) те, кто выращивает мак в нужном количестве, будут освобождены от уплаты земельного налога;

б) те, кто выращивает мак на участке больше чем 5 му, будут, кроме того, освобождены и от обязательной воинской службы;

в) те, кто выращивает мак на участке больше чем 50 му, будут, в дополнение к привилегиям, означенным в пунктах а) и б), считаться старейшинами деревни или уезда и будут занесены в списки кандидатов на общественные должности».

Крестьяне должны были продавать агентам наркотических монополий 100 таэлей опиума-сырца с каждого му посевов мака. Причем, скромные протесты Лиги наций и консульского корпуса японцы пропускали мимо ушей.

«Saturday Evening Post» 24 февраля 1934 года опубликовала статью известного американского «журналиста» Эдгара Сноу, автора нашумевшей книги «Красная звезда над Китаем»:

«Недавнее заявление Стюарта Фуллера в комиссии Лиги Наций, который по поручению президента Рузвельта выразил протест против деятельности опиумной монополии «Маньчжоу-Го», стало лишь бледным описанием наркотической опасности, исходящей с китайского Северо-Востока. Один только Харбин буквально нашпигован ласками, легально торгующими наркотиками – опиумом, морфием, героином. Лицензии приобретают, главным образом, корейцы и японцы. Но их может приобрести любой – никакой лицензии, по существу, и не требуется… Один представитель властей уверил меня, что по крайней мере 20% подданных Японии и Кореи в Маньчжоу-Го прямо связаны с торговлей наркотиками».

Несмотря на эти протесты японцы в начале 30-х годов создали специальную организацию для сбора опиума, чтобы скупать его по твердым ценам. Офис японской компании, специализирующейся на экспорте опиума в Китай, располагался в Харбине на Участковой улице. Директором был офицер японской армии, как, впрочем, и остальные служащие.

Отправка опиума по разным районам Китая осуществлялась ежедневными рейсами японских судов под вывеской «военных поставок». Суда бросали якоря в Тяньцзине, Ханькоу, Шанхае и других китайских портах. Там, где не было представителей военного командования Японии, наркотик пересылался в адрес японского консульства. Итак, японские военные суда развозили опиум по всему китайскому побережью, а военные катера речного флота – по крупнфым рекам Китая. В Дайрене (Дальнем), Мукдене, Харбине, Гирине, Тяньцзине японцы открыли крупные фабрики по производству морфия, кокаина и других наркотических веществ. Поточное производство приносило миллионы долларов в год. Так, 20 марта 1939 года американский генконсул в Мукдене отправил своему правительству Справку по поводу бюджета Маньчжоу-Го на 1939 год, где в частности говорилось: «продажа опиума все еще составляет главный денежный источник Маньчжоу-Го после таможенных доходов. В прошлом году стоимость опиума, купленного монополией для своих предпринимателей, достигла почти 33 миллионов иен; в этом году эта сумма будет равна более чем 43 миллионам иен. Каждый мужчина, женщина и каждый ребенок должны, как предполагается, истратить 3 иены из своего небольшого денежного заработка на опиум».

В докладе Лиги наций о наркотиках, где сравнивалось положение вещей до и после японского вторжения в Маньчжурию, было засвидетельствовано, что в результате целенаправленной политики Японии эта обширнейшая территория превращается в источник наркотической угрозы для всего человечества. Именно со времен японской оккупации Маньчжурии складывается разветвленная мировая сеть наркомафии. Япония отнюдь не ограничивала свою торговлю наркотиками только Маньчжурией и Китаем; значительные их количества стали продаваться на Северном и Южном американском континентах, на Филиппинах, Яве, Суматре, и Борнео, в Малайзии, Австралии и Новой Зеландии.

В 1942 г. японский «Совет возрождения Азии» провел «Конференцию по производству и потреблению опиума в Китае», принявшую решение, по которому пограничные районы Маньчжоу-Го и Монголии должны были удовлетворять потребности в опиуме «Сферы взаимного процветания Великой Восточной Азии». На основании данного решения площадь выращивания опиумного мака в Маньчжоу-Го увеличилась до 3000 га. К моменту краха Маньчжоу-Го было произведено около 300 лянов опиума. Для сравнения можно привести две цифры: так, прибыли от продажи опиума в 1938 г. составили одну шестую часть всех доходов Маньчжоу-Го, в 1944 г. прибыли от продажи опиума уже увеличились до 300 млн. юаней, то есть в сто раз больше, чем в начальный период существования Маньчжоу-Го. Поступления от опиума были одним из главных финансовых источников, направляемых на военные расходы Японии и ведение ею агрессивной войны.

Характерно, что провоцируя в других нациях страсть к наркотикам, японские власти строго запрещали самим «Сыновьям Богов» употреблять наркотические средства. В самой Японии вы не нашли бы опиокурилен. В Маньчжурии же японец, замеченный в посещениях в пристрастии к курению опиума,– скорее всего получил бы за это не менее пяти лет тюрьмы.

В небольшой брошюре, которую японское военное командование вручало каждому своему солдату, служащему в Маньчжурии, в частности, говорилось: «Параграф 15: Употребление наркотиков – недопустимое занятие для представителя высшей нации. Наркоман недостоин называться японцем, носить военную форму нашей армии и почитать нашего божественного Императора. Только низшие расы, такие как китайцы, европейцы или восточные индейцы, занимаются употреблением наркотиков. Вот почему они самой судьбой назначены стать нашими слугами, а потом и постепенно исчезнуть с лица земли».

Однако даже подобные строгие приказы для «высшей расы» мира не всегда были действенными. Соблазн был велик, запретный плод сладок и чересчур доступен, поэтому не становились исключением и японские армейские офицеры. Ситуация становилась настолько серьезной, что встревоженный генерал Муто, тогдашний Главнокомандующий Квантунской армии и первый «Чрезвычайный посол Японии в Маньчжоу-Го», направил 3 мая 1933 года циркулярное письмо шефу разведывательной службы следующего содержания: «До Высшего командования дошли сведения о том, что многие японские офицеры посещают игорные дома и, что еще хуже, заведения для курения опиума. Они пристрастились к наркотикам. Главнокомандующий обращает ваше внимание на эти факты и напоминает, что одной из обязанностей разведки является контроль за частной жизнью офицеров, особенно молодых, и немедленное информирование командования о любом их поступке, дискредитирующем Императорскую армию».

8. Синьхайская революция и установление республики

Во время правления цинской династии Китай превратился в полуколонию империалистических держав. Куцые реформы, которые стало проводить правительство в первом десятилетии ХХ в., уже не могли спасти маньчжурскую империю. Они даже ускорили ее падение.

Одним из центров подготовки антиманьчжурских выступлений был центральный город провинции Хубэй – Учан. Там действовали две революционные организации – так называемое Литературное общество и Союз общего прогресса. Членами революционных организаций состояли несколько тысяч солдат и младших офицеров из частей «новой армии» в провинции Хубэй. Восстание было назначено на октябрь 1911 г., сначала на 6-е, потом на 16 число. Но за неделю до последнего срока, 9 октября, на территории русской концессии в Ханькоу в конспиративной квартире революционеров произошел взрыв, привлекший внимание полиции. Она захватила на квартире списки заговорщиков, тут же начались аресты и казни, революционерам грозил разгром.

10 октября хугуанский наместник Жуй Чэн отправил в императорскую канцелярию, военное министерство и Генеральный штаб депешу с сообщением, ч то в Учане и Ханькоу революционеры готовили восстание, но полиция и войска нанесли им упредительный удар, раскрыв «гнезда бандитов» и арестовав 32 мятежника, три из которых будут казнены. Наместник заверял цинское правительство в том, что в Учане и Ханькоу «наведен порядок и население не испытывает беспокойства волнения».

На следующий день Цины издали указ, в котором говорилось, что Жуй Чэн предотвратил «беду в самом зародыше» и что военные и гражданские чиновники Учана проявили мужество и заслуживают поощрения. Императорский указ требовал от хубэйский властей «выследить и схватить всех бандитов, избежавших ареста, и предать их суду» [40].

Поиски заговорщиков в воинских частях усилили волнения среди солдат. Вечером 10 октября в казарме произошло столкновение между двумя солдатами и командиром взвода, послужившее сигналом к восстанию.

Итак, 10 октября 1911 г. в Учане вспыхнуло восстание, явившееся началом Синьхайской революции (по старому традиционному китайскому календарю 1911 год назывался «годом Синьхай»).

11 октября Цины получают от Жуй Чэна совершенно противоположную телеграмму с плохими вестями из провинции. Наместник горестно сообщал, что революционеры захватили Учан и что ему удалось спастись, лишь укрывшись на канонерской лодке, стоявшей на Янцзы. Он просил императорский двор прислать в Хубэй «отборные войска для подавления мятежа».

12 октября 1911 г. последовал императорский указ, показавший полную растерянность маньчжурских властей: «Мы были искренне изумлены и поражены. Войска и революционеры давно сговорились между собой, чтобы сообща произвести беспорядки. Между тем Жуй Чэн заблаговременно не принял никаких мер и дал таким образом революционерам возможность овладеть главным городом провинции» [41].

В свержении маньчжурской власти 10-12 октября в Ухане участвовали 2-3 тыс. солдат, сержантов и младших офицеров.

Учанские революционеры также как и другие последователи Сунь Ятсена, были убеждены в том, что антиманьчжурская революция должна объединить всех китайцев, вне зависимости от их политических взглядов.

Маньчжурские власти бежали, из тюрем были освобождены сторонники революции. Демократически настроенные офицеры, пытавшиеся руководить восстанием, оказались не в состоянии овладеть ситуацией. У них не было опыта легальной политической деятельности и отсутствовали соответствующие политические структуры. Поэтому они вынуждены были обратиться к либерально-конституционным деятелям. Те имели свою легальную организацию – провинциальное совещательное собрание во главе с Тан Хуалуном. Последний получил хорошее классическое образование (имел научную степень цзиньши), которое дополнено было изучением юридических наук в Японии. Он успешно служил в бюрократическом аппарате Поднебесной, поэтому обладал политическим опытом. Он и его сторонники разочаровались в возможностях реформирования деспотического режима и это подтолкнуло их к революционерам.

Уже 11 октября в Учане либералами было принято решение, по которому Китай провозглашался республикой – государством, принадлежащим пяти народностям: китайцам, маньчжурам, монголам, «мусульманам» и тибетцам; отменялся счет по годам правления маньчжурских императоров, третий год правления императора Сюаньтуна (1911 г.) переименовывался в 4609 год Хуанди (мифический родоначальник китайского народа), было издано воззвание о «карательной экспедиции» против маньчжурского правительства, все провинции призывались к восстанию; создавалось военное правительство провинции Хубэй. Иностранным консулам в Ханькоу было сообщено, что интересы и особые права иностранных держав в Китае будут уважаться.

В знак освобождения от маньчжурского ига все участники революционных выступлений срезали свои косы, в течение всего маньчжурского господства служившие зловещим символом унизительного подчинения китайцев маньчжурам.

На призыв хубэйских революционеров к свержению маньчжурского деспотизма откликнулся весь Китай. В течение ближайших двух месяцев власть маньчжуров была свергнута в 15 провинциях. К декабрю цинская власть фактически сохранилась только в тех северных провинциях – Чжили, Хэнань и Ганьсу. Начались волнения на национальных окраинах Китая – в Тибете, Синьцзяне, Внешней Монголии.

В первые дни после победоносного восстания и свержения маньчжурско-цинской власти в Ухане иностранные консулы в Ханькоу занимали выжидательную позицию. Лишь 18 октября 1911 г. после получения соответствующих указаний от своих правительств консульский корпус в Ханькоу, ссылаясь на «принципы международного права», опубликовал заявление о невмешательстве держав в гражданскую войну в Китае и соблюдении ими «строгого нейтралитета».

Поскольку революция началась на юге страны в провинции, это наложило на нее определенный отпечаток. Прежде всего, она сразу же вылилась в гражданскую войну, в ожесточенную схватку между двумя враждебными лагерями, территориально четко разграниченными. Гражданская война выдвинула армию, как с той, так и с другой стороны, на первое место в революции, превратила ее в решающий фактор политической борьбы 1911-1913 гг.

Цинский двор, как мы уже видели, был застигнут врасплох учанским восстанием и размахом революционного движения. Маньчжуры оказались не в состоянии контролировать ситуацию в стране. За помощью двор обратился к известному, но уже опальному китайскому сановнику Юань Шикаю, игравшему большую политическую роль в Китае в конце Х1Х – начале ХХ в., хорошо известному западным державам. 27 октября 1911 г. он назначается главнокомандующим карательными войсками, а 2 ноября ему дают пост премьер-министра.

Кандидатура Юань Шикая на высокий государственный пост была предложена США. Как только победило восстание в Учане, американский посланник в Пекине Кальхун посетил великого князя регента Чуня, отца Пу И, и предложил ему призвать Юань Шикая к власти в качестве «советника и исполнителя –власти богдыхана». Инициативу США сразу же поддержала Англия, экономические интересы которой были связаны преимущественно с южными и центральными районами Китая, охваченными революционным движением. Британский посланник в Китае Джордан в конце октября 1911 г. писал министру иностранных дел Англии Э. Грэю: «Никто лучше Юань Шикая не сможет сыграть роль посредника между китайским народом, надежным представителем которого он является, и маньчжурской монархией, которой он и его семья служили в течение нескольких поколений» [42] В своем ответе Грэй сообщал, что английское правительство к Юань Шикаю относиться «весьма дружественно и с уважением».

Однако Юань Шикай не торопиться в столицу, не спешит приступить к исполнению новых обязанностей, выжидая развития военно-политической ситуации, результатов наступления правительственных войск. Преданные правительству войска под командованием генерала Фэн Гочжана начали наступление на Ухань и после тяжелых воев 2 ноября заняли Ханькоу, а 27 ноября 1911 г. – Ханьян, остановившись перед героическими защитниками Учана. Но это была последняя победа правительственных войск. В то же время революционные войска в Восточном Китае предприняли ответное наступление и 2 декабря заняли Нанкин.

В разгар этих боев Юань Шикай 13 ноября приезжает в Пекин и приступает к исполнению своих обязанностей главы правительства. В условиях полного политического бессилия малолетнего императора Пу И, его регентов и всего его маньчжурского окружения Юань Шикай оказывается хозяином положения в Пекине, сосредоточивает в своих руках всю реальную власть.

В это время опасаясь за свою жизнь маньчжурская знать бежит из Пекина в Маньчжурию, занявшую нейтральную позицию в борьбе Цинов с революционерами, к началу ноября туда выезжает более 250 тыс. человек.

Юань Шикай первым делом стал наводить порядок в Пекине, взяв под охрану важнейшие объекты города и введя патрулирование улиц.

Новый премьер сразу же нанес ряд визитов: регенту Чуню, вдовствующей императрице Лун Юй, посетил посланников великих держав. Российскому посланнику И.Я.Коростовцу он признался, что готов помочь цинскому правительству, но задача трудная, ибо революция охватила три четверти Китая, «подавление мятежа вооруженной силой может затянуться, и посему нужно искать компромисса с восставшими путем удовлетворения их разумных требований». Республиканский строй в Китае, добавил премьер, является утопией, стране больше подходит конституционная монархия, а потому он будет опираться «на умеренные элементы» [43].

Большое значение для укрепления его позиций имела и политическая поддержка великих держав, которые видели в Юань Шикае политического гаранта своих интересов.

Как опытный политик, Юань Шикай видел обреченность маньчжурской династии и это подогревало его честолюбивые и далеко идущие планы. Уже в середине ноября он через британского посланника зондирует позиции держав в отношении планов провозглашения его императором. Одновременно в переговорах с лидерами революционеров он обсуждает возможность своего выдвижения на пост временного президента.

Представители банковского консорциума США, Англии, Франции и Германии также рекомендовали маньчжурскому двору передать власть в руки «сильного человека».

Несколько иной была позиция Японии и царской России. Вначале японское правительство не прочь было поддержать антиправительственное движение, рассчитывая ослабить Китай, вызвать междоусобную борьбу, потеснить английских и иных конкурентов в Центральном и Южном Китае и усилить там свое влияние. Но оно не предполагало, что революция может принять такие широкие размеры и поставить под угрозу само существование монархии. Поэтому Япония поставила перед Англией и Россией вопрос о необходимости военной интервенции в Китае с целью удержать на троне цинскую династию. Однако ни Россия, ни Англия не поддержали предложений Японии. Тогда японское правительство также стало делать ставку на Юань Шикая. 23 декабря 1911 г. японский посланник в Китае заявил Юань Шикаю, что Япония ни при каких условиях не признает южное республиканское правительство.

Царская Россия не была заинтересована в усилении пекинского юаньшикаевского правительства и даже пыталась установить возможно дружеские отношения с южными республиканскими властями. Такая позиция царского правительства объяснялась тем, что гражданская война в районах, не входящих в сферу влияния России, была ему на руку, ибо она отвлекала внимание цинского двора от Маньчжурии и Монголии, где русское правительство добивалось для себя новых прав и привилегий. Однако не желая обострять свои отношения со странами Антанты – Англией и Францией, царская Россия принимала участие во всех коллективных мероприятиях этих держав, направленных на удушение революции и поддержку Юань Шикая. «Для нас, – писал российский посланник в Пекине И.Я.Коростовец, – невозможно идти явно против стремлений дружественных нам Франции и Англии. С коими нас связывает целый ряд вопросов первостепенной важности» [44].

Выдвинув Юань Шикая на пост премьер-министра, державы оказывали всяческое содействие в укреплении его положения в стране. Известно, что Цины боялись Юань Шикая и пытались вначале контролировать его деятельность. Иностранные дипломаты помогли Юань Шикаю освободиться от контроля маньчжурского двора, и в первую очередь отца Пу И великого князя – регента Чуня. 23 ноября 1911 г. в Пекине состоялось заседание дипломатического корпуса, на котором было одобрено предложение американского посланника «о желании обезопасить положение Юань Шикая и дать ему возможность действовать». Заручившись поддержкой держав, Юань Шикай 6 декабря заставил великого князя-регента отречься от власти в пользу императрицы Лун Юй.


О событиях в Учане Сунь Ятсен узнал в США из газет 12 октября и принял решение вернуться в Китай, но не кратчайшим путем, а через Европу, надеясь получить в столицах европейских государств политическую и материальную поддержку революции. Через Лондон и Париж он 21 декабря прибыл в Гонконг, а 15 декабря был торжественно встречен в Шанхае. На следующий день на совещании Объединенного союза Сунь Ятсен был выдвинут на пост временного президента Китайской республики.

29 декабря делегаты 17 провинций, собравшиеся в Нанкине, избрали Сунь Ятсена временным президентом Китайской Республики (против голосовал только представитель Чжэцзяна). Однако собрание обратилось к Сунь Ятсену с просьбой после выборов послать телеграмму Юань Шикаю и заверить его что, как только переговоры между Севером и Югом будут закончены, он, Сунь Ятсен, уйдет в отставку.

1 января 1912 г. Сунь Ятсен прибыл из Шанхая в Нанкин, вступив в должность временного президента. 3 января нанкинское собрание делегатов избрало Ли Юаньхуна вице-президентом. В тот же день Сунь Ятсен опубликовал список временного республиканского правительства Китайской республики. Правительство было коалиционным и состояло из революционеров и старых бюрократов маньчжурской школы, примкнувших к революции в самом ее начале.

За короткое время своего пребывания у власти правительство Сунь Ятсена провело ряд прогрессивных мероприятий: запретило курение опиума, бинтование ног девочкам, физические пытки арестованных, вывоз китайских рабочих за границу. Был учрежден новый пятицветный государственный флаг.

10 марта 1912 г. была принята, а на следущий день обнародована президентом временная конституция Китайской республики, готовившаяся под руководством Сунь Ятсена. Она провозглашала свободу личности, слова, печати, собраний, организаций, равноправие всех граждан «независимо от расы, класса и религии», право частной собственности и свободу предпринимательства. Конституция провозглашала также разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную. В течение десяти месяцев должен был быть избран постоянно действующий парламент, функции которого временно осуществляло Национальное собрание, составленное из сената в Нанкине и совещательной палаты в Пекине. Верховное командование вооруженными силами принадлежало временному президенту.

На совещании, проходившем 17 и 18 января, маньчжурские князья выступили против отречения династии. 19 января совещание продолжилось, но уже с участием министров юаньшикаевского правительства. Министр внутренних дел внес предложение: одновременно ликвидировать правительства в Пекине и Нанкине и учредить временное объединенное правительство в Тяньцзине. Маньчжурские князья отклонили его.

26 января 1912 г. революционерами из «Республиканского союза» был убит в Пекине генерал Лян Би – руководитель группировки «Цзуншэан» («Партия предков»), состоявшей из наиболее упорных защитников цинской династии. Убийство Лян Би напугало маньчжурских князей и сановников. Некоторые из них в спешке стали покидать Пекин и уезжать в Тяньцзинь, Циндао и другие города, где имелись иностранные концессии. 27 января те же 42 генерала Северной армии, ставленники Юань Шикая, отбросив свою недавнюю клятву верности Цинам, потребовали установления в стране республиканского строя.

5 февраля Нанкинское собрание приняло одобренный Юань Шикаем проект «Условий отречения цинской династии»: император получал ежегодное содержание 4 млн. юаней [45]; имущество императора и князей охранялось законами республики; титулы императора и князей оставались без изменения и признавались республикой; члены императорской семьи пользовались правами, одинаковыми с гражданами республики. Юань Шикай вручил эти условия маньчжурскогому двору, которому не оставалось ничего иного, как принять их.

12 февраля 1912 г. маньчжурский император Пу И отрекся от престола. Его последний указ предписывал Юань Шикаю сформировать временное республиканское правительство.

«Необходимо, чтобы Юань Шикай, облеченный полномочиями, организовал временное республиканское правительство, – говорилось в нем, – и обсудил совместно с республиканской армией тот способ действий, при коем население могло бы наслаждаться спокойствием и миром на благо Великой Китайской республики».

12 февраля 1912 г. спустя три дня после отказа императрицы Лун Юй от регентства, временным президентом республики, как было заранее условлено, вместо Сунь Ятсена был избран Юань Шикай.

14 февраля члены Национального собрания единогласно приняли отставку Сунь Ятсена, а 15 февраля избрали Юань Шикая временным президентом Китайской республики. Обращаясь к Юань Шикаю, они писали: «Вы избраны временным президентом Китайской Республики. В истории всего мира только один человек удостоился быть избранным президентом единогласно – это Вашингтон. Все мы глубоко счастливы, что именно Вы явились вторым Вашингтоном для всего мира и первым Вашингтоном для Китайской Республики».

В тот же день в ознаменование исторической победы китайского народа было организовано торжественное шествие к могиле основателя минской династии Чжу Юаньчжана. Шествие возглавил Сунь Ятсен.

В конце марта в Нанкин приезжает Тан Шаои, вступивший к этому времени в Объединенный союз, в качестве назначенного Юань Шикаем премьер-министра и начинает формировать новое правительство. Состав сформированного правительства по существу носил коалиционный характер, отражая реальное соотношение сил. На ключевые посты военного министерства и министерства финансов Юань Шикай назначил близких ему Дуань Цижуя и Сюн Силина. После формирования нового республиканского правительства Сунь Ятсен полагает свою миссию временного главы государства завершенной, 1 апреля выступает перед Национальным собранием с заявлением об отставке, а 3 апреля уезжает в Шанхай. Завершается решающий этап революции – этап свержения маньчжурского деспотизма и утверждения республиканского строя. Завершается он историческим компромиссом, инициаторами которого были Юань Шикай и Сунь Ятсен, компромиссом, который позволил по сути дела избежать кровопролития гражданской войны и прямого вмешательства иностранных держав, способных привести к распаду страны. Начинается новый этап политической жизни Китая, связанный с попытками утвердить парламентские формы управления страной и стремлением Юань Шикая к авторитарному правлению.

Много позднее Сунь Ятсен писал: «Я отказался от поста в пользу Юань Шикая, так как мои друзья, которым я полностью доверял и которые обладали более точными знаниями китайских внутренних отношения, чем я, убеждали меня, что Юань Шикай способен объединить страну и обеспечить устойчивость Республики, располагая доверием со стороны иностранных держав. Мои друзья теперь признают, что моя отставка была большой политической ошибкой, имевшей в точности такие же политические последствия, которые имели бы место в России, если бы на смену Ленину в Москве пришел Колчак, или Юденич, или Врангель».

Буржуазные революционеры, представлявшие промышленно более развитые по сравнению с Северным Китаем провинции Восточного, Южного и Центрального Китая, рассчитывали, что им удастся обеспечить себе большинство мест в будущем парламенте, избранном на основе принятой в Нанкине временной конституции, и таким путем ограничить власть Юань Шикая и стоящих за ним феодально-помещичьих и компрадорско-бюрократических сил. Однако из этой попытки парламентским путем, без привлечения народных масс к борьбе, ограничить силы реакции ничего не вышло; получив от империалистических держав крупный заем на подавление революции, Юань Шикай перешел в наступление, расправился с деятелями парламентской «национальной партии» («гоминьдан»), созданной 25 августа 1912 г. после роспуска «Объединенного союза», и затопил в крови разрозненные революционные выступления мелкой буржуазии, солдатских и крестьянских масс в июле-сентябре 1913 г., вошедшие в историю Китая под названием «Второй революции». В стране была установлена военная диктатура Юань Шикая и взращенной им еще при цинском режиме группировки бэйяньских (северных) милитаристов. Сунь Ятсен и другие деятели революционного крыла китайской буржуазии были вынуждены эмигрировать за границу.


«Впервые я увидел иностранцев, когда императрица Лун Юй в последний раз принимала жен иностранных посланников, – вспоминал Пу И.– Меня поразил внешний облик этих иностранок, их одежда и особенно их глаза и волосы разных цветов и оттенков. Они казались мне уродливыми и страшными. Тогда я еще не видел иностранцев-мужчин. Первое представление о них сложилось у меня по иллюстрированным журналам: у всех над верхней губой были видны усики, на брюках – безукоризненно прямая складка, в руках – трость. Евнухи говорили, что усы у иностранцев настолько жесткие, что на концах их можно повесить фонарь, а их ноги настолько прямые, что в год восстания ихэтуаней один из сановников даже предложил императрице Цыси новый способ ведения войны с ними: достаточно лишь свалить иностранцев бамбуковыми шестами, и они уже больше не смогут подняться. Трость в руке иностранца называли «палкой цивилизации», которая служила для того, чтобы бить людей» [46].

9. Исход из Запретного города

К 1924 г. обострилась борьба между милитаристскими группировками на Северном фронте.

6 октября войска Чжан Цзолиня начали наступление против главных сил У Пэйфу. В ходе многодневных боев под Шанхайгуанем чжилийцы потерпели сокрушительное поражение. Одной из главных причин были измена Фэн Юйсяна, оголившего фронт в Жэхэ, что дало возможность Чжан Цзолиню сосредоточить мощную группировку войск под Шаньхайгуанем.

Фэн Юйсян примкнул в 1920 г. к У Пэйфу и сделал быструю карьеру: стал командиром дивизии, затем генерал-губернатором Шэньси, а после первой чжили-фэнтяньской войны, генерал-губернатором Хэнани. Вскоре, однако, между ним и У Пэйфу возникли трения, в результате чего Фэн Юйсян лишился Хэнани и вместе со своим 30-тысячным войском был переведен в –Пекин на малодоходный пост генерал-инспектора армии. В 1923 г. он сыграл видную роль в изгнании президента Ли Юаньхуна и помог Цао Куню занять освободившийся президентский пост, примкнув к группе фрондирующих генералов чжилийской клики. Победа У Пэйфу над Чжан Цзолинем в надвигающейся второй чжили-фэнтяньской войне не сулила Фэн Юйсяну ничего хорошего, и это побудило его вступить в сговор с фэнтяньцами.

В политическом отношении Фэн Юйсян принадлежал к малочисленной группе милитаристов-реформаторов консервативного толка, выступавших под расплывчатым лозунгом «спасения страны и народа» за техническую модернизацию страны. Восстановление ее независимости и сохранение традиционной социальной структуры, очищенной от наиболее архаичных черт. Приверженность Фэн Юйсяна традиционным нормам конфуцианской этики сопровождалась широким использованием им христианской морали для укрепления дисциплины среди солдат и «улучшения нравов» населения. Большинство солдат и почти все офицеры армии Фэн Юйсяна обращались в христианскую веру, благодаря чему тот приобрел прозвище «христианского генерала». В начале 1924 г. он женился на либерально настроенной воспитаннице американских миссионеров Ли Дэцюань, принявшей активное участие в политической деятельности мужа и впоследствии включенной в состав правительства КНР. Консервативный национализм Фэн Юйсяна проявился, в частности, в таком факте: в его казармах были развешаны карты Китая в границах начала Х1Х в., на которых кроваво-красным цветом были закрашены так называемые утраченные территории, включавшие и некоторые районы СССР. Временами Фэн Юйсян выступал с открытыми антиимпериалистическими заявлениями. Но это был (свойственный и другим китайским милитаристам) своего рода «избирательный» антиимпериализм, объяснявшийся зависимостью милитаристов от иностарнной подждержки, откуда бы она не исходила. Поскольку в начале 20-х годов Фэн Юйсян ыходил в чжилийскую клику, придерживающуюся англо-американской ориентации, в его частях велась антияпонская пропаганда, но после разрыва с У Пэйфу и заключения союза с Чжан Цзолинем острие антиимпериалистических выступлений Фэн Юйсяна было повернуто против Англии. Он же поддерживал связь с представителем Сунь Ятсена в Пекине Сюй Цянем.

В заговор Фэн Юйсяна против У Пэйфу и Цао Куня были вовлечены командир одной из частей 2-й полевой армии чжилийцев генерал Ху Цзигнъи и заместитель начальника пекинского гарнизона генерал Сунь Юэ (ранее были связаны с гоминьданом). Заговор финансировался японцами через аньфуистского деятеля Хуан Фу, а также через майора Мацумуру, после победы заговорщиков ставшего личным советников Фэн Юйсяна. Одним из условий японской поддержки Фэн Юйсяна, принятой им, была передача власти после переворота в Пекине аньфуистским политикам во главе с маршалом Дуань Цижуем. Одновременно Фэн Юйсян договорился о координации действий с Чжан Цзолинем.

Получив известие о критическом положении У Пэйфу под Шаньхайгуанем, Фэн Юйсян 20 октября 1924 г. двинул основные силы из Губэйкоу на Пекин, одной бригаде приказал перерезать Пекин-ханькоускую железную дорогу в Чансиньдяне, а частям Ху Цзинъи перерезать Пекин-Фэнтяньскую железную дорогу в тылу У Пэйфу. Северные ворота столицы по приказу Сунь Юэ были открыты войскам Фэн Юйсяна, занявшим к утру 23 октября весь город. Был окружен дворец президента, блокированы подступы к посольскому кварталу – традиционному прибежищу побежденных.

Когда весть о перевороте достигла дворца Пу И и его окружение стали волноваться. Еще были свежи в памяти императора события, когда Фэн Юйсян присоединился в армии защиты республики. Если бы не милитарист Дуань Цижуй, который срочно вывел отряды Фэн Юйсяна из Пекина, последний наверняка ворвался бы в запретный город. После прихода Дуань Цижуя к власти Фэн Юйсян и некоторые другие генералы посылали телеграммы с требованием изгнать малый императорский двор из Запретного города.

После захвата столицы дворцовая охрана была обезоружена национальной армией Фэн Юйсяна и выведена из Пекина. Солдаты национальной армии заняли их казармы и посты около ворот Шэньумэнь. Памятуя о прошлых событиях с требованиями изгнать императора из Запретного города переворот Фэн Юйсяна воспринимался в Запретном городе, учитывая также перемещение дворцовой охраны, как дурное предзнаменование.

Пу И из императорского сада Запретного города с опаской наблюдал в бинокль за горой Цзиншань, находившейся рядом с дорцом, и видел, что она кишела солдатами, одетыми в форму, отличную от одежды дворцовой охраны. Хотя в поведении этих солдат не было ничего необычного, однако никто в запретном городе не был спокоен.

5 ноября 1924 г. Пу И встал довольно рано. В ожидании супруги он подошел к фортепьяно, сел на табурет стал наигрывать какую-то бодренькую мелодию. Он прервал свое музыцирование, чтобы выпить чашечку ароматного жасминного чая. Пришла его жена Вань Жун и присоединилась к чайной церемонии. После чая они ели фрукты и о чем-то болтали. Неожиданно императору доложили, что просят его аудиенции старшие сановники из департамента внутренних дел двора Шао Ин, Бао Си и тесть Пу И – Жунбань. Император сообразил, что, видимо, произошло что-то чрезвычайное, они не могли бы просто так придти так рано. Он приказал звать нежданных гостей. В комнату, запыхавшись ворвались крайне взволнованные сановники. Шао Ин держал в руке какую-то бумагу.

– Ваше величество, ваше величество… – говорил он задыхаясь скороговоркой. – Фэн Юйсян прислал войска! Они приказали нам выселиться из дворца в течение трех часов. Еще пришел Ли Шицэн – преемник Ли Хунцзао, говорит, что республика намерена аннулировать «Льготные условия». Они хотят получить Вашу подпись об этом…

– Пу И вскочил, надкусанное яблоко полетело на пол. Выхватив бумагу из его рук, он прочел:


«По указу президента Лу Чжунлинь и Чжан Би посланы для согласования с цинским двором вопроса о пересмотре «Льготных условий».

5 ноября, тринадцатый год Китайской республики

Исполняющий обязанности премьер-министра

Хуан Фу.


Одновременно был предложен проект пересмотренных «Льготных условий для цинского двора». В нем говорилось:

Поскольку император великой цинской династии желает глубоко проникнцутся духом республики пяти национальностей и не намерен поддерживать какую-либо систему, несовместимую с республикой, «Льготные условия для цинского двора» пересмотрены следующим образом:

1. Императорский титул императора великих Цинов Сюаньтуна отныне упраздняется навечно. Отныне император пользуется теми же законными правами, что и все граждане Китайской республики.

2. С момента пересмотра «Льготных условий» правительство республики будет ежегодно выплачивать на нужды цинского дома 500 тысяч юаней и специально выделит 2 миллиона юаней на организацию Пекинской фабрики для бедных, куда будут приниматься преимущественно маньчжуры.

3. Согласно третьему пункту «Льготных условий» цинский двор сегодня покинет дворец. Он свободен выбрать себе место резиденции, и правительство республики будет продолжать нести ответственность за его охрану.

4. Жертвоприношения в храмах предков и гробницах цинского дома будут сохранены навечно, и республика выделит стражу для их охраны.

Цинский дом сохранит свое частное имущество, которое станет пользоваться специальной охраной правительства республики. Вся общественная собственность будет принадлежать республике» [47].

Переговорив с императором, сановники ушли.

– Это невозможно! А как же быть с моим имуществом? Как быть с императорскими наложницами? – метался по комнате Пу И.

– Позвоните Джонстону!

– Телефонные провода перерезаны! – последовал ответ.

– Пошлите за его высочеством! Я давно говорил, что что-нибудь случится! А вы ни за что меня не выпускали! Позовите его высочество!

– Мы не можем выйти, – сказал Бао Си. – Ворота охраняются, и никого не выпускают.

– Этот Фэн Юйсян вознамерился выгнать меня из Запретного города…

Воскликнул Пу И, рассказывая об услышанном и прочитанном императрице. Он был в полной растерянности, и следа не осталось от его обычной невозмутимости, которую он считал признаком хорошего тона.

– Не стоит так волноваться, ваше величество – успокаивала мужа Вань Жун внешне сохраняя свою обычную спокойную манеру.

– В случае, если мы откажемся добровольно покинуть Запретный город, они будут стрелять по нему из пушек, что установлены напротив, на горе Цзиншань… Бунтовщики! – Пу И был вне себя от негодования.

Затем Пу И обратившись к евнуху приказал, чтобы тот немедленно отправился во дворец Чанчуньгун и сказал Вэнь Сю, чтобы она собрала что есть ценного и пришла побыстрее сюда.

Шао Ин отправился на переговоры с Лу Чжунлинем и в результате этого была получена отсрочка еще на час до трех часов дня. После полудня удалось добиться разрешения войти во дворец отцу Пу И и двум его наставникам. Не пропустили только англичанина Джонстона, и он остался ждать снаружи.

Когда отец императора вошел в ворота дворца, сын спросил его – как же быть?! Отец остановился точно завороженный. Губы его долго шевелились, и наконец, он с трудом выдавил из себя: – Я… я подчиняюсь указу. –

Вскоре императорский двор облетела ошеломляющая новость: император дал согласие покинуть Запретный город. Теперь оставалось только побыстрее собрать и уложить вещи, а то срок ультиматума истечет и нагрянут войска. Разнеслась весть, что император уже здал свою печать Лу Чжунлиню. Дворец напоминал растревоженный улей. Когда евнух доложил императрице Вань Жун о последних новостях, та неожиданно разразилась слезами, вслед за ней в плач пустились фрейлины. Все казались очень беспомощными, не знали, что предпринять.

«Его Величество император приказал всем выходить через ворота Шуньчжэньмэнь», – доложил старший евнух отдела докладов. Кажется это был последний приказ, отданный самолично Пу И. Решено было взять с собой только самое необходимое.

И вот раздался трубный глас: «Всем выходить!». Он отдавался горестным эхом в стенах Запретного города, усугубив атмосферу безысходности и страха.

Евнух обслуживающий императрицу, краем глаза взглянул на нее и тихо произнес:

– Ваше величество, пора…

Вань Жун шла впереди, возглавляя группу челяди. Все были нагружены узлами, баулами, чемоданами. В восточном крыле сада Юйхуаюань остановились подождать Пу И. Вскоре и он подошел со свитой, которая состояла из нескольких приближенных. С ним была также наложница Вэнь Сю, отец Вань Жун. Заметно выделалась фигура отца Пу И, регента Цзай Фэна. Он был одеть в парадную форму, которую обычно надевал во время аудиенций, на голове его красовался клобук, украшенный драгоценными камнями и тремя длинными павлиньими перьями «хуалин » [48]. В то время как отдельные группы обитателей Запретного города, слившись в один поток, подходили к воротам Шуньчжэньмэнь, Цзай Фэн остановился, обернувшись в сторону горы Цзиншань и произнес: «Конец Цинской империи! Конец! Теперь это уже ни к чему!» Он сорвал с головы высокий клобук и с силой бросил его к подножию искусственно горки. Это не укрылось от глаз Пу И, императрицы и наложницы, но никто не произнес ни слова. Все, как ни в чем не бывало, продолжали путь. Впереди показались ворота Шуньчжэньмэнь. В опустевшем и осиротевшем императорском саду лишь яркие перья «хуалин» тихонько трепетали под порывами ветра. Этот ставший ненужным клобук как бы символизировал уход с исторической арены регента, да и самого Сына Неба.

За воротами Шэньумэнь императора и его свиту ожидали несколько автомобилей. К Пу И подошел с непроницаемым видом начальник гарнизона Ли Жунлинь.

– Мы проводим вас в Северную резиденцию, – сказал он тоном, не допускавшим возражений.

В головную машину сел Чжан Би. Пу И оказался во второй, и ему пришло в голову, что первой раз в жизни его лишили права приказывать, да еще посадили не в первую машину кортежа. В третьей машине были его жена Вань Жун в сопровождении евнуха Сунь Яотина и одной из служанок в четвертой – наложница Вэнь Сю. Ли Чжунлинь сел в пятую, предпоследнюю машину, кортеж завершала машина, в которой были Шао Ин и другие сановники. За воротами Запретного города, когда выезжал императорский кортеж, по обеим сторонам пути стояли солдаты с винтовками наизготове.

Вскоре кортеж добрался до Северной резиденции князя Чуня, что находилась на северном берегу озера Шичахай.

Северная резиденция была второй резиденцией князя Чуня. Резиденция Князя Чуня в Пекине трижды меняла свое местонахождение. Когда в десятый год правления Сяньфэна девятнадцатилетний князь второй ступени И Хуань, следуя императорскому указу, вступил в брак с Ехэнала – младшей сестрой второй жены императора, то по обычаю своих предшественников ему полагалось получить резиденцию вне императорского дворца. Пожалованная ему резиденция была расположена на восточном берегу озера Тайминху в Пекине, недалеко от ворот Сюаньумэнь, там, где сейчас находится Центральная консерватория. Это была первая резиденция князя Чуня. Место для второй резиденции выделила вдовствующая императрица Цыси – раньше это была резиденция князя императорской крови четвертой степени. Ее заново перестроили и отделали, на что потребовалось около 160 тысяч лянов серебра [49].

Когда подъехали к главному входу в Северную резиденцию, машины остановились, Пу И вышел из автомобиля. К нему подошел Лу Чжунлинь. Пожав руку он спросил:

– Господин Пу И, вы намерены оставаться императором или хотите стать обыкновенным гражданином?

– Отныне я хочу стать обыкновенным гражданином, – последовал ответ.

– Хорошо! – засмеялся Лу Чжунлинь. – Тогда я буду охранять вас.

Он добавил, что, поскольку существует Китайская республика, бессмысленно сохранять титул императора и Пу И, как гражданину, следует хорошенько служить стране.

– Вы теперь гражданин, – значит, у вас будет право избирать и быть избранным, – добавил Чжан Би. – Вы даже сможете в будущем стать президентом!

При слове «президент» Пу И стало не по себе. Он сказал: – Я давно уже думал отказаться от «Льготных условий», и их аннулирование совпадает с моим желанием. Я полностью одобряю ваши слова. Будучи императором, я был лишен свободы, теперь я ее получил». Такими словами он сорвал аплодисменты у солдат национальной армии, стоявших вокруг и у ворот Северной резиденции.

Когда Пу И с сопровождавшими его лицами прибыли в Северную резиденцию, то они обнаружили там панику, охватившую великокняжескую резиденцию. Никому не разрешали выходить из резиденции. Отец императора был страшно напуган. Джонстон впоследствии так описывал события того вечера в своей книге:

«Он (отец Пу И – В.У.) встретил меня в большой приемной, где было полно маньчжурской знати и чиновников Департамента двора… Прежде всего я должен был доложить о результатах посещения Министерства иностранных дел тремя посланниками.. Они уже знали от Цзай Тао, что утром мы вели переговоры в голландской миссии, и, естественно, спешили узнать, как проходила встреча с доктором Ваном (новый министр иностранных дел временного кабинета – В.У .). В се внимательно слушали меня, кроме великого князя Чуня, который, пока я говорил, бесцельно слонялся по комнате. Несколько раз он внезапно ускорял шаги, подбегал ко мне и бормотал что-то невнятное, заикаясь больше обычного. Смысл его слов каждый раз сводился к следующему: «Попросите императора не бояться!» – замечание совершенно излишнее, ибо сам он был перепуган значительно больше императора. Наконец мне это надоело, и я сказал ему: «Его величество стоит рядом со мной, почему вы сами ему это не скажите?» Но он был слишком взволнован, чтобы заметить мою резкость, и продолжал бесцельно кружить по комнате…»

Более приятные новости к вечеру того же день принес Джонстон. Благодаря его энергичным действиям дуайен дипломатического корпуса голландский посланник Удендайк, посланники Англии – Маклей и Японии Есидзава выразили протест новому министру иностранных дел временного кабинета. Последний гарантировал им безопасность жизни императора и его имущества.

Ежедневная коммерческая газета «Шуньтянь шибао», контролируемая японской дипломатической миссией, в те дни много писала о событиях в Пекине, часто публикуя всевозможные небылицы. К примеру, она сообщала, будто «такая-то наложница пожертвовала жизнью в знак преданности династии Цин», якобы «наложница Шу отрезала себе палец и кровью написала, что хочет собственным телом охранять ворота дворца», а «наложница Шу распустила волосы, сплела их с колесами, чтобы остановить колесницу».

За всеми этими событиями внимательно следили японцы. После пожертвования Пу И денег в помощь пострадавшим от землетрясения в Токио между японской миссией и «преданными» чиновниками свергнутого императора установилась тайная связь. Был установлен контакт с японскими казармами. Японский полковник Такэмото из Посольского квартала вместе с Чжэн Сяосюйем, служившим у Пу И чиновником, выработали тайный план побега императора из Северной резиденции. Капитан Накахира Цунэмура, подчиненный полковника Такэмото, переодевшись в гражданскую одежду, должен был вместе с доктором прийти в Северную резиденцию и под предлогом отправки в госпиталь перевести Пу И в японские казармы. Однако этот план встретил единодушное решительное неприятие со стороны князей и чиновников, а также отца императора. Они считали, что таким образом очень трудно проскользнуть мимо стоящих у ворот солдат, а на улице легко наскочить на патруль национальной армии.

На следующий день ограничения, связанные с посещением Северной резиденции, усилились. Из ее ворот никого не выпускали, разрешалось только туда входить. Затем последовало некоторое послабление – разрешили входить и выходить только наставникам императора, а также сановникам. Иностранцев в резиденцию вообще не пускали. В связи с такими запретительными действиями паника в резиденции усилилась, большинство считало – если уж национальная армия не считается с иностранцами, значит, никаких гарантий больше нет.

В это время от Пу И за помощью к японцам в международном вагоне поезда Пекин-Тяньцзинь отправился один из его приближенных. Тайно прибыв в штаб японского гарнизона г. Тяньцзиня посланник Сына Неба просил японское командование открыто выразить поддержку императору. В японском гарнизоне г. Тяньцзиня его заверили, что в Пекине императора будет охранять полковник Такэмото, затем была достигнута договоренность с этим полковником, что вблизи Северной резиденции начнет патрулировать японская кавалерия и что, если национальная армия предпримет какие-либо действия против резиденции, где находится император, японский гарнизон немедленно прибегнет к решительным мерам. Якобы японцы даже намеревались прислать в резиденцию военных почтовых голубей на случай внезапной тревоги. Когда же Пу И была получена через японский гарнизон секретная телеграмма Дуань Цижуя следующего содержания: «Я буду всеми силами поддерживать императорский двор и защищать его имущество», а также сообщение о том, что Дуань Цижуй протестовал против давления Фэн Юйсяна на императорский дворец, то у Пу И возникла мысль, что еще не все потеряно, и затеплилась новая надежда. Когда в резиденции узнали о разногласиях между Чжан Цзолинем и Фэн Юйсяном, а затем о согласии последнего на решение Чжан Цзолиня разрешить Дуань Цижую вернуться к общественной жизни – это всколыхнуло обитателей Северной резиденции. Через несколько дней Чжан Цзолинь и Дуань Цижуй уже прибыли в Пекин. Джонстон дважды был приглашен к Чжан Цзолиню – цель визитов – выяснить через него настроения Посольского квартала. Пу И от своего имени послал Чжан Цзолиню через англичанина подписанную его рукой фотографию и бриллиантовый перстень. Фотография была с любезностью принята, от перстня Чжан Цзолинь отказался, в то же время, подтвердив свои симпатии императору. Дуань Цижуй дат понять, что цинской двор может рассчитывать на восстановление «Льготных условий». Такие высказывания и действия подавали орпделенные надежды обитателям северной резиденции, что еще не все потеряно.

У обитателей Северной резиденции отсутствовала единая точка зрения на дальнейшие действия. Вот как об этом в «Дневнике переворота» позднее писал Цзинь Лян:

«Войдя в столицу, Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь отнеслись к нам очень дружественно, однако их дружба была лишь на словах. Все были введены в заблуждение, поверив, что возращение во дворец неизбежно, и, когда этого не произошло, начались разные толки. Одни говорили, что мне не следовало разрешать менять ни одного слова в «Льготных условиях; другие считали, что император должен вернуться во дворец с восстановленным титулом; третьи – что ему нужно изменить свой титул на «уединившийся император»; четвертые предлагали сократить ежегодные ассигнования, сохранив, однако, иностранные гарантии; пятые – переехать в загородный летний дворец Ихэюань; шестые – купить дом в восточной части города. Но поскольку реальная власть находилась в руках других людей, все эти планы оставались лишь пустой мечтой».

10. Бегство в японскую миссию

Когда однажды Джонстон пришел к Пу И (к этому времени у ворот резиденции были сняты часовые национальной армии) и рассказал о новостях, которые он прочел в иностранных газетах, в частности о намерении Фэн Юйсяна в третий раз двинуться на Пекин, эта информация крайне взволновала императора. Вновь встал вопрос о необходимости укрыться в Посольском квартале. Был предложен в Посольском квартале немецкий госпиталь, где один из докторов знал Пу И. Быстро был разработан план, как обмануть бдительность властей республики, а также отца императора, который был категорически против его отъезда из своей резиденции. «Сначала я и Джонстон отправились навестить двух императорских наложниц – Цзин И и Жун Хуэй, также покинувших дворец и живших в переулке Цилиньбэй, – рассказывал об этом позднее Пу И. – После этого мы возвратились в Северную резиденцию и тем самым завоевали ее доверие. Первый шаг был сделан». На следующий день был предпринят второй шаг. В тот день погода была плохая, дул сильный ветер, воздух был наполнен желтой пылью и в двух шагах ничего не было видно, это должно было помочь беглецам. Они сели в автомобиль, по обеим сторонам автомобиля на подножках, как положено церемонии сопровождения важной персоны, стояли двое полицейских. «Желая якобы посмотреть в переулке Бяобэйхутун сдающийся внаем дом, мы намеревались, сделав круг, попасть оттуда в Посольский квартал, и прежде всего в немецкий госпиталь, а затем в иностранную миссию, – продолжал свои воспоминания Пу И. –. Стоило только попасть в Посольский квартал, как все остальное, связанное с переездом Вань Жун, не вызывало затруднений [50]. Наконец, император появился у немецкого доктора Диппера в Посольском квартале, его поместили в палату для отдыха. Джонстон ушел связаться с английской миссией. Однако в там не очень желали видеть императора, было заявлено, что в «миссии мало места и принимать императора неудобно». Опасность того, что за Пу И могли приехать из Северной резиденции и вернуть его обратно туда возрастала с каждой минутой.

Вот как в дневнике начальника дворцового управления, главного хранителя печати, бывшего (при Цинах) консула в Японии Чжэн Сяосюя описаны последующие события:

«Я посоветовал его величеству поехать в японскую миссию, и он приказал мне переговорить об этом с японцами. Я посетил полковника Такэмото и сказал ему о прибытии императора. Он поставил об этом в известность господина Есидзава. Такэмото просил меня немедленно пригласить императора в миссию. …Вернувшись в госпиталь, я посоветовал его величеству пересесть в мою коляску, боясь, что его шофер может не подчиниться приказу. Меня беспокоила толпа людей, стоявшая у главного входа в госпиталь; поэтому доктор Диппер и сестра вывели нас черным ходом, и там нас ждала коляска. Император сел в нее вместе со мной и слугой. Расстояние между немецким госпиталем и японской миссией равно примерно одному ли, и ехать туда можно было двумя путями. Первый путь пролегал через Посольский квартал с востока на запад, затем следовало свернуть на север; второй путь – вдоль улицы Чанъаньцзе с последующим поворотом на юг. Второй путь был несколько короче, и мы избрали его. Его величество встревожено воскликнул: «Почему мы едем здесь? На улице полицейские». Коляска ехала быстро, и я сказал: «Мы будем на месте в одно мгновение. Никто не знает, что в коляске император. Пожалуйста, не волнуйтесь, ваше величество».

Когда мы повернули на юг и поехали вдоль берега ручья, я смог доложить, что мы снова находимся в Посольском квартале. Мы приехали в японскую миссию. Императора встретил Такэмото и проводил в казармы. Где к нам присоединился Чэнь Баошань» [51].

Вскоре в газете «Шуньтянь шибао» была помещена информация относительно появления китайского императора в японской миссии следующего содержания: «Посланник Японии Есидзава, выступив вчера перед корреспондентами газет, рассказал о том, как бывший император Пу И переехал в японскую миссию. Вот что он сообщил:

«В прошлую субботу, после трех часов дня, неожиданно пришел человек (посланник предпочитает не объявлять его имени), который хотел встретиться со мной. Он сказал, что бывший император в настоящий момент находится в немецком госпитале, однако долго там ему находиться нельзя. Учитывая различные обстоятельства, ему лучше было бы переехать в японскую миссию. Именно поэтому бывший император направил этого человека для переговоров. Я, в общем, не имел каких-либо возражений, однако все это случилось столь неожиданно, что я обещал подумать и дать ответ. Через двадцать минут после ухода этого человека мне сообщили, что бывший император уже прибыл в японские казармы и просит встретиться со мной. Я велел приготовить помещение и лично отправился в казармы. В пять часов, после того как бывший император был приглашен в миссию, я послал секретаря миссии Икэбэ в Министерство иностранных дел к заместителю министра, чтобы сообщить о лучившимся и просить передать об этом временному правительству Дуань Цижуя во избежание неверных толкований…»» [52].

В японской миссии император встретил довольно теплое и дружеское к себе отношение. Ему было предоставлено три комнаты. Пу И стал просить японцев посодействовать вызволению супруги Вань Жун и наложницы Вэнь Сю из Северной резиденции. Миссия специально послала своего секретаря для переговоров в китайскими властями, но они прошли безрезультатно, женщин не отдавали. Пришлось японскому посланнику Есидзава лично обратиться к временному правительству Дуань Цижуя, и лишь после этого демарша Вань Жун и Вэнь Сю вместе со своими евнухами и служанками были выпущены из Северной резиденции (В 1931 г. Вэнь Сю неожиданно потребовала развод у Пу И и получила его. [53] В связи с этим она, по высочайшему указу императора, из ранга наложницы понижалась до звания простого человека. Умерла она в 1950 г. так и не выйдя больше замуж). В связи с увеличением количества домочадцев императора в японской миссии им было выделено специально здание, в котором и поселились члены Южного кабинета, сановники двора, а также несколько десятков телохранителей, евнухов, дворцовых слуг, служанок, поваров и т.п.

Японский посланник Есидзава добился от временного китайского правительства снисхождения для бывшего императора, оно не только вынуждено было выразить посланнику свое понимание сложившихся обстоятельств, но и направило в японские казармы к полковнику Такэмото китайского генерала для подтверждения того, что правительство уважает и приветствует свободную волю императора и в пределах возможного будет охранять его жизнь и имущество, а также безопасность его подданных. В миссию стали приходить китайские князья, отец императора и уговаривать его вернуться в северную резиденцию. Однако Пу И был категорически против этого. Хотя они и утверждали, что Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь подтверждают гарантию безопасности императора при его возвращении в Северную резиденцию, однако сами подыскивали себе жилье в Посольском квартале. Позднее одни оказались в немецких казармах, другие поселились в гостинице. Отец императора снял складское помещение при одном из соборов, где спрятал свои драгоценности и имущество. А вскоре и братья и сестры Пу И тоже перебрались из северной резиденции в этот собор.

Вскоре после китайского Нового года наступил день рождения Пу И – ему исполнилось двадцать лет. Император первоначально не хотел торжественно отмечать эту круглую дату вне своего дома, но хозяин японской миссии неожиданно для Пу И настоял на пышном торжестве. Он любезно предоставил для приема гостей парадный зал, который в день торжества был украшен и устлан великолепными коврами. Был сооружен трон из кресла, застеленного желтой подстилкой, ширму за креслом оклеили желтой бумагой, слуги недели цинские шапки с красными кистями. Число приглашенных бывших сановников, приехавших из разных мест – Тяньцзиня, Шанхая, Гуандуна, Фуцзяни и других мест, перевалило за сотню. Вместе с князьями и сановниками, а также иностранными гостями собралось около 500-600 человек.

Император одел синий шелковый халат с узорами и куртку из черного сатина. Князья и сановники были одеты так же.

После окончания праздничной церемонии Пу И обратился к присутствующим с речью, которая была опубликована в одной из шанхайских газет.

«Так как мне всего лишь двадцать лет, было бы неверным отмечать мое долголетие, и я, будучи гостем под чужой крышей, при нынешних трудностях не намеревался отмечать эту дату. Но поскольку вы прибыли сюда, проделав большой путь, я хотел воспользоваться случаем повидать вас и поговорить с вами, – изрек император. – Мне хорошо известно, что в современном мире императоры не могут больше существовать, и я решил не рисковать и не быть исключением. Моя жизнь в самом дворце мало отличалась от жизни заключенного, и я постоянно ощущал, что мне недостает свободы. Я долго питал надежды на поездку за границу учиться, усердно изучал для этого английский язык, но на моем пути оказалось слишком много препятствий.

Сохранение или упразднение «Льготных условий» не имело для меня большого значения. Я мог отказаться от них добровольно, но не потерпел насилия. «Льготные условия», являясь двухсторонним соглашением, не могут быть изменены указом одной из сторон, так как приравнены к международному договору. Посылка Фэн Юйсяном солдат во дворец – акт насилия, недостойный человека, в то время, как все можно было легко уладить путем переговоров. Я всегда искренне мечтал не пользоваться пустым титулом, но то, что это было сделано с помощью вооруженных сил, огорчает меня больше всего. Подобные варварские действия причиняют большой ущерб авторитету республики и ее репутации.

Не буду говорить о причинах, побудивших меня покинуть дворец: они, по-видимому, уже известны вам. Я был совершенно бессилен, и то, как действовал против меня Фэн Юйсян, не делает ему чести. Трудно передать чувство унижения, с которым я покидал дворец. Даже если Фэн Юйсян и имел основания изгнать меня из дворца, почему он конфисковал одежду, старинные вазы, каллиграфические надписи и книги, оставленные моими предками? Почему он не разрешил нам взять с собой чашки для риса, чайные чашки и кухонные принадлежности, так необходимые в повседневной жизни? Делалось ли это для сохранения антикварных вещей? Много ли они стоили? Не думаю, чтобы он поступал так грубо даже при дележе добычи между бандитами.

Когда Фэн Юйсян говорил, что реставрация 1917 года лишила законной силы «Льготные условия», ему следовало бы помнить, что мне тогда было всего лишь двенадцать лет и сам я не мог организовать реставрацию. Если даже оставить это в стороне, разве так называемая ежегодная субсидия когда-либо выплачивалась вовремя с тех пор, как были подписаны «Льготные условия»? Когда выплачивались дотации князьям и знати, о которых записано в различных соглашениях? Разве маньчжурам выплачивались средства на существование, предусмотренные «Льготными условиями»? Ответственность за нарушения «Условий» лежит прежде всего на республике: игнорирование этого и ссылка на реставрацию 1917 года лишены всяких оснований.

Не хочу жаловаться, но не могу упустить случая, чтобы не излить печаль, охватившую мою душу. Поэтому, если правительство республики услышит о ней, оно поймет, что все должно быть улажено справедливо. И я бы согласился с подобным урегулированием без колебаний.

Я хочу также сделать одно важное заявление. Я никогда не соглашусь ни на какие предложения прибегнуть ради собственных интересов к помощи иностранной интервенции. Я никогда бы не использовал иностранную силу для вмешательства во внутреннюю политику Китая» [54].

Примерно в те же дни, когда император отмечал свое двадцатилетие, во многих газетах появились полные негодования и возмущения материалы, направленные против Пу И и его окружения, скорее всего это было непосредственно связано с тем, что он переметнулся к японцам. В это время Комитет по реорганизации цинского двора, проводя инвентаризацию дворцового имущества, обнаружил ряд материалов, вроде резолюции на «Льготных условиях», написанной рукой Юань Шикая, документов о закладе, продаже и вывозе за границу антикварных изделий и т.п. Материалы были обнародованы и получили большой резонанс в китайской обществе. Наибольшее возмущение вызывала связь малого двора с японцами и начатое сторонниками монархии движения за восстановление «Льготных условий» (ко дню рождения императора в газетах уже было опубликовано тринадцать петиций за подписями более трехсот человек из пятнадцати провинций).

Среди –многочисленных газетных материалов разного толка, отражавших общественное мнение, были и фельетоны, и прямые гневные обвинения; встречались добрые советы, попадались и предупреждения японской миссии и республиканским властям.

В газете «Цзин бао» практически был расписан довольно точный и подробный сценарий дальнейшего развития событий:

«Самая мрачная цель заговора заключается в том, чтобы держать его (Пу И – В.У.) до тех пор, пока в одной из провинций не произойдет какой-нибудь инцидент и определенная держава не пошлет его туда и не восстановит при вооруженной поддержке титул его далеких предков. Провинция будет отделена от республики и защищена этой державой. Затем с ней станут поступать так, как поступают с уже анексированной страной.

Побег Пу И – результат преднамеренного запугивания и постепенного вовлечения его в сети далеко идущих планов. Заинтересованные лица согласны ради его обеспечения идти на любые расходы. Страна купила дружбу всех его последователей; сами того не подозревая, они попали под ее контроль и в будущем будут служить для нее орудием» [55]

Общественное мнение в то время было явно не на стороне императора. Со стороны же японцев Пу И ежедневно встречал подчеркнутое внимание. Широкая критика его в печати, недовольство его отца и его окружения – все это вызывало злобу и усиливало ненависть императора. Понимая, что ради своего будущего нужно что-то предпринимать, он решил попытаться уехать в Японию. Когда он сообщил о своем желании японцам, то японский посланник официально никак не выразил своего мнения, но секретарь Икэбэ открыто выражал свой восторг.

Спустя несколько дней после дня рождения Пу И сановник Ло Чжэньюй сказал императору, что он уже договорился обо всем с Икэбэ. Выезд за границу должен подготавливаться в Тяньцзине, в Пекине же оставаться императору не очень удобно. Вскоре в Тяньцзине на территории японской концессии был куплен дом и императору доложили, что все готово и можно выезжать»Момент был выбран удачно, – вспоминал Пу И, – так как национальная армия как раз меняла свои гарнизоны и вдоль железной дороги осталось лишь небольшое количество солдат фэнтяньской группировки. Я поговорил с Есидзава, и он дал согласие на мой переезд в Тяньцзинь. Не возражал и Дуань Цижуй, когда ему сообщили о моем намерении, и предложил послать своих солдат для охраны. Посланник отказался от его добрых услуг. Было решено, что в Пекин прибудут начальник полиции при японском генеральном консульстве в Тяньцзине и переодетые полицейские; они и будут меня охранять. Следом за мной приедут Вань Жун и другие» [56].

28 февраля 1925 года в семь часов утра Пу И любезно распрощался с японским посланником и его супругой и в сопровождении секретаря Икэбэ и переодетых японских полицейских он вышел через черный ход японской миссии в Пекине и пешком дошел до железнодорожного вокзала. Уже в пути из Пекина в Тяньцзинь на каждой остановке в поезд садилось несколько японских жандармов и агентов секретной службы, одетых в черные костюмы. Когда поезд прибыл в Тяньцзинь, почти половина пассажиров состояла из подобных лиц. Его встретили на Тяньцзиньском вокзале аккредитованный в этом городе генеральный консул Есида Сигэру и несколько десятков офицеров и солдат японского гарнизона.И так, начался тяньцзиньский период жизни Пу И, который продлился семь лет.

За эти годы Пу И потратил много денег и драгоценностей на подкуп военных разного уровня с целью привлечь их на свою сторону и надеясь на их помощь при восстановлении монархии. По его признанию на протяжении этого семилетнего периода он был непрерывно связан с атаманом Г.М.Семеновым [57].

Царский генерал Семенов после разгрома своих войск Красной Армией на Дальнем Востоке с их остатками бежал в пограничные районы Китая и Внутренней Монголии, где грабил, жег, насиловал, убивал местных жителей. После неудачных попыток проникнуть на территорию МНР, Семенов со своим отрядом обосновался на китайско-монгольской границе, но и оттуда его изгнали местные китайские войска. Семенов претендовал на роль руководителя контрреволюционных сил на Дальнем Востоке. Так как у него были довольно тесные отношения с японцами и поэтому многие российских эмигрантов считали его ставленником Японии и не желали с ним иметь дело. К примеру, когда он, поселившись в городе Нагасаки в Японии связался с бывшим управляющим КВЖД генералом Д.Л. Хорватом, который объявил себя главной русской эмиграции и считался хорошим дипломатом, установив «отличные отношения со старым Китаем, с дипломатическим корпусом», то тот не считал возможным «вести какую-либо работу» вместе с атаманом Семеновым. Атаман до этого побывал в Пекине, Тяньцзине, Шанхае, Люйшуне, а также в Гонконге, затем посетил Японию, пытаясь найти среди китайских милитаристов и иностранных политиканов, в том числе японцев, финансовую и военную поддержку своим начинаниям по борьбе с красной угрозой.

Известно, что в Нагасаки Семенов вел тяжбу за право распоряжаться крупными суммами бывшего русского Военного министерства, оставшимися нереализованными в японском банке.

Руководители белой эмиграции в Европе внимательно следили за тем, что делается в Китае. Им казалось, что разрыв дипломатических и торговых отношений Великобритании с СССР отразится «очень благоприятно на ведении на Дальнем Востоке работы по свержению советской власти в России» [58]. Так утверждалось в записке, составленной генералом А.С.Лукомским, выполнявшим при великом князе Николае Николаевиче роль уполномоченного по делам Дальнего Востока.

За несколько лет до этого, зимой 1924-1925 гг., Лукомский совершил конфиденциальную поездку в Китай. Этот белый генерал в прошлом занимал должности помощника военного министра (в годы мировой войны), начальника штаба генерала Корнилова, военного министра в деникинском правительстве. Он считался крупным военным специалистом и должен был не месте разобраться в обстановке, а если потребуется, возглавить силы контрреволюции на дальнем Востоке, поскольку полагали, что лучше, если таким лицом будет человек, ранее не связанный с враждующими между собой в этом районе эмигрантскими группировками. Великий князь тогда заранее даже сообщил Лукомскому текст телеграммы, которую он должен был получить в необходимый момент: «Назначаю Вас моим представителем на дальнем Востоке, главнокомандующим всеми вооруженными силами на дальнем Востоке, уже сформированными и впредь формируемыми, с присвоением Вам прав генерал-губернатора по гражданскому управлению. Да поможет Вам бог успешно исполнить Ваш долг и внушить это всем, Вам подчиненным» [59].

Чтобы попасть в Китай, Лукомский совершил морское путешествие из США, по пути побывав в Японии и в Нагасаки встретившись с Семеновым. Лукомский рассказывал, что атаман встретил его в форме забайкальского казака с погонами генерал-лейтенанта и что он, кроме того, имел звания монгольского князя и китайского мандарина 1-го класса. По впечатлениям, который вынес посланник Великого князя, японцы считали Семенова своим надежным агентом. В своем отчете Лукомский подчеркнул: «Он (Семенов – В.У.) связан с ними настолько прочно, что будет всецело находиться в их руках» [60]. Лукомский снова встретился с Семеновым в Шанхае, где обнаружил, что тот ведет переговоры с китайскими генералами.

Атаман Семенов вел переговоры с китайским милитаристом Чжан Цзолинем и с японским генеральным штабом о создании белых отрядов на территории Маньчжурии. Как сам Семенов писал в своих воспоминаниях, изданных в конце 30-х годов, в 1927 г. он обратился к маршалу Чжан Цзолиню с предложением «начать работу по созданию единого антикоммунистического фронта в Китае» [61].

Именно Семенов, по утверждению Пу И, получил от него больше всего денег [62].

Впервые Пу И встретился в своей резиденции с Семеновым в октябре 1925 года. Атаман изложил императору свои чаяния «совершить великие подвиги, несмотря на трудности, свергнуть коммунизм и восстановить династию» [63] Цинов, на что Пу И немедленно выдал ему 50 тысяч юаней. Семенов обещал использовать своих сторонников и военные отряды на Северо-Востоке и во Внутренней Монголии, чтобы создать там антикоммунистическую базу и сделать Пу И ее правителем. Чтобы обеспечить расходы по осуществлению этого плана Пу И открыл специальный счет в банке на имя Семенова, который мог в любое время там брать деньги. Сумма первого вклада составляла 10 тысяч юаней.

Атаман как-то уверял Пу И, что на самом деле он не нуждается в его деньгах, поскольку должен получить от русских эмигрантов пожертвования на сумму 180 миллионов рублей (несколько позднее он уже уверял, что должен получить до 300 миллионов рублей). Кроме того, он рассчитывал на финансовую помощь Англии, Америки и Японии. Но поскольку этих денег он еще не получил, то вынужден взять небольшую сумму у Пу И.

Между Пу И и Семеновым появилось немало посредников. Среди них были как китайцы, так и русские. К примеру, некий Ван Ши, утверждавший, что не только Семенов оказывает ему чрезвычайное доверие, но и японские важные лица и китайские милитаристы поддерживают с ним прочные контракты.

Далее – В.С.Слуцкий, офицер семеновских войск, который остался при атамане Семенове после расформирования недолго существовавшей в Чите еврейской роты. Он перешел на хозяйственную должность, продолжал служить и дослужился до чина подполковника. После окончания белого движения Слуцкий продолжал работать для атамана Семенова, но уже чисто на коммерческом поприще. Как известно, атаману довольно часто приходилось испытывать финансовые трудности и когда у него наступали особенно тяжелые времена, он призывал Слуцкого и поручал ему различные коммерческие комбинации. У Семенова имелось довольно много ценных подарков, полученных им в свое время от японских, монгольских и китайских кругов, и продажей их время от времени и занимался Слуцкий. Он также выполнял различные поручения для Пу И. Семенов как-то свел их вместе, а от сделок получал от Слуцкого комиссионные [64].

Работа с Семеновым свела Слуцкого с неким Л. Н.Гутманом, бывшим офицером российской армии, позднее начавшим свою службу у японских властей при судебно-уголовном отделе харбинской полиции, где он быстро приобрел репутацию садиста. Гутман помимо этого был большой шантажист. Он попался на шантаже во время процесса по делу о похищении Семена Каспе. Не получив от семьи одного из обвиняемых требуемого им откупа, он сообщил властям, что тот готовит побег из тюрьмы при содействии друзей на свободе. Расследование показало беспочвенность донесения Гутмана. Уголовно-судебный Отдел представил донесение Гутмана и другие его дела по вымогательству и шантажу в жандармерию и поднял вопрос об его неблагонадежности. Гутман был уволен со службы и выслан в Тяньцзинь.

Главная деятельность Гутмана проходила в Тяньцзине, там он связался с японским майором Таки. Одновременно Гутман стал служить в Особом Отделе японской железнодорожной полиции. В его ведении было около 80 русских эмигрантов, у некоторых из которых было довольно темное прошлое. Все они были набраны самим Гутманом. В специальном подвале Особого Отдела держали в заключении лиц, арестованных по тем или иным причинам при проверке документов в поездах. Было известно, что в этом подвале занимаются пытками, зверствами, вымогательством, насилуют женщин. Так, там был замучен один русский офицер за то, что когда то служил в штабе молодого маршала Чжан Сюэляна. А арестованная с ним жена подверглась неоднократным насилиям.

Однажды один из его помощников, видимо желая подсидеть Гутмана и завоевать у японцев особое расположение, подробно описал все случаи насилия, зверств, вымогательства, пыток, которые творились в подвалах Особого Отдела, и подал это в пекинскую японскую жандармерию. Там на дело Гутмана посмотрели как на самоуправство и превышение власти: право распоряжаться арестованными и их жизнью, как им заблагорассудится, принадлежало только японской жандармерии и никому другому. Произведенное следствие, полностью подтвердило донесение этого помощника. Хотя следствие велось секретно, Гутман узнал о нем. Он спешно выехал с женой в Циндао, но по прибытию туда оба были арестованы опередившими их японскими жандармами. Вслед за арестом Гутманов, в Пекине была арестована машинистка из Особого Отдела железнодорожной охраны, бывшая в близких отношениях с Гутманом. Начались допросы. После двух с половиной месяцев допросов и заключения Гутман, его жена и машинистка были освобождены. Однако через месяц супруги были арестованы вновь. После нескольких месяцев заключения их выслали в Японию.

Позже Гутману вновь удалось связаться с японцем Таки, который в то время был уже подполковником и возглавлял в Хайларе русский отдел японской военной миссии. Таки вызвал Гутмана к себе и поставил во главе разведки. Для Гутмана опять наступил период привычной деятельности, но быстро приближающееся завершение Второй мировой войны положило ей конец.

Итак, при встречах со Слуцким Гутман пытался вымогать у него деньги. Однако его шантаж и вымогательства потерпели неудачу, тогда он муссировать слухи, что Слуцкий занимается подозрительной деятельностью и порочит доброе имя атамана Семенова. Гутман сфабриковал ложные обвинения и довольно легко убедил японские власти в том, что Слуцкий человек подозрительный и что следует пресечь его влияние на Семенова. Слуцкий был арестован. Атаману Семенову стало известно об аресте Слуцукого. Многие думали, что он заступиться за него, так как он имел некоторое влияние среди японских властей и мог опровергнуть лживость обвинений Гутмана. Но у Семенова были свои причины не выступать в защиту Слуцкого. Вероятно, он не хотел раскрывать перед японскими властями некоторые свои тайные финансовые сделки и махинации.


Свергнутый император продолжал надеяться, что придет время и он может вернуться на императорский трон. Его надежды значительно укрепились, когда в 1927 г. в Японии к власти пришел кабинет Танака.

Барон Гиити Танака (1863 –1929) японский генерал, с сентября 1918 по июнь 1921 г., а затем с сентября 1923 по январь 1924 г. был военным министром Японии. С 1927 по 1929 г. – премьер-министр, министр иностранных дел и министр колоний Японии. Танака был хорошо известен советским властям, как один из главных руководителей интервенции на Дальнем Востоке. Он был известен также как инициатор создания беспорядков в северо-восточном Китае с целью вызвать там дистабилизацию обстановки и укрепить свое присутствие в этом регионе.

14 июля 1920 г. будучи тогда в должности военного министра Японии Танака инструктировал японского командующего во Владивостоке о посылке шпионов и диверсантов в такие города, как Харбин, Хайлар и Маньчжурия, для захвата телеграфных станций. 19 июля японскому командованию в Полосе отчуждения был отдан приказ о тщательном наблюдении за передвижениями китайских войск вдоль КВЖД и ежедневном информировании военного министерства о полученных данных [65].

Японское командование уже в начале 20-х годов установило довольно тесный контакт с отрядами хунхузов (бандитов) на территории Маньчжурии (на данной территории, по некоторым данным, в разные годы насчитывалось до 300 тысяч «лесных братьев» [66]), снабжая их оружием, обмундированием и деньгами и тайно руководя их действиями. Пред хунхузами была поставлена задача взрывать железнодорожные мосты, разрушать полотно, привокзальные постройки, нападать на мирных граждан [67]. Ссылаясь на такие действия, японцы намеревались продемонстрировать неспособность китайских властей установить порядок на КВЖД и доказать таким образом, что дело охраны дороги должно быть передано в японские руки. Так российское телеграфное агентство Дальта на 22 июня 1920 г. сообщало: китайский директор КВЖД уведомил свое правительство о том, что «шесть главарей хунхузских банд подписали с японскими властями секретные договоры, в силу которых хунхузы должны прерывать железнодорожные сообщения по линии. Тогда японцы примут на себя охрану станций под предлогом, что китайские войска и полиция оказались не в состоянии охранять дорогу» [68]. Предполагалось также, что для более успешной организации охраны КВЖД японские представители будут допущены в состав правления дороги.

В секретном «Меморандуме Танаки» представленном японскому императору в 1927 году впервые открывались истинные планы Японии по завоеванию мира и в первую очередь Китая. «…Для того чтобы завоевать Китай, – говорилось в нем, – мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны и страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами… Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, (Малайского – В.У.) Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы» [69]. Далее Танака писал: «первым шагом было завоевание Тайваня, вторым – завоевание Кореи. Мы уже осуществили это, и нам осталось предпринять третий шаг – захватить Маньчжурию и Монголию и всю территорию Китая…» [70].

(В СССР «Меморандум Танаки» стал известен после того, как его добыл советский агент Перекрест [71]. Получение его было «звездным часом» харбинской резидентуры.

В 1929 г., в разгар антисоветской кампании в Китае, в китайском журнале "Чайна критик" "Меморандум Танаки" с помощью российских спецслужб был обнародован. Его публикация вызвала широчайший резонанс в дипломатических кругах и оказала большое воздействие на развитие международных отношений в тот период и на многие годы вперед как в Азии, так и в других регионах мира.)

В Китае в те годы активно работала шпионская сеть Японии. Наиболее известной организацией из этой серии было «Общество Черного Дракона» (Кокурюкай). В названии общества содержался намек на реку Амур (Хэйлунцзян в переводе «река Черного дракона»), общество появилось в 1901 году. Эта организация играла весьма важную роль во время русско-японской войны 1905 года, по некоторым данным в то время общество насчитывало несколько сот тысяч человек и располагало громадным капиталом. Самым видным руководителем его был буддист и любитель роз с длинной серебристой бородой Тояма Мицуру, под руководством которого японские спецагенты пронили во все слои китайского общества. Они действовали повсюду – среди цинских князей и сановников, а также среди слуг и посетителей китайского императора и места его пребывания. Целью общества стало «широкое развертывание национальной политики Японской Империи для пробуждения народов Азии»

С помощью членов общества японцы замышляли чудовищные заговоры и организовывали злодейские и коварные убийства.

Доихара был один из самых активных членов Общества Кокурюкай. Именно им была отобрана и подготовлена для шпионской работы молодая японская девушка Кавасимо Иосико (или Момоако Иосико), которая являлась дочерью друга Доихара. Стройная, с коротко остриженными волосами, внешне походившая на юношу, она поступила в разведывательную школу Черного Дракона, где упорно изучала монгольский, китайский и бурятские языки. По окончании школы японка была заброшена в столицу Монгольской Народной Республики Улан-Батор под видом богомолки, но там чуть было не была схвачена и с большим трудом ей удалось скрыться и добраться до Маньчжурии. Позже Доихара выдал ее замуж за одного монгольского князя, от которого она вскоре сбежала, захватив с собой нужные ее покровителю бумаги. Как «десятой дочери принца Су» из маньчжурской правящей династии, Доихара устроил ей замужество в одним из маньчжурских князей, приближенных императора Пу И. После чего он мог из первоисточника знать обо всем, что происходило в частных покоях императорского дворца.

Некоторое время спустя ее уже видели на юге Китая, где она стала частой гостьей некоторых китайских генералов, недовольных политикой генералиссимуса Чан Кайши. Там она вновь вышла замуж за видного китайского сановника, что сразу же открыло источник информации для любознательного Доихара. Со временем имя Кавасимо Иосако стало настолько известным, что было решено инсценировать ее гибель. Во время боев за Шанхай в Чапее был найден труп женщины, который японская разведка выдала за тело Кавасима. На самом же деле Кавасимо Иосако перебралась в Гонконг, где создала (вероятно, не без помощи японцев) «интернациональную» шпионско-диверсионную организацию из японок, кореянок и аннамиток [72].


Еще за два месяца до событий 18 сентября 1931 г., когда Япония, используя в качестве предлога очередную провокацию (инсценировку попытки взорвать охраняемую японцами железную дорогу у Шэньяна) начала вооруженное вторжение в Маньчжурию [73], брат Пу И Пу Цзе, который тогда учился в Японии и собирался приехать на каникулы домой вдруг получил письмо от начальника одного из воинских соединений Есиока (раньше был офицером японского штаба в Тяньцзине). Последний приглашал Пу Цзе заехать к нему в гости перед отъездом домой в Китай. При их встрече Есиока сказал: «Когда прибудете в Тяньцзинь, сообщите вашему почтенному брату, что Чжан Сюэлян в последнее время ведет себя совершенно неподобающим образом и что, возможно, в скором времени в Маньчжурии что-нибудь произойдет. Прошу императора Сюаньтуна беречь себя, ему предстоят большие дела!» [74].

Выбор момента для агрессии Китая был обусловлен жесточайшим кризисом, охватившим с конца 1929 г. мировую капиталистическую экономику и особенно отразившемся на Японии. Наиболее реакционные, воинственные круги финансовой олигархии Японии надеялись найти выход из кризиса путем ликвидации остатков буржуазно-демократических свобод в стране и осуществления захватнической политики на континенте.

Япония учитывала и отсутствие в то период национального единства в Китае, гражданскую войну и междоусобицы китайских милитаристов, и международную неблагоприятную обстановку, полную изоляцию Китая от СССР после разрыва их отношений в 1929 г.

И в своих будущих агрессивных замыслах некоторые японские правящие круги тайно надеялась использовать бывшего китайского императора Пу И. Понятное дело, всего, что замышляли японцы, Пу И не знал.

В соответствии с документами Международного военного трибунала для Дальнего Востока, Итагаки уже в 1930 г., в мае, заявлял, что имеет «ясную и определенную идею», как решить маньчжурский вопрос. Решить вопрос между Японией и Китаем возможно только с помощью военной силы. Еще за год до событий 18 сентября 1931 г. он уже настаивал на том, чтобы прогнать Чжан Сюэляна и создать на Северо-Востоке новое государство. «Начиная с 1931 года, будучи полковником в штабе Квантунской армии, – говорилось в приговоре Военного трибунала по Дальнему Востоку, – он непосредственно участвовал в заговоре, который ставил своей непосредственной задачей захват Маньчжурии с помощью военной силы. Он проводил провокационную деятельность, направленную на осуществление этой цели. Итагаки помогал найти предлог, вызвавший так называемые «маньчжурские события» подавлял всякие попытки помешать военным действиям. Он одобрял эти военные действия и руководил ими. И, наконец, Итагаки играл важную роль в развертывании движения за так называемую «независимость Маньчжурии» и в заговоре, имевшем целью создание марионеточного государства «Маньчжоу-Го» [75].

Японская версия инцидента 18 сентября 1931 года, послужившего предлогом для вторжения, приводилась в заявлении лейтенанта Суэмори Кавамото и звучала так:

«Вечером 18 сентября 1931 года, примерно в 10.30, я с шестью солдатами совершал обход своего участка и одновременно проводил учения у железной дороги несколько севернее Мукдена. Постепенно мы подошли с западной стороны Бэйдаина к отряду Лю Чжэго. Внезапно с расстояния около 700 метров с запада от китайских казарм раздался взрыв, и мы поняли, что железнодорожное полотно разрушено. Когда начали выяснять, как это случилось, около сотни китайских солдат, прятавшихся где-то поблизости, открыли по нам стрельбу… Мы залегли в гаоляне в 300-400 метрах к северу от взрыва. В этот момент послышался перестук колес приближавшегося Чаньчуньского экспресса. Чтобы предотвратить катастрофу, я приказал своим солдатам произвести несколько предупредительных выстрелов и таким образом сигнализировать машинисту, но, видимо, он не понял, в чем дело. Экспресс продолжал свой путь и, достигнув того места, где произошел взрыв, каким-то непостижимым образом проскочил поврежденный участок полотна, не сойдя с рельсов, и в конечном итоге прибыл вовремя в Мукден» [76].

Показания, данные Кавамото комиссии Лиги наций во главе с лордом Литтоном, на месте расследовавшей все подробности «Маньчжурского инцидента», достойны описаний известного героя хвастуна и враля барона Мюнхгаузена: «Поскольку был взорван один рельс, поезд на быстром ходу проскочил, удерживаясь на другом, неповрежденном рельсе, покачнулся было, но устоял и помчался дальше» [77]. И бесспорно они должны быть занесены в книгу рекордов Гинеса [78].

Впоследствии комиссией Литтона будет доказано, что взрыв железнодорожного полотна был осуществлен уже после того, как поезд прошел через этот участок железной дороги.

Как же развивались события после 18 сентября 1931 г.

В 8.20 утра 19 сентября 1931 г., действуя быстро и уверенно, что говорит о тщательной подготовке операции, две роты японских солдат якобы проводя тактические учения, выходят на полотно железной дороги в районе Мукдена. Их встречают выстрелы китайской полицейской охраны, которая, правда, уже через полчаса разбегается под натиском японцев. В 9.00 батарея японских тяжелых орудий открывает прицельный огонь по казармам китайского полицейского полка и бригады регулярных войск к северу от железнодорожного вокзала – около Бэйдаина. Китайский гарнизон, общей численностью более десяти тысяч человек, захвачен врасплох, сонным и безоружным. Одна часть его уничтожена, другая – спасается бегством. Японцы, числом около 500, а именно батальон подполковника Симамото, без особых потерь занимают казармы, забрасывая их ручными гранатами. Казармы сразу же сожжены вместе с телами убитых и раненых. Артиллерия продолжает вести огонь по аэродрому, поджигает ангары и несколько военных самолетов. Полковник Итагава звонит со станции Мукден в Люйшкнь (Порт-Артур) и докладывает генералу Хондзе о ходе операции. Генерал удовлетворен: «Да, наступление – это лучший вид обороны… В конце концов случилось то, что так или иначе должно было случиться».

К вечеру того же дня и Мукден, и все крупные города к северу от него и до южного берега реки Сунгари оказываются в руках японцев при минимальных потерях (двое убитых); бригада полковника Хасэбэ вступает в Чанчунь. Китайцы в беспорядке с большими потерями отступают на северный берег Сунгари.

Итак, в ночь на 19 сентября 1931 года в течение суток Квантунская армия, почти не встречая сопротивления, оккупировала все главные центры Южной Маньчжурии. А к концу года под японским контролем оказалась вся Маньчжурия.

В первые дни февраля 1932 г., четыре месяца спустя после событий в Мукдене, японские воинские части, захватившие уже Цицикар и все города севернее Сунгари, подходят к Харбину – центру Северной Маньчжурии, крупному транспортному узлу, где пересекаются линии железных дорог, идущие из России, Кореи, Китая и Маньчжурии. В Харбине к началу 30-х годов насчитывалось около 200 тыс. китайцев и 100 тыс. русских. К ним прибавилось около 100 тыс. беженцев из районов, захваченных японцами.

Вот как это событие выглядело в воспоминаниях современников.

4 февраля передовые части бригады генерала Хасэбе подходят к Интендантскому разъезду. К десяти часам утра 5 февраля все отчетливее слышна артиллерийская канонада и частые пулеметные очереди. Японская авиация кружит над бараками и с бреющего полета расстреливает невооруженных китайских солдат-инвалидов, пытающихся укрыться от пуль за ветхими постройками. Корпусной и Госпитальный городки заняты японцами. Первым врывается в город танк под № 106.

К полудню стрельба стихает. В половине третьего дня колонны японских мотоциклетчиков с колясками и установленными на них пулеметами въезжают в город с двух направлений. Мотоциклетные команды подходят к Соборной площади и отсюда растекаются по улицам Нового города и Пристани. За ними движется кавалерия, бронеавтомобили, пехота и, наконец, танки. По мере продвижения мотоциклетчиков по улицам, те немногие китайские полицейские, которые не покинули своих постов, разоружаются, и их места занимают японские солдаты.

Уже через несколько недель после прихода японцев в Харбин тысячи русских вынуждены бежать из Маньчжурии. Тысячи русских брошены в тюрьмы, сотни расстреляны или убиты. Сплошные конфискации имущества у русских, почти всегда сопровождающиеся арестами, тюремным заключением или смертной казнью, это становится повседневным делом… Особенно тяжелое положение у русских женщин, которых почти повсеместно пытаются насиловать японские солдаты. По всей Маньчжурии каждый японец, занимающий хоть мало-мальский заметный пост, обладает одной или даже двумя русскими наложницами. Молодых русских девушек заставляют прислуживать в японских домах. Плата – пять китайских долларов в месяц. При случае некоторых отправляют в Японию в качестве «подарка». Начинается массовый исход русских из Маньчжурии. По опубликованным в свое время данным, в 1934 г. в Маньчжурии насчитывалось 43 тыс. русских белоэмигрантов и около 30 тыс. советских граждан [79], подавляющее большинство которых вернулось в СССР в 1935 г. после продажи КВЖД Японии.

После оккупации японскими войсками Маньчжурии в 1931 году Г.М. Семенов был вызван к начальнику 2-го отдела штаба Квантунской армии полковнику Исимура. По воспоминаниям Семенова на процессе, тот заявил, что японский генеральный штаб разрабатывает план вторжения японской армии на территорию Советского Союза и отводит в этой операции большую роль белоэмигрантам. Он предложил Семенову готовить вооруженные силы из белоэмигрантов [80].

Семеновцы всячески подчеркивали свою преданность японской империи и ее сателлитам. 10 марта 1932 г., на следующий день после провозглашения Пу И верховным правителем Маньчжоу-Го, белоэмигрантская газета «Мукден», которая издавалась под редакцией одного из сподвижников Семенова – генерала Клерже, вышла под лозунгом «Да здравствует новая счастливая эра «Да-Тунь!», приветствуя «от всей души и с полной почтительностью и искренностью» нового верховного правителя.

После смерти генералов Хорвата и Дитерихса атаман Семенов претендовал на роль единоличного вождя контрреволюции на Дальнем Востоке. В эти годы, когда опасность возникновения японо-советской войны на Дальнем Востоке стала постоянным фактором, его имя не раз называлось в белоэмигрантских кругах. «Будучи лично связан с вдохновителями японских агрессивных планов – генералами Танака, Араки и др., Семенов по их заданию участвовал в разработке планов вооруженного нападения на Советский Союз и предназначался японцами в качестве главы т.н. буферного государства, если бы им удалось вторгнуться на территорию советского Дальнего Востока» [81]. Мы цитируем выдержку из обвинительного заключения, которое было предъявлено Семенову Военной коллегией Верховного суда СССР в 1945-1946 гг. (за преступления суд приговорил Г.М.Семенова к повешению). Эмигрантские источники только подтверждали сделанные в этом заключении оценки.


18 января 1932 г. японцы спровоцировали в Чапее (Чжабэе) – рабочем предместье Шанхая – столкновение с китайцами. Несмотря на то, что гоминьдановский мер Шанхая согласился удовлетворить японские требования, японское командование направило в Шанхай значительные военно-морские силы. В конце января 1932 г. Японские части заняли Чапей.

Японская попытка захватить Шанхай, цитадель иностранного капитала в Китае, встревожила правящие круги Англии и США. Лондонское правительство потребовало от японского правительства объяснения, но правительства Англии и США действовали порознь, адресуя каждое в отдельности японского правительству свои ноты протеста. Новая инициатива государственного секретаря США Стимсона добиться согласия английского правительства на присоединение к американскому протесту против нарушения Японией Вашингтонского договора девяти держав не увенчались успехом. Стимсон вынужден был даже апеллировать к общественному мнению, рассчитывая, что при помощи прессы правительству США удастся воздействовать на Англию и добиться от последней совместного демарша против Японии. Однако выступление Стимсона с осторожной критикой Англии, осуществленной в форме открытого письма на имя сенатора Бора, опубликованного в американской печати 24 февраля 1932 г. не изменило позиции английского правительства.

Японские захватчики продолжали безнаказанно свои атаки в Шанхае, и только самоотверженная борьба китайских рабочих Чапея, действовавших совместно с частями 78-й дивизии 19-й китайской армии, заставила их отказаться от попыток овладеть городом.

11. Верховный правитель Маньчжоу-Го

Потерпев поражение в Шанхае, Япония занялась укреплением своего военно-политического аппарата на оккупированной территории трех северо-восточных провинций Китая. Еще в ноябре 1931 г. Совету Лиги наций стало известно о «похищении» японцами свергнутого с престола бывшего китайского императора Пу И.

Пу И в своих воспоминаниях рассказывает, что накануне 18 сентября 1931 г., он только и думал о том, что скоро вновь станет императором. 30 сентября 1931 г. в Тяньцзине Пу И был приглашен в японские казармы, где ему вручили большой конверт, в котором находилось письмо от его дальнего родственника Си Ся, являвшегося начальником штаба у заместителя главнокомандующего Северо-Восточной армией Чжан Цзолиня и одновременно губернатором провинции Гирин (Цзилинь) [82]. Си Ся, воспользовавшись отсуствием своего начальника, сдал Гирин японским войскам без боя. В письме Си Ся просил Пу И, «не теряя времени, немедленно» вернуться в «колыбель своих предков»; с помощью японцев, писал он, «мы сначала получим Маньчжурию, а потом и Центральный Китай» [83]. Си Ся сообщал, что, как только Пу И вернется в Шэньян, Гирин сразу объявит о восстановлении цинской монархии.

В день получения письма от Си Ся японцы предложили Пу И перебраться на Северо-Восток.

2 ноября ночью Пу И посетил начальник разведки в Шэньяне японский полковник Доихара [84], предложив Пу И выехать в Шэньян и встать во главе «нового» государства в Маньчжурии.

Во время разговора, состоявшегося между Пу И и Доихара, Пу И спросил: «Каким будет новое государство?». Доихара ответил: «Я уже сказал, что это будет независимое, суверенное государство, в котором хозяином станет император Сюаньтун (то есть Пу И – В.У .)».

« – Я спрашиваю не об этом. Я хочу знать, будет ли это республика или монархия?

– Этот вопрос можно решить по приезде в Шэньян.

– Нет! – решительно возразил я. – Если реставрация осуществится, то я поеду; если же нет – то остаюсь здесь.

Он улыбнулся и, не меняя тона, сказал:

– Конечно, монархия. Никаких сомнений на этот счет быть не может.

– Если монархия, то поеду!» – воскликнул Пу И.

Тогда прошу, ваше величество, выехать как можно скорее и во что бы то ни стало до 16 числа прибыть в Маньчжурию. После приезда в Шэньян мы подробно обсудим все планы [85].

10 ноября 1931 г. Пу И бежал из Тяньцзиня, спрятавшись в багажнике гоночной машины. Шофер оказался не очень опытным, и когда гоночная машина выезжала из ворот Тихого сада, она врезалась в телеграфный столб, Пу И сильно ударился головой о крышку багажника, затем машина понеслась дальше, подпрыгивая на ухабах, ее сопровождала другая, в которой сидел Есида. Машина остановилась у условленного места у ресторана, Есида выйдя из своей машины, подошел и открыл багажник спортивной машины, где сидел Пу И, и помог ему выбраться оттуда. Они зашли в ресторан, где их уже ожидал японский офицер – капитан Магата. Он снабдил Пу И японской военной шинелью и фуражкой, в которую должен был быстро переодеться беглец.

Затем они в двух машинах – спортивной и японской военной – помчались по набережной реки Байхэ прямо в порт. Там их ждал небольшой пароходик с погашенными огнями «Хидзияма мару», который принадлежал транспортному отделу японского штаба. В виду перевозки «особого» груза на палубе были навалены мешки с песком и установлены стальные листы брони. На борту находилось около десятка японских солдат, на которых было возложена охрана императора. На этом пароходике была спрятана большая бочка с бензином, о которой Пу И ничего не знал, хотя сидел от нее в трех метрах. Предполагалось, что, если побег не удастся, и корабль начнут преследовать китайские войска, японские солдаты подожгут пароход. В полночь они добрались до устья реки Дагу, туда должно было по плану прийти японское торговое судно «Авадзи мару» и взять на борт императора. Наконец, утром 13 ноября пароход «Авадзи мару» с Пу И причалил в порту горда Инкоу провинции Ляонин. Такова история «похищения» Пу И японцами.

В Инкоу, сошедшего на берег Пу И, встречало несколько японцев. Среди них был некий Амакасу Масахико. Он был в Японии известен тем, что после землетрясения в Японии в 1923 г., когда, воспользовавшись паникой среди населения, японское военное ведомство совершило убийства многих прогрессивных деятелей и действия военных властей стали известны широкой общественности, власти вынуждены были под давлением общественного мнения в качестве козла отпущения привлечь капитана японской жандармерии Амакасу Масахико к суду. Военный трибунал приговорил его тогда к пожизненной каторге. Однако вскоре он был амнистирован и послан во Францию «учиться». Там он якобы изучал живопись и музыку. Через несколько лет этот «художник» вернулся Японию, и его сразу же направили работать по своей «профессии» – на службу в разведку Квантунской армии. И вот этот вежливый близорукий «художник» в очках с тонкой оправой встретил Пу И в порту. Императору было предложено сесть в ожидавший экипаж, который отвез его на железнодорожную станцию. Затем около часа беглец ехал в поезде, потом вновь в экипаже, наконец, он добрался до курортного района горячих источников Танганцзы. Пу И без широкой огласки поселили в самой лучшей комнате на втором этаже великолепно меблированного отеля в японском стиле «Дуйнуйгэ», принадлежавшего японской железнодорожной компании Южно-Маньчжурской железной дороги «Мантэцу», где обычно селились лишь японские офицеры, высшие служащие Южно-Маньчжурской железной дороги и высокопоставленные китайские сановники. Временно его не только не выпускали погулять на улицу, но даже запретили спускаться на первый этаж. «В то время я еще не знал, что японцы весьма обеспокоены сложившимся положением, – вспоминал Пу И. – На международной арене Япония оказалась в изоляции, а внутри страны еще не существовало единого мнения, какую форму правления избрать для новой колонии. В связи с этим Квантунская армия, конечно, не могла разрешить мне сразу выйти на сцену. Я только почувствовал, что японцы относятся ко мне уже не с таким уважением, как в Тяньцзине. Да и Каесисуми уже был не тот, что раньше. Так в ожидании неприятностей я провел целую неделю. Вдруг мне позвонил Итагаки и пригласил в Люйшунь (Порт-Артур –В.У.) » [86]. В тот же день вечером Пу И сел в поезд на Люйшунь и на следующее утро был в городе. Там он остановился на втором этаже известной в городе гостинице «Ямато». В это время жена Пу И Вань Жун также решила из Тяньцзиня перебраться в Люйшунь, но когда ей передали приказ японцев, запрещающий трогаться с места, она решив, что с Пу И что-то случилось, закатила грандиозную истерику, после чего ей разрешили выехать к мужу. Однако ей не разрешили жить в отеле «Ямато», и только когда через месяц руководство Квантунской армии переселило Пу И в частный дом, ей и двум сестрам императора разрешили поселиться вместе с ним.

В значительной изоляции Пу И прожил в Люйшуне три месяца. Его волновало то, что японцы до сего дня не определили, какой строй будет в новом государстве: монархический или республиканский. В это время он впал в мистику, часто обращаясь к китайской книжке «Искусство предвидеть будущее», привезенной из Тяньцзиня, гадал на монетах, ниспрашивая советы у духов.

9 февраля 1932 года, на второй день после дня рождения Пу И, пришло сообщение: Административный совет Северо-Востока принимает решение учредить в Маньчжурии республику.

18 февраля один из членов этого совета по указке японца Итагаки объявил о принятии решения о создании республики, вслед за этим была опубликована «Декларация независимости Маньчжурии и Монголии». В ней говорилось:

«Несколько месяцев пролетели как миг со дня возникновения инцидента на Северо-Востоке. Народ всегда стремился иметь над собой власть, как жаждущий утолить свою жажду. В настоящее время, в период крупных преобразований, стремление народа к возрождению становится особенно искренним. …Создан новый орган власти, состоящий из высших руководителей каждой провинции Особого района Восточных провинций и Монголии, с присвоением ему названия «Северо-Восточный Административный комитет». О создании этого Комитета было оповещено повсеместно. Этим всякая связь с правительством Чжан Сюэляна была прервана, и Северо-Восточные провинции приобрели полную независимость.

Деспотическая власть уже уничтожена, кончено кровопролитие. Народ пережил времена тяжких испытаний, когда никто не был уверен в сохранении своей жизни. Но не обсохли еще слезы пережитых горьких страданий и не искоренены еще окончательно остатки сил узурпаторской власти, которая подобна когтям хищного зверя. Необходима полная ликвидация этих сил, чтобы предотвратить всякую возможность их воскрешения и распространения.

В священных книгах говорится: «Королева расточает милости, а король оберегает народ».

Создание власти, ставящей своей целью благое управление и стремящееся обеспечить спокойствие и благосостояние возродившемуся народу, и является первой задачей Административного Комитета» [87]. В заключительной части документа призывали всех соотечественников оказывать содействие и помощь Административному Комитету.


Когда эти новости дошли до императора, он был вне себя. «Всем сердцем возненавидел я Доихара и Итагаки, – вспоминал Пу И.– В тот день я, словно сумасшедший, бросив книгу «Искусство предвидеть будущее» на ковер, метался по гостиной бывшего великого князя Су и курил одну папиросу за другой. Я вспомнил Тихий сад и вдруг подумал, что если не стану императором, то лучше бы мне просто жить спокойной жизнью человека, устранившегося от дел. Продав часть драгоценностей и картин, я мог бы выехать за границу и жить там в свое удовольствие» [88].

Затем Пу И решил высказать в письменной форме командованию Квантунской армии те мысли и доводы, которые возникли у него в голове, доказывающие необходимость сохранения наследственной императорской власти. И если японское военное командование не поддержит его, то сразу же вернуться в Тяньцзинь. Они сводились к 12 пунктам (четыре последних добавил один из его приближенных):

«1. Мы не можем отказаться от наследственной императорской власти из уважения к пятитысячелетним моральным устоям Восточной Азии.

2. Поддерживая высокую нравственность, прежде всего необходимо подумать об основах взаимоотношений между людьми, а для этого необходима наследственная императорская власть.

3. При управлении государством необходимо, чтобы народ был полон веры и уважения, а для этого необходима наследственная императорская власть.

4. Китай и Япония являются дружественными братскими державами. Если мы хотим жить в мире и добиться общей славы, то должны уважать прочно сложившиеся нравственные устои, с тем чтобы народы наших стран воспитывались в духе равноправия, а для этого необходима наследственная императорская власть.

5. Китай уже более 20 лет терпит вред, причиняемый ему демократической системой правления. За исключением ничтожной кучки эгоистов, огромное большинство народа ненавидит республику и полно любви к нашей династии, поэтому необходима наследственная императорская власть.

6.Маньчжуры и монголы издавна привыкли сохранять свои обычаи, и, чтобы добиться их доверия и уважения, необходима наследственная императорская власть.

7. Республиканская система с каждым днем приходит все в больший упадок, к этому нужно добавить растущую с каждым днем безработицу – все это причиняет японской империи огромные тревоги; если Китай добьется восстановления императорской системы правления, то это будет огромным благодеянием для наших народов как в умственном, так и в моральном отношениях, а для этого необходима наследственная императорская власть.

8. Великая династия Цин существовала в Китае более 200 лет, до этого она более 100 лет правила в Маньчжурии; в целях сохранения обычаев народа, успокоения людских сердец, умиротворения нашей земли, сохранения духа жителей Востока, восстановления императорской власти, укрепления императорских традиций как Вашей, так и нашей страны необходима наследственная императорская власть.

9. Расцвет Вашей страны приходится на царствование императора Мэйдзи. Его наставления и указы, обращенные к народу, направлены на воспитание у народа нравственности и преданности. Император Мэйдзи стоял за то, чтобы в науке использовались достижения Европы и Америки, а в качестве реальных устоев брал за образец Конфуция и Мэнцзы; он сохранял дух древнейших времен, царивших на Востоке, чтобы избежать тлетворного влияния европейских пороков; поэтому он добился того, что весь народ полюбил и стал уважать своих наставников и старших, которых они охраняют как зеницу ока. Все это заслуживает огромного уважения. Чтобы следовать по пути императора Мэйдзи, необходима наследственная императорская власть.

10. Все монгольские князья наследуют старые титулы. При введении же республиканской системы их титулы придется отменить, что вызовет среди них брожение, и не будет никакой возможности управлять ими. Поэтому нельзя обойтись без наследственной императорской власти.

11. Ваше государство оказывает поддержку и помощь трем Северо-Восточным провинциям, оно заботиться о счастье тридцатимиллионного народа, что заслуживает благодарности и уважения. Мы хотим лишь, чтобы Ваше внимание распространялось не только на население трех Северо-Восточных провинций; нашим искренним желанием является, чтобы Вы использовали Северо-Восточные провинции как основу к завоеванию сердец народа всей нашей страны и тем самым спасению его от бедствий и лишений. Что же касается общей судьбы, общего расцвета Восточной Азии, то с этим полностью связаны интересы девяностомиллионного народа Вашей империи. У нас не может быть различия и в формах правления. В целях развития обеих стран необходима наследственная императорская власть.

12. После событий года синьхай, когда я удалился от власти и стал жить среди народа, прошло уже двадцать лет. Я совершенно не думаю о личном почете и уважении, все мои помыслы направлены на спасение народа. Если появится кто-то, кто возьмет на себя эту миссию и справедливым путем изменит нашу несчастную судьбу, я, как простой человек, выражаю на это свое полное желание и согласие. Если же мне самому придется взяться за осуществление этой миссии, то уже невозможно будет восполнить урон, нанесенный двадцатилетним республиканским правлением. Если я не получу законного звания императора, то фактически не смогу пользоваться правом распоряжаться людьми и поэтому независимое государство не будет создано. Один титул без реальной власти вызовет лишь множество затруднений, не окажет никакой помощи народу и лишь увеличит его страдания, что совершенно расходится с моими намерениями. Тогда моя вина еще более усугубится, с чем я ни в коем случае не могу согласиться. Двадцать лет, в течение которых я не находился у власти, прервали мои связи с обществом, и если в один прекрасный день я снова начну управлять страной и народом, то кем бы я ни стал – президентом или императором, – я буду целиком и полностью удовлетворен. Все мои намерения направлены лишь на благо народа, на благо страны, на благо наших обеих держав, на благо общего положения в Восточной Азии. В этом нет никаких эгоистических, корыстных интересов, поэтому необходима наследственная императорская власть» [89].

Этот документ вместе с несколькими драгоценностями, предназначенными в подарок Итагаки, Пу И попросил своего приближенного Чжан Сяосюя передать японцу, который устраивал совещание в Шэньяне. Однако, как выяснилось позднее, тот даже не удосужился сделать это, так как рассчитывал от японцев получить хороший пост в будущем новом государстве. Он еще в беседе с Итагаки заверил последнего, что императора Пу И он берет на себя. Император как лист белой бумаги и японские военные могут на этом листе рисовать все, что захотят.

Во второй половине дня 23 февраля 1932 года состоялась встреча Пу И с Итагаки. Последний поблагодарил императора за подарки и затем пояснил, что приехал по приказу командующего Квантунской армией Хондзе с докладом по вопросу создания нового государства на территории Маньчжурии. «Народ в Маньчжурии не поддерживает жесткий режим Чжан Сюэляна, – начал Итагаки неторопливо и тихим голосом рассказ о плане создания нового государства, – японские права и привилегии не имеют никаких гарантий… Японская армия желает искренне помочь маньчжурам установить добродетельное правление и создать рай. …Это новое государство получит название Маньчжоу-Го. Столица его – город Чанчунь, который с этим пор будет называться Синьцзин – новая столица. В состав государства войдут пять главных национальностей: маньчжуры, монголы, ханьцы, японцы и корейцы. Японцы, живущие в Маньчжурии в течение многих десятилетий, отдают свои силы и способности; поэтому их юридическое и политическое положение, естественно, должно быть такое же, как и других национальностей. Например, они могут, как и другие, служить чиновниками в новом государстве» [90].

Итагаки вытащил из портфеля Декларацию маньчжурского и монгольского народов, а также пятицветный флаг Маньчжоу-Го и положил на стол перед Пу И. Пу И больше всего интересовал вопрос о характере будущего государства: будет это монархия или республика? Он настаивал на монархии, но японец сказал, что административный совет принял решение и поддерживает кандидатуру Пу И на пост главы нового государства, то есть верховного правителя. «Я очень благодарен за большую помощь вашего государства; по всем другим вопросам мы можем договориться, но режим верховного правителя я принять не могу, – возбужденно и запальчиво отвечал Пу И на предложение Итагаки. – Императорский титул достался мне от предков; если я отменю его, то поступлю нечестно и непочтительно по отношению к ним». – «Так называемый режим верховного правителя – это лишь переходный период, – услышал он в ответ. – Я уверен, что, когда будет образован парламент, он обязательно примет конституцию о восстановлении императорской системы. Поэтому в настоящее время такой «режим» можно рассматривать как переходный период» [91]. Пу И трижды повторил свои двенадцать пунктов о необходимости наследственной власти, составленные раньше, доказывая, что отказаться от них он не может. Итагаки настаивал на своем, их разговор продолжался больше трех часов. Наконец японец спокойно начал собирать свой портфель, давая понять, что беседа закончена и посоветовав своему оппоненту как следует подумать до завтра. В тот день вечером Пу И дал банкет в гостинице «Ямато» в честь Итагаки. На банкете, который закончился в 10 часов вечера, он внимательно следил за настроением Итагаки. Однако лицо последнего было совершенно бесстрастным, он много пил, с радостью присоединялся к каждому тосту, ни разу не напомнив о споре, возникшем несколькими часами раньше. На следующее утро японец пригласил к себе помощников Пу И и просил их передать своему господину, что требования японского военного ведомства не изменились. Если Пу И их не примет, его поведение будет сочтено как явно враждебное и по отношению к нему будут приняты меры, как к врагу.

Этими словами Пу И был страшно напуган, у него подкосились ноги и он упал на диван, долго не мог выговорить ни слова. Один из его советников, успокаивая императора, сказал, что, как гласит китайская пословица, «не войдя в логово тигра, не добудешь и тигренка». Что надо разбираться в сложившейся обстановке, что они находятся теперь в руках японцев, и не стоит нарываться на неприятности, и ни в коем случае нельзя сейчас порывать с японцами. Следует действовать гибко и обдуманно в зависимости от обстоятельств, лучше используя замысел противника. Другие в окружении Пу И также настаивали на том, что не следует порывать с японцами, так как они поступят так, как говорят. Следует временно на один год согласиться с японским военным ведомством, но если через год императорская власть не будет восстановлена можно отказаться от звания правителя. На этом и порешили, послав гонца к Итагаки. Вскоре гонец вернулся и заявил, что Итагаки согласен и сегодня вечером устроит маленький банкет в честь будущего правителя. Вечером Итагаки на банкет пригласил для гостей японских проституток, все пили вино и веселились. Японец не скрывал своего удовольствия, много пил, угощал вином Пу И, желая «успешного будущего исполнения всех его желаний».

«Таким образом, – писал Пу И позже, живя в КНР, – я из-за своей бесхарактерности, а также потому, что мечтал о реставрации трона, открыто вступил на этот подлый и низменный путь, стал главным предателем своей родины, фиговым листком для кровавых правителей. Под прикрытием этого фигового листка с 23 февраля 1932 года Северо-Восток нашей родины полностью превратился в колонию и для тридцати миллионов соотечественников началась жизнь, полная бедствий и страданий» [92].

29 февраля 1932 года так называемая Всеманьчжурская ассамблея по указанию четвертого отдела Квантунской армии в Шэньяне приняла «Декларацию о независимости нового Монголо-Маньчжурского государства».

В ней говорилось: «Маньчжурия и Монголия начинают новую жизнь. В древние времена Маньчжурия и Монголия не раз были аннексированы и разъединены, но теперь природная связь восстановлена.

Эти земли обладают колоссальными природными богатствами, и народы, здесь живущие, отличаются прямодушием и простотой нравов.

С течением лет народонаселение Маньчжурии и Монголии увеличилось и параллельно этому – растет и крепнет народное хозяйство, увеличиваются рынки сбыта сырья и пушнины.

В 1911 году в Китае произошла революция. С первого же момента по образовании республики, деспотическая военщина захватила Три восточных провинции.

Военные тираны около двадцати лет преступно попирали международное и государственное право, демонстрируя на весь мир исключительную жадность, откровенный грабеж населения и отвратительный разврат.

Все это болезненно отзывалось на народных массах.

В результате дикого управления государством, край сделался ареной экономического кризиса. Торговля и промышленность пришли в застой.

Тираны часто выступали за пределы Великой стены и этим вызывали междоусобные кровопролития. В конце концов, горе-правители потеряли всякий авторитет и вызвали ненависть всех соседних государств.

Преступно попирая народные права, они взялись и за преследование иностранцев. Весь край наполнился бандитскими шайками, которые, не встречая отпора со стороны властей, открыто грабили мирное население, опустошая села и деревни.

Вследствие этого росло народное недовольство, росли кадры голодных, но власти продолжали прежнюю самоубийственную политику.

Теперь тридцатимиллионное население Маньчжурии и Монголии, задыхавшееся при старых тиранах, может, наконец, вздохнуть свободно.

Новое государство открывает перед ним широкие двери и светлую новую жизнь.

К великому счастью 30-ти миллионов, рука соседней державы ликвидировала варварскую военщину, освободила измученный край от тиранов. Заря новой жизни призывает все народы Маньчжурии и Монголии пробудиться от сна и начать стройку новой жизни во имя лучезарного будущего.

Когда мы вспоминаем, что было внутри Китая и на его окраинах раньше, с момента революции до самых последних дней. Перед нами встают картины междоусобных войн, созданных беспринципными военными партиями, не имевшими ничего общего с народными массами, от имени которых они выступали.

Эти партии заботились лишь о своем частичном благе, и разве можно назвать их «национальными»? Конечно, нет, т.к. государственная власть в руках гоминьдана была синекурой диктаторов-сребролюбцев и бездельников.

Гегемония военных группировок довела страну до того, что в Китае было невозможно даже установление более или менее определенных территориальных границ.

Богатая страна дошла до нищеты. Все чаще в памяти народной стала воскресать эпоха счастливой жизни во времена династии «Дацин», а также династии трех императоров Таку.

Как доктора являются врагами болезни, так и мы, новое правительство, являемся ярыми врагами коммунизма, к которому неизбежно привели бы страну все старые военные группировки.

Несколько месяцев тому назад мы начали устраивать совещания по созданию здесь правого государства. Для этой цели мы пригласили представителей Мукдена, Гирина, Цицикара, Жехэ и монгольских хошунов. На всех этих собраниях мы вынесли единодушно следующие заключения:

Основываясь на том, что Маньчжурия и Монголия раньше были независимыми государствами, мы теперь решили создать мощное независимое государство «Маньчжоу-Го» из двух этих составных частей.

В настоящей декларации мы доводим до всеобщего сведения пока самые главные принципы нашей работы, о чем и ставим в известность иностранные государства.

Фундаментом будущего правления будет исключительно справедливость, исходящая из высших моральных норм.

Новое правительство будет опираться на широкие народные массы, а не на эгоистические интересы правителей.

Все граждане нового государства будут иметь равные права; всякие привилегии – личные, классовые и национальные – отменяются.

Кроме коренных жителей ханьского, маньчжурского и монгольского племен, все другие народности, как ниппонцы (так тогда именовались японцы – В.У.), корейцы, русские и другие будут пользоваться в нашей стране всеми правами.

Ликвидировав темное прошлое, правительство реформирует законы, поощряя автономию уездов, развивая промышленность и сельское хозяйство, оказывая содействие в деле разработки естественных богатств.

Первоочередными задачами новой власти почитаются также реформа полицейского аппарата и непримиримая борьба с бандитизмом и коммунизмом.

Будут приложены все усилия для развития просвещения широких народных масс.

Особое покровительство получат в номов государстве религии, глумление над которыми будет рассматриваться как тяжелое преступление.

Все национальности, входящие в государство Маньчжоу-Го, получат возможности, подобно восходящему солнцу, сиять своим примерным поведением и создавать нетускнеющую славу Восточной Азии.

Во внешней политике будут также чистота и справедливость; будут признаны все долги старых властей. Те, кто пожелают вложить свои капиталы в торговлю и промышленность нового Государства, радушно будут приняты нами, согласно политике открытых дверей.

Вышеуказанная декларация является важной основой устройства нового государства. Начиная со дня ее правления, вся ответственность ложится на новое правительство.

Мы берем на себя заботы о 30-тимиллионном населении и клянемся, что выполним свой долг.

Издано 1-го марта 1932 года.

Правительство государства Маньчжоу-Го» [93].


Пу И назначался верховным правителем нового государства.

Далее по намеченному японскому сценарию следовало разыграть небольшой спектакль в двух действиях. Как сообщили Пу И – делегаты ассамблеи прибудут в Люйшунь просить его вступить на эту должность. Он должен к этому времени подготовить ответную речь. Таких речей должно быть две. Первая должна содержать отказ, а вторая – согласие, которое он должен был дать, когда делегаты ассамблеи обратятся со своей просьбой вторично.

1 марта 1932 года ожидаемые 11 делегатов прибыли в Люйшунь и встретились с Пу И. Начался спектакль, который длился двадцать минут. Делегаты, в соответствии с написанным сценарием и текстом краткой речи, усиленно «уговаривали» Пу И, а он всячески «отказывался». Второй акт спектакля прошел 5 марта, когда уже 29 делегатов по написанному сценарию прибыли, чтобы вторично обратиться к Пу И с «просьбой». На этот раз их миссия удалась. «Не смею отказаться от большой ответственности, которую налагает на меня ваше доверие, – заявил Пу И. – После глубокого размышления я понял, что не должен разочаровывать надежды народа… Постараюсь приложить все свои способности и буду выполнять функции верховного правительства в течение одного года. Если недостатков будет слишком много, то через год удалюсь от дел. Если же в течение года будет выработана конституция и установлена форма управления государством в соответствии с тем, как я это себе представляю, я снова подумаю, взвешу свои силы и буду решать, как поступить дальше» [94].


1 марта 1932 г. японский кабинет единогласно принимает решение о создании на оккупированной маньчжурской территории нового государства – Маньчжоу-Го. Во главе этого марионеточного государства японцы ставят последнего императора Цинской династии Пу И. Резиденцией Пу И и столицей нового государства становится Синьцзин («Новая столица»), бывший город Чанчунь. Меняется и административное деление: вместо трех крупных провинций: – Хэйлунцзян, Гирин, Фэнтянь – образовано 12 карликовых.

Через неделю 8 марта 1932 года Пу И вместе с женой Вань Жун, на поезде приехал в Чанчунь. Не успел поезд еще подойти к платформе вокзала, как на перроне раздались звуки военного оркестра. В окружении своей свиты, где были также японцы Амакасу и Каеисуми, Пу И вышел из вагона поезда. «Повсюду виднелись отряды японских жандармов и разноцветные ряды встречающих, – вспоминал он позднее. – Среди последних находились люди в длинных халатах, в куртках, в европейских костюмах и в японской одежде. В руках у них были флажки. Все это очень меня тронуло. Наконец я увидел то, о чем мечтал еще на пристани в Инкоу. Си Ся, указав на флаг с желтым драконом, видневшимся среди множества других флагов с изображением восходящего солнца, сказал: – Это все маньчжуры, они ждали ваше величество двадцать лет.

На глаза мои навернулись слезы, и я понял, что мне есть на что надеяться».

Флаг с изображением дракона и оркестр на железнодорожном вокзале Чанчуня, многолюдная церемония торжества по случаю вступления Пу И в должность Верховного правителя, приветственные речи – все это, как мы видим, произвело на Пу И глубокое впечатление.

«Если сработаться с японцами, – подумал он, – то, возможно, они поддержат меня и восстановят мой императорский титул. Раз я теперь глава государства, мне легче будет разговаривать с японцами. Когда у меня появится капитал» [95]. Должность Верховного правителя Пу И рассматривал как ступень к переходу на «императорский трон».

Он считал, что должен «успешно преодолеть эту ступень» и благополучно занять «трон». Через несколько дней он высказал новые, пришедшие в его голову идеи своим китайским советникам, как «два клятвенных обещания и одно желание», которые он должен реализовать и после этого «спокойно умереть». Первое – Пу И будет стараться исправлять все свои прежние недостатки, особенно лень и легкомыслие. Второе – он готов мириться со всеми невзгодами и клятвенно обещал не останавливаться, пока не восстановит великие деяния предков. Третье – он просил небесного владыку ниспослать ему сына, чтобы продолжить род и дела великой династии Цин [96].

На следующий день 9 марта в наскоро подготовленном приемном зале была проведена официальная церемония вступления в должность Пу И. На этой церемонии с японской стороны присутствовали – директор Южно-Маньчжурской железной дороги Утида, командующий Квантунской армией Хондзе, начальник штаба Квантунской армии Миякэ, государственный советник Итагаки и другие важные лица, с китайской – ближайшее окружение Пу И, старые цинские сановники и некоторые монгольские князья, бывшие деятели фэнтяньской группировки милитаристов, юрист, оформлявший развод Пу И в Тяньнцзине. Верховный правитель Маньчжоу-Го был одет в европейский парадный костюм.

Под взглядом высоких японских должностных лиц «основатели нации» трижды по этикету поклонились Пу И, и тот ответил им одним поклоном. Затем «делегаты» от «имени народа Маньчжурии» преподнесли Пу И печать верховного правителя, завернутую в желтый шелк.

Затем от имени Верховного правителя была зачитана Декларация Верховного правителя по случаю основания государства» следующего содержания:

«Человечеству надлежит почитать нравственные начала. Признавать неравенство различных народов – значит угнетать других чтобы возвеличивать самих себя, и тем самым нарушая принципы морали вплоть до их полного попрания. Человечеству надлежит уважать принципы благожелательности и миролюбия, между тем как международная вражда направлена к причинению вреда другим и извлечению выгод для себя; тем самым принцип благожелательности и миролюбия нарушаются до их полного попрания.

Ныне создалось новое государство. Основой этого государства являются нравственность, благожелательность и миролюбие. Мы уничтожим различия между народами, не допустим международных столкновений. Пусть все увидят на деле осуществление приводящего к земному благополучию принципа справедливости Ван-Дао.

Сим призываю всех верноподданных совместно с Нами пойти по этому пути» [97].

После официального торжества состоялся прием иностранных гостей, на котором выступил с приветствием директор ЮМЖД Утида и с ответную речь Верховного правителя зачитал один из китайских сановников. После этого все вышли во двор на подъем флага республики Маньчжоу-Го и для фотографирования. Под конец был дан торжественный банкет.

Спустя примерно месяц после этих событий резиденция «верховного правителя» переехала в заново переоборудованное помещение – бывшее здание управления Гирин-Хэйлунцзянской соляной компании. Пу И дал называние некоторым помещениям и кабинетам, свой кабинет он назвал «кабинетом служения народу».


Итак в Маньчжурии было образовано «новое» государство – Маньчжоу-Го во главе с Пу И, целиком находившимся в руках японцев и их ставленников.

28 апреля 1932 г. начавшая выходить в Синьцзине на японском языке «Ежедневная маньчжурская газета» («Мансю нити-нити») писала в передовой статье: «1312 тысяч кв. км территории, простирающейся с севера на юг на 1700 км и с востока на запад на 1400 км, представляют собой широчайшее поле деятельности для освобожденного 30-миллионного маньчжурского населения. Согретое восходящим солнцем империи Ямато, оно начинает перелистывать страницы истории своего свободного развития, и ему более не угрожает ни колониальная экспансия Запада, ни коммунистическая агрессия со стороны СССР или агентов Коминтерна из Пекина или Нанкина».

13 марта 1932 г. министр иностранных дел Маньчжоу-Го послал в адрес М.М.Литвинова телеграмму, в которой извещал о создании маньчжурского государства, заявлял о признании этим государством международных обязательств Китайской Республики и предлагал установить «формальные дипломатические отношения». Однако прямого ответа на данное предложение Москва не дала. 23 марта 1932 г. чиновник советского генконсульства в Харбине посетил начальника дипломатического отделения в этом городе только для того, чтобы сообщить о получении этой телеграммы Кремлем [98].С точки зрения международного права существование консульских отношений, по мнению историка-китаеведа Р.А.Мировицкой, вовсе не означает дипломатического признания того или иного государственного образования. В 1933 г. японское правительство и маньчжурские власти вновь подняли перед советским правительством вопрос об обмене послами между Маньчжоу-Го и СССР, Советский Союз вновь ответил отказом [99]. Однако это не мешало Москве поддерживать фактически дипломатические отношения с Маньчжоу-Го. Так, Советский Союз разрешил маньчжурским властям открыть пять консульств, в том числе и в Москве. Столько же существовало советских консульств в Маньчжурии. НКИД вполне логично объяснял этот шаг «практической необходимостью поддерживать фактические отношения с той властью, которая существует в настоящее время в Маньчжурии, где имеется наша дорога, где мы имеем десятки тысяч наших граждан, где мы имеем 5 наших консульств и где, кроме власти Маньчжоу-Го, нет никакой другой, с кем можно было бы разговаривать и вести дела» [100].

Хорошо известно, что в Китае издревле среди распространенных самых разнообразных форм культа, особое значение в народе имел культ предков, который обозначал обожествление и почитание общего предка рода или семьи по мужской линии. Иными словами, культ предков, который должен был особо почитаться, – это вера в самостоятельное существование духа покойного.

Потомки умершего всегда считали, что его дух постоянно сохраняет связь с ними и влияет на их жизнь. А раз это так, ему следует регулярно помогать, снабжать всем необходимым: жильем, пищей, одеждой, предметами первой необходимости и т.п. Все это «доставлялось» духам предков путем жертвоприношений.

Строго соблюдая сложный ритуал почитания духов предков, потомки рассчитывали на их помощь в самых различных земных делах. Они просили покойников продлить жизнь членов семьи, дать счастье и благополучие всему роду. В то же время потомок при церемонии поклонения предкам должен был раз в год как бы отчитаться перед своими родителями за содеянное и доложить о своих будущих планах.

26 июня 1932 г. Пу И как раз и совершил такую церемонию, поклонившись предкам и произнеся при жертвоприношении следующие слова:

«Тяжело в течение 20 лет взирать на бедствия, испытываемые народом, и быть бессильным ему помочь. Сейчас, когда народ трех Северо-Восточных провинций оказывает мне поддержку и дружественная держава помогает мне, обстановка в стане вынуждает меня принять на себя ответственность и выступить на защиту государства. Приступая к какому-либо делу, нельзя заранее знать, будет оно удачно или нет.

Но я помню приметы государей, которым пришлось в прошлом приходилось восстанавливать свой трон. Например, цзиньский князь Вэнь-гун нанес поражение циньскому князю Му-гуну, ханьский император Гуан У-ди сверг императора Гэн-ши, основатель государства Шу одержал победу над Лю Бяо и Юань-шао, основатель минской династии разбил Хань Линьэра. Всем им, чтобы выполнить свою великую миссию, приходилось прибегать к внешней помощи. Сейчас я, покрытый позором, желаю взять на себя большую ответственность и продолжать великое дело, с какими бы трудностями оно не было связано. Я хочу отдать все свои силы тому, чтобы непременно спасти народ, и буду действовать весьма осторожно.

Перед могилами предков я искренне говорю о своих желаниях и прошу у них защиты и помощи» [101].

В июне 1932 г. нижняя палата японского парламента на своем заседании единогласно приняла резолюцию о немедленном признании Маньчжоу-Го. Было также решено учредить в Маньчжурии должность посла, в задачи которого входили бы координация деятельности там всех японских учреждений, а также командование Квантунской армией [102].

Пред тем, как де-юре признать Маньчжоу-Го в Токио 15 сентября 1932 г. собралось на заседание японское правительство, которому Штабом Квантунской армии, обосновавшимся в Синьцзине, был подготовлен и издан специальный справочник «Маньчжоу-Го». Любой член правительства из справочника мог узнать о природных богатствах Маньчжурии. Запасы железной руды оценивались в 5 млрд. т, угля – 20-30 млрд.т, древесины – 100 млрд. куб.м, нефтяных сланцев – свыше 7 млрд.т, имелись значительные запасы руд цветных металлов, а сельское хозяйство позволяло собирать ежегодный урожай зерновых порядка 18-20 млн.т. [103] Правление ЮМЖД подготовило и опубликовало приложение к справочнику, в котором давалось краткое описание уже существующих промышленных центров в Аньшане, Фушуне, Мукдене. И Японское руководство надеялось в скором времени попользоваться этими богатствами Маньчжурии. (На долю Японии уже в начале 30-х годов приходилось 39% маньчжурского экспорта и 41% импорта, а в конце десятилетия – соответственно 65; и 85%) [104].

Именно познакомившись с этими данными 15 сентября 1932 года японское правительство признало Маньчжоу-Го де-юре.

Еще до признания Маньчжоу-Го де-юре в Токио была разработана первоначальная схема его государственного устройства, создававшая видимость самостоятельности. Формально вся полнота власти в стране сосредоточивалась в руках верховного правителя, а затем «императора» Пу И. Он же был объявлен главнокомандующим «национальных вооруженных сил». «Государственный совет» то есть правительство, состоял из министров, назначаемых Пу И после одобрения их кандидатур японцами. Президентом «Государственного совета» был назначен Чжан Цзинхуй, сотрудничавший многие годы с Чжан Цзолинем в интересах японского империализма. Таким же образом назначались начальники управлений и департаментов.

В действительности же вся власть принадлежала чрезвычайному и полномочному послу Японии в Маньчжоу-Го, он же по совместительству главнокомандующий Квантунской армии. Ему подчинялись все японские офицеры-советники в армии Маньчжоу-Го, а как послу – все японцы, занимающие любые должности в аппарате правительства и местных провинциальных органах власти. При посольстве Японии был создан департамент «общих дел», который контролировал деятельность всех министров и начальников департаментов правительства. Начальник этого департамента, японец, собирал так называемые координационные совещания вице-министров, на которых рассматривались проекты законов и постановлений. Затем они формально утверждались «Государственным советом».

К концу 1932 года в государственном аппарате Маньчжоу-Го находились специально подготовленные и командированные из Токио три тысячи заместителей и советников – японцев, которые по существу и вершили все дела «государства» Маньчжоу-Го [105].

Еще до официального признания Маньчжоу-Го японцы совершенно секретно подготовили будущий проект договора о сотрудничестве.

На Токийском процессе в 1946-1947 гг. на стол суда в качестве доказательства была положена секретная стенограмма заседания Тайного совета Японской империи от 13 сентября 1932 г., в которой содержался текст секретной части договора между Японией и Маньчжоу-Го и приводились высказывания членов этого совета, которым надлежало этот договор утвердить. Документ довольно любопытный и циничный.

В данном документе оговаривалось, что это соглашение «будет строго конфиденциальным по взаимному соглашению между Японией и Маньчжоу-Го».

«А. Маньчжурия доверит нашей стране ее национальную оборону и поддержание мира и порядка и будет нести все соответствующие расходы, – говорилось в пункте первом.

Б. Маньчжурия согласна, чтобы контроль над железными дорогами, гаванями, речными путями, воздушными линиями и т.п., так же как и сооружение новых пуей сообщения, поскольку это будет проводиться нашей имперской армией для целей национальной обороны, был полностью доверен Японии или такой организации, какую она назначит, – говорилось в пункте втором.

В. Маньчжоу-Го поможет всеми возможными средствами в отношении различных необходимых мероприятий, проводимых нашей имперской армией, – говорилось в пункте третьем. –

Г. На должность государственных советников Маньчжоу-Го будут назначаться японцы из числа людей дальновидных и хорошо себя зарекомендовавших, и, кроме того, японцы будут чиновниками как центральных, так и местных правительственных учреждений. Выбор этих чиновников будет делаться по рекомендации командующего Квантунской армией, их смещение будет производиться с его же согласия. Вопрос увеличения или уменьшения числа государственных советников будет решаться переговорами между обеими сторонами».

Судя по представленным документам, этот проект договора вызвал неоднозначную реакцию и споры даже у некоторых государственных деятелей Японской империи.

Так, советник Окада, одобрявший проект договора, в то же время заявил «что маньчжурский вопрос не может быть разрешен просто нашим признанием Маньчжоу-Го», поскольку секретное соглашение нарушало международный «пакт девяти держав», согласно которому Япония обязалась уважать целостность китайского государства и независимость его народа.

Окада не скрывал от коллег обуревавших его сомнений: «Сравнение секретных соглашений в этом проекте с «пактом девяти держав» показывает, что есть немало спорных пунктов, выявляющих противоречия между этими двумя документами. Кроме того, возможно ли вообще сохранить эти соглашения в строгом секрете? Это, вероятно, возможно для Японии, но едва ли возможно для Маньчжоу-Го. Я считаю, что нужно признать невозможность сохранения их в тайне. В случае если секреты будут разглашены, Китай не будет молчать, а потребует созыва конференции держав, подписавших «пакт девяти держав»… И Япония попадет в очень затруднительное положение».

Министр иностранных дел Утида поспешил успокоить почтенного советника. Он заявил, что «пакт девяти держав» предусматривает уважение территориальной неприкосновенности Китая, но не предусматривает такого положения, когда часть Китая становится независимой в результате его внутреннего разделения. Он ссылался также на помощь «дальневосточных мюнхенцев»: «Посол Дебути недавно спросил у руководящих деятелей Америки, заявят ли они протест, если Япония признает Маньчжоу-Го. Они ответили, что у них нет ни малейшего намерения заявлять какой-либо протест или созывать конференцию девяти держав, поскольку нет никакой надежды на то, что такая конференция придет к какому-нибудь соглашению. – И далее Утида резюмировал: – Я не вижу никаких возражений против того, чтобы Маньчжурия поручила Японии заниматься теми вопросами, которыми она сама не может заниматься. Если же секретные соглашения между Японией и Маньчжоу-Го будут разглашены, то я не думаю, чтобы о них стало известно от нашей стороны. Нужно обратить особое внимание Маньчжоу-Го на то, чтобы эти соглашения не были разглашены им».

Министра энергично поддержал советник Исии: «Теперь, когда Япония формально признала Маньчжлу-Го и вступила в союз с последним, Япония будет в состоянии в будущем заявить, что независимость Маньчжоу-Го – результат разложения Китая и что территориальная целостность Китайской республики была нарушена не кем иным, как Маньчжоу-Го. Это сведет к нулю аргумент, что якобы Япония нарушила «пакт девяти держав». Теперь, когда Япония заключила союз с Маньчжурией ради объединенной национальной обороны, я полагаю, что не встретится возражений против размещения японских войск в Маньчжурии, таким образом, последняя резолюция Лиги Наций превратиться в пустой клочок бумаги».

Даже военному министру Араки, славившемуся своей агрессивностью параграф «А» приведенного выше договора показался чрезмерным.

«Национальная оборона Маньчжоу-Го является одновременно и национальной обороной нашей страны, – сказал он. – Поэтому я считаю, что будет несправедливо и неразумно заставить Маньчжурию одну вести все расходы, необходимые для национальной обороны».

Но, несмотря на определенные сомнения и дискуссию, когда председатель Тайного совета предложил проголосовать, то закон был принят единогласно. После чего, как значится в протоколе, «его величество император удалился во внутренний дворец» [106].

А вот как подготовку данного документа описывал сам Пу И, признавая, что он был марионеткой в руках японского командования.

«18 августа 1932 года Чжэн Сяосюй пришел ко мне в кабинет, вынул пачку документов и сказал: – Вот соглашение, которое мы оформили с командующим Хондзе. Прошу ваше величество ознакомиться. Просмотрев соглашение, я пришел в ярость.

– Кто разрешил вам подписывать это?

– Все это было оговорено с Итагаки еще в Люйшуне, – спокойно ответил Чжэн Сяосюй. – Итагаки говорил об этом с вашим величеством еще раньше.

– Что-то я этого не помню. Да если бы и говорил. Перед тем как подписывать, следовало сказать мне об этом!

– Так мне велел Хондзе. Он боялся, что Ху Сыюань и другие, не поняв сложившегося положения, только осложнят все дело.

– Кто же все-таки здесь хозяин? Вы или я?

– Виноват. Это соглашение лишь временная мера. Если ваше величество рассчитывает на помощь японцев, как же можно отказать им в правах, которые они фактически уже имеют? В будущем можно будет подписать другое соглашение, по которому эти права будут иметь силу лишь определенный срок.

Он был прав. Права, которые японцы просили в соглашении, фактически давно уже принадлежали им. Соглашение имело 12 пунктов и множество всяких приложений. Основное содержание его было таково: охрана государственной безопасности и общественного порядка в Маньчжоу-Го полностью возлагается на Японию; она будет контролировать железные дороги, порты, водные и воздушные пути, а также в нужном случае создавать новые; за материальные ресурсы и оборудование, необходимое японской армии, отвечает Маньчжоу-Го. Япония имеет право проводить разведку недр и строить шахты; японцы могут назначаться на должности в Маньчжоу-Го; Япония имеет право переселять в Маньчжоу-Го японцев и т.п. В соглашении оговаривалось, что в дальнейшем оно ляжет в основу официального двухстороннего договора. …Раз я рассчитывал на помощь, полагалось платить вознаграждение. …Оставалось только смириться с тем, что уже произошло» [107].

К середине сентября 1932 год из Японии в Чанчунь прибыл новый командующий Квантунской армией и первый посол в Манчжоу-Го Муто Нобуеси (генерал-полковник в прошлом, занимал должности заместителя начальника штаба, главного инспектора по подготовке, военного советника. В Первую мировую войну он командовал японской армией, которая оккупировала Сибирь, скончался в 1933 году), вскоре получивший звание маршала.

От имени японского правительства он и подписал 15 сентября 1932 года японо-маньчжурский протокол, в основе которого лежало подписанное ранее секретное соглашение.

По заведенному порядку три раза в месяц Пу И встречался с новым командующим Квантунской армии и послом Японии для обсуждения некоторых вопросов.

Выбор Пу И японцами в качестве правителя Маньчжоу-Го был обусловлен его притязаниями на реставрацию в Китае монархической власти Цинов. Японцы рассчитывали сделать Пу И орудием утверждения японского господства на всей территории Китая. Не дожидаясь обсуждения доклада комиссии Литтона в Лиге наций, японское правительство поспешило «признать» де-юре Маньчжоу-Го и подписать с его правительством 15 сентября 1932 г. в Синьцзине «Протокол Ниппоно-маньчжурского соглашения».

1-й пункт этого «соглашения» предусматривал признание и уважение прав и интересов Японии и японских подданных на территории Маньчжоу-Го в соответствии со всеми прежними японо-китайскими договорами, соглашениями и различными частными договорами [108]; 2-й пункт протокола [109] зафиксировал, что в случае признания наличия угрозы территории, миру, порядку, сосуществованию одной из «высоких договаривающихся сторон» Япония и Маньчжоу-Го будут совместно сотрудничать в поддержании национальной безопасности пострадавшей стороны. В этих целях японские войска будут размещены на территории Маньчжоу-Го [110].

Японские власти, вскользь намекая местным китайским чиновникам на возможные неприятности в ближайшем будущем, рекомендовали тем, кто служил прежнему маньчжурскому правительству, не оставлять своих постов и продолжать исполнять свои обязанности. Это было частью общего плана: весь мир и, в первую очередь Лига Наций, должны убедиться, что образование Маньчжоу-Го – результат «революции, осуществленной самим народом Маньчжурии»; Япония имеет к этому лишь косвенное отношение. Но была и другая часть плана – в соответствии с которой еще в сентябре генерал-лейтенант Хондзе получил приказ из «нейтрального» Токио: «Выселить 25 тысяч китайских семей и подготовить условия для переселения на их место японских семей». Эта часть плана стала быстро исполняться даже с определенным превышением: если до оккупации в Маньчжурии было около 250 тысяч японцев (из них 115 тысяч в Квантунской области), то уже к концу 1932 года их число достигает 390 тысяч (при этом 220 тысяч – за пределами этой области).

На территории Маньчжурии в спешном порядке были размещены 150 тысяч солдат и офицеров Квантунской армии. С марта 1932 года под эгидой Токио начинают формироваться и «национальные вооруженные силы» Маньчжоу-Го, которые уже к концу года насчитывали более 75 тысяч военнослужащих. Оснащены они были за счет японских поставок старым, снятым с вооружения в японской армии снаряжением. У нижних чинов встречались и такие музейные экспонаты, как ружья Маузера образца 1888 года, пехота, саперы и кавалерия были вооружены малокалиберными пятизарядными японскими винтовками и карабинами. Все унтер-офицеры были снабжены очками от пыли, по два унтера на эскадрон – биноклями. Каждому офицеру полагались и очки, и бинокль. Главнокомандующим являлся Пу И, которому формально принадлежала и вся полнота гражданской власти. А в действительности вся реальная власть была сосредоточена в руках чрезвычайного и полномочного посла Японии в Маньчжоу-Го, который по совместительству был и главнокомандующим Квантунской армии. Во все воинские соединения Маньчжоу-Го – от взвода и до дивизии – назначались японские военные советники и инструкторы, определявшие программы военного обучения и идеологического воспитания и отвечавшие за моральных дух солдат. При штабах воинских частей создавались японские жандармские подразделения общей численностью около 18 тысяч человек, выполнявшие контрразведывательные функции. Еще четыре тысячи агентов секретных служб занимались контрразведкой. Все они должны были «защищать народ Маньчжурии от китайских большевиков, гоминьдановцев и прочих бандитов». Практически все финансовые рычаги также находились в руках японцев [111].

Обращает на себя внимание обилие различных разведывательно-полицейских органов в Маньчжоу-Го, доказывающих, что оно создавалось как полицейское государство.

Кроме полицейского аппарата там существовали следующие японские разведывательно-полицейские органы:

Японская разведка, глава которой подчинялся непосредственно Токио.

Японская жандармерия, подчиненная японским военным властям.

Жандармерия Манчжоу-Го, подчиненная военным властям Маньчжоу-Го.

Государственная полиция Министерства Внутренних Дел Маньчжоу-Го.

Городская полиция, управляемая городскими властями.

Японская консульская полиция.

Отделы уголовного розыска, самостоятельные и не подчинявшиеся городской полиции.

Государственные разведывательные органы Военного Министерства Маньчжоу-Го.

Железнодорожная полиция в ведении железнодорожной администрации.


Кроме того, к концу 1932 года в государственном аппарате Маньчжоу-Го насчитывалось около трех тысяч японских «советников» и «консультантов» правительственной администрации. (К 1935 году их число уже достигало 5 тысяч, а к 1945 –му – 100 тысяч человек). Не только департамент или контора, но и рядовой служащий работал под присмотром одного или даже двух «советников»; они контролировали все и вся, требуя неукоснительного выполнения своих распоряжений.

Кто же выступал в роли японских советников в Маньчжоу-Го, учитывая срочную потребность в большом количестве «советников» и «консультантов»?

Как сообщал итальянский разведчик Амлето Веспа, в те годы работавший в Маньчжоу-Го на японцев, первый контингент японских советников при правительстве Маньчжоу-Го составляли самые случайные люди: любой японец, который с грехом пополам объяснялся по-китайски или по-русски, вполне мог рассчитывать на эту должность. Более того, в 1932 году 95% всех японцев в Маньчжурии – это люди, так или иначе находившиеся в натянутых отношениях с законом: содержатели публичных домов и притонов, торговавших наркотиками, контрабандисты и авантюристы всех мастей – короче говоря, представители самых разных видов подпольного бизнеса. До оккупации все эти люди с сомнительным прошлым и не менее сомнительным настоящим, находясь под защитой своего белого флага с красным кругом в центре и пользуясь правами экстерриториальности, были недосягаемы для китайских законов. Теперь большинство из них – и многие неожиданно для самих себя – оказались в креслах начальников административных учреждений, стали обладателями почти неограниченной власти, наказывая или милуя «по настроению». Нельзя сделать и шага без того, чтобы не заплатить им. Если бы японцы могли, они, наверное, обложили бы всех неяпонцев налогом за саму возможность дышать маньчжурским воздухом [112]. (Это вообще тенденция оккупационной политики Японии: ведь еще после русско-японской войны 1904-1905 годов китайцы в завоеванном японцами у России Квантуне съели всех своих собак, мясо которых широко употребляется в пищу и китайцами, и корейцами, потому, что новые хозяева и это животное обложили непомерным налогом).

В строительстве и функционировании марионеточного государства Маньчжоу-Го японские власти в Токио важное место отводили наградной системе как инструменту не только поощрения, но и управления политической элитой «нового независимого государства». Но в не меньшей степени эта созданная ими система использовалась «для собственных нужд». Ордена и медали Маньчжоу-Го щедро вручались членам японской императорской семьи и представителям высшей аристократии, многочисленным японским чиновникам и советникам, работавшим в правительстве «империи», офицерам и рядовым солдатам Квантунской армии, а также чиновникам некоторых местных администраций Китайской республики, которые тесно сотрудничали с Маньчжоу-Го. Награждение же других иностранных граждан осуществлялось довольно редко.

Официально система государственных наград Маньчжоу-Го брала свое начало с закона, подготовленного японскими чиновниками об орденах за заслуги и медалях, принятого 19 апреля 1934 г. Наградная система новой «империи» была заимствована из Японии и практически была ее «калькой». В ней существовали аналоги большинства японских орденов (в том числе те же степени, правила награждения и ношения как и в Японии). Внешний вид орденов Маньчжоу-Го разрабатывал профессор Хата Секити, преподававший в Токийском высшем техническом училище. Они изготавливались на монетном дворе в г. Осака (Япония) и обычно имели клеймо этого монетного двора в виден латинской буквы «М» [113] Ордена, как утверждает О.Розанов, были выполнены в типичной для японских мастеров манере и технике. На ее реверсе имеются такие же иероглифы, как и на японских орденах.

Медали изготавливались на Осакском монетном дворе, а также некоторыми частными фирмами. Наградные планки, розетки на лацкан и даже наградные коробочки были аналогичны японским.

Офицеры и солдаты Квантунской армии носили награды Маньчдоу-Го наряду с японскими. Порядок расположение на общей колодке определялся последовательностью их получения награжденным.

Маньчжурский орден Столпов государства был учрежден эдиктом Пу И 14 сентября 1936 г. Он имел восемь степеней и соответствовал японскому ордену Священного сокровища. Название ордена было взято из китайской классической истории.

1 октября 1938 г. были учреждены Ордена и медали Общества Красного Креста Маньчжоу-Го. Помимо этого в Маньчжоу-Го было введено около восьми медалей.


Оккупировав Маньчжурию, Япония перешла к укреплению военного положения этого района для будущего наступления на СССР. Началась постройка и модернизация сети железнодорожных путей и шоссейных дорог к стратегическим пунктам вдоль советской границы. Создавался пояс укрепленных районов, особенно на приморском направлении. Одновременно значительно наращивалась мощь Квантунской армии: за десять лет, с двух дивизий в 1931 году она выросла до 15. На стратегических направлениях появились военные аэродромы и склады, казармы для солдат, оборонительные сооружения. По берегам Сунгари и по правому берегу Амура выросли пристани и речные порты. В тылу возникли крупные военные заводы и арсеналы. Сеть построенных маньчжурских железных и шоссейных дорог вела от главных центров к пограничной с Советским Союзом полосе. Глубокая полоса вдоль советской границы густо заселялась японскими колонистами-запасными, готовыми в любой момент облечься в военную форму и влиться в Квантунскую армию.

В течение 1936 г. японцы спровоцировали здесь более 40 пограничных инцидентов, которые грозили перерасти в серьезное военное столкновение. Активизировались военные провокации и на западных границах Маньчжоу-Го – с Монгольской Народной Республикой. Эти пограничные столкновения иногда носили характер открытой разведки боем. Японским разведывательным группам часто удавалось углубляться на монгольскую территорию и проводить рекогносцировочные работы по подготовке вторжения со стороны Маньчжурии. Демонстративно провокационные действия сопровождались активизацией антисоветской и антимонгольской пропаганды по радио и в печати в Японии и особенно в Маньчжоу-Го.

23 марта 1935 г. в Токио было подписано «Соглашение между Союзом Советских Социалистических республик и Маньчжоу-Го об уступке Маньчжоу-Го прав Союза Советских Социалистических республик в отношении Китайской Восточной железной дороги (Северо-Маньчжурской железной дороги)». Соглашение состояло из 14 статей, весьма подробно регламентировавших порядок передачи дороги, выплаты выкупной суммы и поставок товаров. В соглашении ничего не говорилось о праве собственности СССР на КВЖД – употреблялась общая формулировка «все права», которые СССР уступает за сумму в 140 млн. иен правительству Маньчжоу-Ди-Го.

Напомним, что переговоры о покупке Японией железной дороги начались с июня 1933 года и завершились почти через два года. Первоначальная цена, которую запрашивала советская сторона – 250 млн. золотых рублей (по курсу того времени это 625 млн. иен), а продана была КВЖД за сумму в четыре раза меньшую.

Напряженность в отношениях между Японией и СССР еще больше возросла после заключения в августе 1937 г. советско-китайского договора о ненападении. Этот период ознаменовался крупными военными авантюрами Токио, осуществляемыми с территории Маньчжоу-Го, прежде всего необъявленной войной на Халхин-Голе в мае-сентябре 1939 г. Однако отпор, который получила японская военщина, позволил сохранить независимость МНР и заставил японское руководство отложить планы «экспансии на север» против Советского Союза.

После заключения в 1936 г. Японией, Италией и Германией агрессивного «антикоминтерновского пакта» со стороны военного руководства Японии стали делаться попытки втянуть в этот пакт и Маньчжоу-Го. Так, 13 ноября 1937 г. командующий Квантунской армией направил совершенно секретную телеграмму товарищу военного министра и заместителю начальника японского генерального штаба. «Я полагаю, – писал командующий Квантунской армии, – что при настоящих обстоятельствах было бы своевременно заставить Маньчжоу-Го присоединиться к указанному пакту… В случае если у вас нет особых возражений, мы бы хотели, чтобы Маньчжоу-Го начала свою дипломатическую деятельность в этом направлении» [114].

Это предложение мотивировалось, в частности, и тем, что такое присоединение помогло бы добиться международного признания государства Маньчжоу-Го.

Однако если японские военные пытались форсировать этот процесс, то дипломаты страны Восходящего Солнца действовали в том же направлении осторожнее и медленнее, но последовательнее.

Об этом красноречиво может свидетельствовать вторая телеграмма от 15 мая 1938 г. командующего Квантунской армией в японское военное министерство. Ссылаясь на свою первую телеграмму, упомянутую выше, командующий указывает: «Теперь, когда договор о дружбе между Маньчжоу-Го и Германией подписан и дипломатические отношения между двумя странами установлены… необходимо, чтобы Маньчжоу-Го присоединилась возможно скорее к «антикоминтерновскому пакту»» [115].

И, наконец, 24 мая 1938 г. военное министерство дало фактическому хозяину Маньчжурии – командующему японской оккупационной армией долгожданный положительный ответ: «Мы считаем, что будет лучше, если Маньчжоу-Го формально будет просить о вступлении в пакт по собственному желанию, а Япония окажет ей в этом помощь…» [116]. Здесь мы видим, что решается вопрос – как лучше технически обставить вступление Маньчжоу-Го в «антикоминтерновский пакт».

После таких тайных приготовлений правительство Маньчжоу-Го, наконец, вступило в «Антикоминтерновский пакт». Им был подписан в феврале 1939 г. специальный Протокол о пролонгации Пакта против Коминтерна еще на пять лет. В нем говорилось:

«Правительство Японии, Германии, Италии, Венгрии, Маньчжоу-Ди-Го и Испании, констатируя плодотворность пакта, заключенного между ними в целях защиты против вредоносной активности Коминтерна, и общность интересов договаривающихся государств, требующих сплоченного сотрудничества против общего врага, решили пролонгировать означенный пакт и с этой целью постановили следующее:

Статья 1-я.

Пакт против Коминтерна, состоящий из заключенного 25 ноября 1936 года пакта и приложенного к таковому протокола, а также протокола от 6-го ноября 1937 года, и к которому присоединились: Венгрия – по протоколу от 24-го февраля 1939 года, Маньчжоу-Ди-Го – по протоколу от 24-го февраля 1939 года, Испания – по протоколу от 27-го марта 1939 года, – продлить сроком действия на пять лет…» [117].

12. Личная жизнь правителя

Характеризуя действия Пу И в период Маньчжоу-Го, следует сказать, что он был человеком довольно неуравновешенным, жестоким, трусливым и подозрительным. Если мы посмотрим на обличительные сведения, поданные его домочадцами, когда они все сидели в китайской тюрьме в начале 50-х годов (хотя здесь следует учесть долю приукрашивания действительности и наговаривания на Пу И, чтобы обелить себя и очернить бывшего императора), то они подтверждают такие характеристики. К примеру, Сяо Жуй сообщал о том, что Пу И использовал сирот в качестве слуг и как он был жесток с ними, часто незаслуженно наказывал. Да Ли сообщал, что «Пу И был человеком жестоким, трусливым и особенно подозрительным». «Он был коварен и лицемерен, – писал Да Ли. – Своих подчиненных он не считал за людей, а когда был в плохом настроении, проклинал и бил их, даже если они были невиновны. Если он был немного нездоров или утомлен, страдали от этого прежде всего слуги, которые, получали пинки и тумаки, считали, что еще хорошо отделались. При посторонних он держался так, словно был самым добрым человеком на земле.

В Тяньцзине он обычно наказывал людей деревянными палками и плетками, а во времена Маньчжоу-Го к этому добавилось много новых «способов»…» [118].

«Жестокость и подозрительность появились у меня еще в Запретном городе, – признавался Пу И в своей книге. – В Тяньцзине они усилились еще больше. Именно там я установил для своих слуг следующие правила домашнего распорядка:

1) запрещаются любые безответственные еседы, дабы предотвратить установление тайных связей;

2) запрещается защищать и покрывать друг друга;

3) запрещается спекуляция, присвоение чужих денег и вещей;

4) следует немедленно докладывать о проступке любого из сослуживцев;

5) подданные высшего ранга должны наказывать низших подданных немедленно после обнаружения их вины. Ослабление власти ведет к увеличению преступлений.

Приехав на Северо-Восток, я принял от моих слуг клятву, гласившую: «Если я нарушу эти правила, пусть меня накажет небо и поразит удар грома».

Я стал настолько жесток, что начал бить людей и даже прибегать к пыткам. Я мог приказать избить провинившегося любому человеку из моего окружения. Он должен был бить очень сильно, чтобы я не заподозрил его в сговоре с осужденным. Если же я сомневался в нем, он сам подвергался порке.

Моими жертвами были почти все окружавшие меня люди, кроме жены, братьев, мужей сестер» [119].

И это было правдой. Мальчиков-слуг у Пу И насчитывалось больше дюжины. У большинства из них родителей убили японцы, которые, страшась их мести в будущем, приказали правительству Маньчжоу-Го определить их в сиротский приют, где им изменили имена и приучали быть послушными, изнуряя тяжелым физическим трудом. Когда несколько таких мальчиков услышали, что их переведут обслуживать императора, у них появилась надежда, что во дворце жить будет легче. Однако этого не произошло. Одевали их в тряпье, кормили плохо, а работали эти маленькие слуги по 15-16 часов в день. Зимой они нередко мерзли от холода, голодали, постоянно не высыпались и потому часто во время уборки помещений на ходу засыпали, опершись на теплую батарею. Их постоянно били за разные провинности: за то, что заснули, не очень чисто прибрали, слишком громко что-нибудь сказали и т.п. Приближенные Пу И также часто срывали свою злость на них. Эти мальчики-сироты, дожив в таких условиях до семнадцати-восемнадцати лет, выглядели как десятилетние.

Известен случай, когда одного мальчика-слугу замучили до смерти. Вот как это случилось. Не желая терпеть такую «собачью» жизнь во дворце императора, мальчик несколько раз пытался бежать. После первого побега его поймали и жестоко избили. Во время второго побега он решил бежать через тоннели, вырытые под трубы центрального отопления. Он пробыл в полной темноте под землей двое суток, но так и не нашел выхода. Мальчик был страшно голоден, его мучила жажда. В поисках воды он снова выбрался на поверхность, и тут его заметили. Услышав доклад одного из приближенных, Пу И приказал: «Сначала дать ему поесть, а потом наказать!». Но его уже избили так, что он был почти при смерти. Испугавшись, что если он умрет его душа будет преследовать императора всю жизнь, последний приказал врачу спасти мальчика во что бы то ни стало, но было уже поздно, мальчик скончался [120].

Подозрительность Пу И проявлялась даже в отношении личного повара. Ему часто казалось, что повар обсчитывает его, и он посылал человека следить за поваром, когда тот покупает продукты. Если то или иное блюдо императору казалось приготовленным плохо или что-то в него попало, повара штрафовали.

Распорядок дня у Пу И был довольно прост. Он привык поздно ложиться спать и поздно вставать. Ложился спать он уже под утро в 2-3 часа и спал до 11-12 часов дня. Питался ежедневно два раза в день: обед примерно с часу до трех, ужин – с 11 часов вечера, иногда в 12. Примерно с пяти часов до девяти вечера – дневной сон [121]. В остальное время император ругался, гадал, молился, принимал лекарства, читал, писал дневники и т.п.

После приезда в Чанчунь Пу И пристрастился к чтению книг о дьяволах и духах. Вычитав из книг, что все живое происходит от Будды, он перестал есть мясо, так как думал, что оно – результат трансформации его же предков или родственников. Поэтому с этого времени, кроме молитв, которые он регулярно читал по утрам и вечерам, он стал молиться и перед едой. Вычитав, что если молиться в течение многих дней, может появиться Будда и захочет что-нибудь съесть, Пу И приказал приготовить для «гостя» комнату и еду. Под влиянием императора все домочадцы стали фанатиками буддизма. В доме, как в буддийском храме, непрерывно стучали деревянные колотушки и раздавались звуки бронзового гонга.

Пу И запретил всем убивать мух, разрешив слугам только выгонять их из комнат. Пищу, на которой посидели мухи, он не ел, зная что мухи распространяют инфекционные заболевания. Когда мухи садились императору на губы, он протирал губы спиртом, у него появилась новая привычка – постоянно в кармане своей одежды носить коробочку с ватой с спиртом. Обнаружив на подаваемом ему блюде лапки от мух, Пу И наказывал повара. Однажды он увидел, как кошка поймала мышь, чтобы спасти ее, император Маньчжоу-Го приказал членам своей семьи догнать кошку.

Ежедневно император впадал в созерцание. В эти моменты не разрешалось шуметь и даже громко вздыхать. Многие из его племянников, подражая своему дяде, также впадали в созерцание. Стала суеверной и его жена Вань Жун.

Еще раньше она любила, чтобы ей гадали и предсказывали будущее. Вот одно из предсказаний, сделанное во время гадания и связанное с ее соперницей по домашним покоям – наложницей Вэнь Сю:

«Я, божественный дух, говорю Вань Жун: пусть следует моим советам. Император всей душой привязан к Вань Жун, и в сердце у него нет других намерений. Вань Жун не должна сомневаться. Я, божественный дух, охраняю императора. У Вань Жун будет потомство, императора ждет большое будущее. Вань Жун, слушай мои слова – слова священного божества. Я забочусь о твоем здоровье, император не питает никаких чувств к Вэнь Сю. Ты можешь быть спокойна» [122]. Когда они жили в Тяньцзине для гаданий была специально отведена одна из комнат.

Позднее Вань Жун внушила себе, что, встретив злое предзнаменование, нужно поморгать глазами и поплевать. Это вошло у нее в привычку, и она потом часто без причины моргала и плевалась, как сумасшедшая.

Еще со времени жизни в Запретном городе Пу И стал очень мнительным. Ему всегда казалось, что его могут отравить, что он может умереть от какой-нибудь болезни. Поэтому он принимал много лекарств. Видимо и интерес к китайской медицине был связан с этим. Слабое здоровье императора усугублялось тем, что он отказывался есть много мяса став буддистом. Как-то во время императорского осмотра выстроенной японцами гидростанции в городе Аньдуне он чуть было не потерял сознание от слабости. Доктор, который постоянно сопровождал императора, и племянники сделали тогда ему укол и влили определенную порцию глюкозы.

Слабое здоровье и нервное напряжение заставляли его постоянно думать о смерти.

13. Русские эмигранты в Маньчжурии

В своей агрессивной внешней политике Япония рассчитывала активно использовать российских граждан, проживающих на Северо-Востоке Китая. Сколько же российских граждан, включая и русских, было на территории Маньчжоу-Го, какие слои и классы они представляли?

Отличительной особенностью русского дальневосточного зарубежья, включая и Маньчжурию, являлась «двуслойность» его происхождения: первая группа – это эмигрантская диаспора образовалась на основе дореволюционного населения полосы отчуждения КВЖД, вторая группа – из прибывших сюда во время гражданской войны бывших подданных Российской империи.

Таким образом, основную массу первых российских жителей полосы отчуждения накануне 1917 г. составляли следующие категории: железнодорожники и их семьи; гражданское население, занятое торговлей, образованием, здравоохранением и т.п.; члены Заамурского округа, вернувшихся с фронтов Первой мировой войны, семьи казаков, кочевавшие на лето из Забайкалья и т.п.

Далее событиями октябрьского переворота в России 1917 г. и гражданской войны в Маньчжурию оказались выброшенными представители различных категорий российского населения: от городских обывателей и мелких торговцев, чиновников и учителей, врачей, инженеров и техников, до крестьян из приграничных районов и рабочих, политических деятелей и членов различных «временных» правительств, университетских и институтских преподавателей и профессоров, различных журналистов и литераторов.

Ко второму слою российской диаспоры в Китае можно отнести лиц, изгнанных из России грозными событиями гражданской войны. Среди них были (хотя и не много) государственные политические и общественные деятели (Д.Л.Хорват, Н.Л.Гондатти, Н.В.Устрялов и др.); военные руководители белого движения (Г.М.Семенов, М.К.Дитерихс, Б.В.Аненков и др.); одной из самых больших групп эмигрантов в Китае после окончания гражданской войны в России и ставших основной для создания многочисленных белых военных организаций стали члены военных формирований Г.М.Семенова, И.М. Калмыкова, Р.Ф.Унгерна, В.О. Каппеля и т.п. Последняя категория людей ела активную борьбу с советской властью более тридцати лет: с начала гражданской войны и до конца Второй мировой войны. И, наконец, третья категория диаспоры Маньчжурии – рядовые беженцы из России. Они бежали по различным причинам, к примеру, в 1931 г. много русских крестьян бежало из Сибири и Забайкалья, спасаясь от насильственной коллективизации, они получили даже от белых русских в Маньчжурии прозвище «тридцатинки». Один из таких беженцев, А.Кузнецов, позже вспоминал, что в 1931 г. жители деревни Соловьево из-под Зыряновска перебрались в Маньчжурию практически «всем колхозом» (250 домов) [123].

Таким образом, события октябрьского переворота 1917 года и гражданской войны вызвали массовый исход русских беженцев в Маньчжурию 1918 –1923 гг. – годы формирования белой эмиграции в Китае и на Дальнем Востоке в целом. На протяжении 20-х годов численность русской колонии колебалось, так как политические события на КВЖД, прежде всего советско-китайское соглашение 1924 г., вызвали значительные миграции русского населения. Возникла серьезная проблема гражданства: брать гражданство какой страны – советское или китайское? Наиболее часто встречаемая в эмигрантских изданиях цифра русских белых в Китае в те годы 200 тыс. человек. Справочник «Весь Харбин на 1923 год», ссылаясь на Земельный отдел КВЖД, называет число русских жителей Харбина – 165857 человек, это половина или чуть больше половины от всего населения Харбина составлявшего 300-350 тыс. человек [124]. Выпускник Харбинского политехнического института П.Фиалковский в 1990 г. вспоминал, что в 1924 г. в Харбине было около 250 тыс. русских [125]. Очевидно он несколько преувеличивал число русских, так как по данным Земельного отдела КВЖД в 1923 г. русских в Харбине насчитывалось 165857 [126]. Известно, что в те годы статистические исследования на КВЖД были всегда организованы на самом высоком уровне. Дорога функционировала по старым, еще царским правилам, порядкам, все должности занимали опытные и хорошо подготовленные кадры, поэтому земельный отдел публиковал максимально приближенные к истине данные.

По данным на 1930 год, которыми располагал Особый район Восточных провинций, у которого дела со статистикой подсчета русских стали несколько лучше после введения Полицейским управлением в 1928 году паспортной системы, в Маньчжурии было 110 тыс. русских, из них: в Харбине и на КВЖД 96 тыс., в Мукдене – 2тыс [127]. Однако не все они могут быть отнесены к собственно белой эмиграции, так как после советско-китайского соглашения 1924 г. многие бывшие российские подданные, особенно железнодорожники, вынуждены были принять советское гражданство, чтобы не потерять работу.

Из общего числа «русских» в Маньчжурии приблизительно 50 тыс. человек являлись гражданами СССР, а остальные 60 тыс. – эмигрантами. В Харбине в 1929 г. насчитывалось 36 752 советских гражданина, 30 362 эмигранта. Мы видим, что почти все советские граждане, за небольшим исключением, жили в Харбине и полосе отчуждения.

Продажа советским правительством своих прав на КВЖД правительству Маньчжоу-Го в 1935 г. вызвала массовый отъезд русских, теперь уже советских подданных на Родину. Как отмечает историк Л. Чугуевский, вскоре после официальной передачи дороги правительству Маньчжоу-Го в конце марта 1935 г. на станции Харбин-Центральный не стало хватать места для эшелонов отъезжающих [128]. По данным Ван Чжичэна в связи с передачей КВЖД в 1935 г. в Шанхай из Харбина перебрались 2285 эмигрантов и 204 советских гражданина. Всего с Шанхае в тот период находилось примерно 16 тыс. русских. Таким образом, к концу 30-х годов в Маньчжурии оставались, в основном, русские с китайскими или нансеновскими паспортами, а советских граждан в Харбине остались единицы. Поэтому можно сказать, что со второй половины 1930-х годов в Маньчжурии понятие «русский» было почти тождественно понятию «эмигрант».

Белоэмигрантов в 1930 г. в Китае насчитывалось примерно 75 тыс. человек (60 тыс. в Маньчжурии и 15 тыс. – в Шанхае) [129]. Сюда включались не только русские, но все бывшие подданные Российской империи. По данным 20-х годов, здесь были представлены 28 национальностей бывшей Российской империи, многие из которых объединялись по этническому признаку.


Одной из самых крупных и богатых в городе была Харбинская еврейская духовная община, ее численность а концу 1930-х годов составляла примерно 2500 человек. С конца 1920 г. по 1942 г. в Харбине издавался общественно-литературный журнал «Еврейская жизнь». Еврейскую общину в Харбине долгое время возглавлял известный общественный деятель и глава еврейской общины Востока и Азии А.И. Кауфман.

Довольно крупной организацией было общество украинцев «Просвита», которое являлось не только национальным объединением украинцев, но и крупным антикоммунистическим центром, поэтому по настоянию советского правительства оно было закрыто в 1926 г. Но после японской оккупации Маньчжурии вновь возобновило свою деятельность, и к 1944 г. насчитывало 2037 членов. Председателем «Просвиты» был известный харбинский общественный деятель профессор В.А.Кулябко-Корецкий. С 1933 г. в Маньчжоу-Го существовала крайняя националистическая украинская организация «Громада» (руководитель А.С.Витковский) [130].

Существовали и другие этнические организации: армяне, грузины, белорусы, татары и т.д., но количественный состав их был небольшой. Итак, мы видим, что этнический состав белой эмиграции был очень пестрым. «Поскольку Д.Л. Хорват с самого начала проводил разумную политику, выделяя бесплатные земельные участки для строительства национальных домов и церквей, препятствовал любым проявлением нетерпимости, тем самым, способствуя возникновению национальных объединений в Маньчжурии, – пишет исследователь эмиграции в Китае и истории КВЖД Н.Е Аблова, – то беженцы из России впоследствии смогли найти в ОРВП (Особый район Восточных провинций – В.У.) не только кров и работу, но и очаг родной культуры. Для большинства бывших российских граждан в Харбине и на линии характерно также чувство общей родины – России, активное участие в культурной и духовной жизни русской общественности полосы отчуждения» [131].

Следует отметить, что к концу 20-х годов по капиталовложениям в экономику Маньчжурии российские эмигранты занимали второе – после японцев – место. Каждый русский эмигрант располагал капиталом почти в 10 раз больше капитала среднего статистического китайца.

Так, капитал белых русских составлял во второй половине 1920-х годов 158 млн. золотых рублей: на одного человека в среднем 2 633 рубля, для сравнения, на одного китайца – примерно 280 золотых рублей.

То уже в 30-40-е годы, прежде всего из-за политики сначала китайских, а затем японских властей, капиталы и предпринимательская деятельность российских эмигрантов постоянно сокращалась, эмиграция беднела и к началу 1940-х гг. материальное положение белых русских было очень тяжелым.

Так, в 1943 г. из 657 русских семей, предназначенных к переселению в Тоогенский район, имущих было – 66, малоимущих – 96, неимущих – 505 семей, то есть примерно 77% [132].

Наиболее точные статистические данные в отношении русской эмиграции относятся к периоду Маньчжоу-Го – 1932-1945 гг. Это объясняется существованием четкой системы органов управления страной, введенной японцами. Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии, созданное в 1934 г. специально по заданию японцев провело точные статистические обследования российской колонии в Маньчжурии. По их данным, к марту 1944 г. только русских по национальности в Харбине насчитывалось 25 441 человек; на линии – 37 086; всего 65 537 человек [133]. В Маньчжурии же всех бывших российских граждан, включая численность украинской, грузинской, еврейской и других национальных общин, насчитывалось 68 877 человек.


Японские власти взяли на учет белых эмигрантов, способных носить оружие. К концу тридцатых годов появились учебные команды и военные школы, укомплектованные эмигрантами.

В 1932 году в Харбине были открыты специальные курсы для эмигрантов, предназначенных для забрасывания в качестве агентов в Советский Союз. На этих курсах будущие агенты кроме таких специальностей как шофер, радист, механик, изучали приемы разведывательной работы под руководством японских офицеров разведки.

В виду того, что испытывалась явная нехватка добровольцев на эти шпионские курсы, нередко японская разведка прибегала к форсированному и отработанному способу вербовки в агенты лиц, не желавших добровольно идти на эту работу. Устраивались аресты, длительное подследственное заключение, во время которого применялись угрозы, издевательства и пытки, включая такие, как вливание из чайника через нос воды, смешанной с керосином, обливание ледяной водой, пропускание электрического тока и т.д. Причем мастерами таких пыток были как японцы, так и корейцы.

На основании данных 1944 года на территории Маньчжоу-Го насчитывалось около 130 различных тюрем.

Намеченные японским командованием для выполнения особо серьезных заданий агенты обучались в строго законспирированных секретных школах. Другие проходили особые курсы при обществе Кеовакай в Харбине, где преподавателями были такие специалисты по русским делам и ведению разведки, как японский генерал Кисабуро Агдо. Из русских преподавателей в школе был генерал от кавалерии В.В. Кислицын [134], занимавший с 1938 по 1944 гг. пост начальника Бюро по делам Российских эмигрантов.

Во многих городах Китая и Маньчжурии существовали также японские школы, готовившиеся кадры агентов из среды иностранцев. Обычно они скрывались под видом школ изучения японского языка и культуры. Наиболее известными из них были японский колледж Дунвэнь в Шанхае и «общество по изучению японского языка» в Тунчжоу.

Помимо этих школ и центров существовала специальная школа Накадо в столице Японии Токио, которая готовила сотрудников агентурно-разведывательной работы при японских военных миссиях за рубежом. В школе имелись русское, китайское и английское отделения. Кроме изучения языков изучалась география, экономика и политика соответствующих стран. Основным же предметом было подробное знакомство с методами работы иностранных разведывательных органов, главным образом советских, американских, английских и китайских. Одним из дополнительных курсов было изучение различных способов вербовки белых эмигрантов и китайцев для разведывательной работы.

Незадолго до начала войны японские власти в Маньчжурии ввели повсеместное обучение школьной молодежи военному делу. Военно-воспитательная подготовка была введена в таких эмигрантских учебных заведениях, как Железнодорожный институт, Русский техникум, колледж и институт Христианского Союза Молодых Людей, гимназия при Бюро по делам Российских эмигрантов, Школа языковедения, Лицей св. Николая, и даже духовная семинария.

15 апреля 1940 г. в Маньчжоу-Го был обнародован «Закон об обязательной воинской повинности» (до этого в государстве действовала система добровольчества). Еще в декабре 1938 г. для выработки этого нового закона был образован особый комитет. Состоялось более 200 заседаний специальной комиссии комитета, на котором обсуждались вопросы воинской реформы. Через год и три месяца проект указанной реформы был составлен. Согласно новому закону, все молодые люди, достигшие полных 19 лет, обязаны отбывать военную службу в рядах императорской армии Маньчжоу Ди-Го. Ежегодный призыв к военной службе производился первого апреля. Срок воинской службы составлял три года [135].

Однако в отношениях молодых русских юношей с японскими властями год от года нарастала напряженность. Русская молодежь не желала и старалась не участвовать в непосредственных военных действиях, но ее привлекали в «добровольно-принудительном» порядке служить в русском отряде Маньчжоу-Го, размещавшемся на станции Сунгари-П.

Первый отряд из русских белогвардейцев, по данным А.Кайгородова, был сформирован японцами в 1937 году. Располагался он в старых казармах русской (царской) Маньчжурскеой армии на станции «2-я Сунгари», недалеко от Харбина. Во главе стоял японский полковник Асано. Отряд так и называли «Асано», а тех, кто служил в нем, – асановцами. С 1944 года полковник Асано пошел на повышение в Харбин. Его сменил русский полковник Смирнов, его заместителем стал майор Михайлов, из казаков. В штабе Смирнова был еще один майор по фамилии Наголен. Но все равно, тех, кто служил в отряде, по привычке продолжали называть «асановцами». Каждый призыв в отряд состоял из 450-500 новобранцев, преимущественно из харбинцев, с восточной ветки КВЖД. Уже в 1938 г. отряд использовался японцами в боях против корейских партизан.

В 1939 г. часть отряда, примерно 250 человек, главным образом из трехреченских [136] казаков, перебросили в район боевых действий на реке Халхин-Гол. Командовал русским эскадроном тогда забайкальский казак В.В.Тырсин.

Русских кавалеристов (причем, явно с опаской) японцы использовали на Халхин-Голе исключительно в разведке, а в бою они были всего один раз. В голой степи на рассвете отряд из 60-70 асановцев столкнулся примерно с таким же по численности монгольским (МНР) разъездом, которые приняли их за своих. Затем произошла короткая, но жестокая схватка. Казаки вырубили монголов едва не до последнего цирика. Одного офицера живьем доставили в расположение японской части, двое или трое спаслись бегством. Сами казаки в том бою потеряли одного убитым (подпоручик Натаров) и восьмерых ранеными. Вскоре отряд неожиданно отозвали в Хайлар.

Второй русский отряд сформировали в Хайларе в 1939-1940 гг., во главе его стоял казачий полковник И.А.Пешков. Отряд поэтому называли «Пешковский», а тех, кто служил в нем – «пешковцами». Призыв состоял примерно из 250 новобранцев, преимущественно из Трехречья, Хайлара и других районов по западной ветке КВЖД [137].

Эти «добровольно-принудительные» меры вынуждали многих покидать Маньчжоу-Го. Начался «отток» русской молодежи из Харбина, сначала в основном в Шанхай, где были французская концессия и международный сеттльмент, стояли иностранные войска, где можно было укрыться от японцев, а также в другие города Китая, где японский прессинг был менее ощутим [138].

Русская колония в Маньчжоу-Го представляла для оккупационных властей, учитывая их дальнейшие планы по захвату СССР, особый интерес. В отношении эмигрантов японцы ставили вполне конкретные задачи: 1) Обеспечить в лице русских эмигрантов надежного союзника в возможной войне с СССР. 2) Использовать русские военизированные формирования в случае столкновения с СССР, а после победы задействовать эмигрантов во властных структурах на оккупированной территории. 3)Опираясь на антикоммунистические и антисоветские настроения у части эмиграции, вовлечь ее в идеологическую войну с мировым коммунизмом.

Вся политическая и общественная жизнь российской колонии в Маньчжоу-Го была под жестким контролем японских военных властей, создавших идеологическую и политическую организацию, регламентирующую буквально все стороны эмигрантского существования.

25 июля 1932 г. в Маньчжурии было организовано общество Кио-Ва-Кай (Се-Хэ-Хуй – японское и китайское произношение иероглифов) – «Общество мирного сотрудничества народов маньчжурской империи», главной целью которого провозглашалась «помощь Ниппон в борьбе с англо-саксонским миром и агрессией Коминтерна» [139]. То есть сразу же было заявлено, что одним из главных направлений работы общества является антикоммунистическая деятельность. Кио-Ва-Кай, можно сказать, была своеобразной государственной партией, по организации, содержанию и методам работы напоминавшая фашистскую партию в Италии или Германии.

«Однажды, спустя примерно месяц после моего назначения, – вспоминал позднее Пу И, – …Квантунская армия решила создать политическую партию под названием «партия сотрудничества», в задачи которой входило «мобилизовать народные массы для сотрудничества в деле строительства государства», воспитывать народные массы в духе «уважения к этикету и послушания»» [140].

Пу И выступал против слова «партия», считая, что ничего хорошего в ней нет. Синьхайскую революцию, после которой он лишился трона, тоже начала «партия». При этом в своих аргументах он ссылался на Конфуция, который говорил, что «благородный человек полагается на судьбу, а народ не объединяется в группировки» [141]. И когда ему доложили, что новую организацию назвали Обществом, он был доволен, что, наконец, одержал победу над японцами.

Общество Кио-Ва-Кай сразу же получило напутствие от верховной власти:

«Мы искренне приветствуем создание организации Се-Хэ-Хуй, –говорилось в нем, – и желаем, чтобы в стране не было других партий, дабы не было пагубных для государства трений между ними. Организации желаем единую веру, единое стремление к истине и глубокую веру в мощь создаваемой страны» [142].

25 июля 1932 года была обнародована инструктивная речь Верховного правителя Маньчжоу-Го Пу И по поводу создания общества. Он заявил:

«Народ составляет основу всякого государства. Если народ в государстве единодушен, представляет собой единый прочный национальный монолит, то государство сильно и мощно.

Если же, наоборот, народ в государстве не единодушен, разделен и живет на принципах индивидуализма, то в таком государстве господствуют беспорядок и хаос, такое государство слабое и не имеет мощи.

Об этом говорит история многих народов. С древних времен наше государство – Маньчжоу-Го обладает обширной территорией, природа его богата.

Нашему государству не нужен парламент, для его процветания необходимо народное общество. Такое общество было создано, им является Кио-Ва-Кай.

Общество Кио-Ва-Кай в своей деятельности стремится проводить начала мирного сотрудничества всех групп населения, всего народа государства.

Поэтому Мы преисполнены большой радостью и искренне желаем, чтобы в нашей стране не было никаких других партий, разделений, и весь народ государства был бы единым, воодушевлен единой идеей и глубокой верой в создание мощи и процветания Маньчжоу-Го» [143].

В первое время общество имело штат чиновников в размере 197 человек, семь районных бюро (в Харбине, Цицикаре, Мукдене, Гирине, Жэхе и Канто), насчитывало 962 отделения и 275701 члена общества [144].

По распоряжению властей, в общество Кео-Ва-Кай были включены все служащие государственных и общественных учреждений, чины армии и флота, правительственные чиновники, служащие муниципальных учреждений, чины полиции и т.д. Общество практически должно было включать все мужское, начиная с 20 лет и женское население (последние объединялись в Организацию женщин), а также молодежь от 15 до 20 лет (они считались членами Союза молодежи Кио-Ва) и подростков от 10 до 15 лет (входили в состав детской организвции Кио-Ва) [145].

Кио-Ва-Кай некоторые жители Северо-Восточного Китая называли «глазами и ушами Маньчжоу-Го».

Подводя итоги и оценивая значение общества через пять лет после его создания, командующий Квантунской армией в своей директиве отмечал следующее: «Кио-Ва-Кай, родившийся одновременно с основанием Маньчжоу-Диго, является обществом, учреждением, как государственная организация, которая неизменно охраняет дух основания государства, воспитывает народ и является единственной идеологической, культурной и политической, действующей практической организацией, осуществляющей дух и идеи основания государства. …Кио-Ва-Кай есть духовный фундамент правительства» [146].

В декабре 1936 г. была опубликована «Декларация Кио-Ва-Кай о борьбе с Коминтерном», согласно которой проводились регулярные мероприятия: конкурсы антикоммунистических лозунгов и плакатов, всевозможные собрания протеста против деятельности Коминтерна, недели разоблачения коммунизма и т.п.

Японская военная миссия в Харбине считала, что перед белой эмиграцией стоят особые задачи, которые она должна решать через организацию Кио-Ва-Кай: во-первых, политический характер российской эмиграции определялся ее антикоммунистической платформой, во-вторых, историческая миссия этой эмиграции в Восточной Азии заключалась в «установлении духовной и действительной связи между ее народами и народами Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания и благополучия» [147]. Однако, несмотря на все усилия японских военных властей, эти идеи находили довольно слабую поддержку среди российского населения Маньчжурии.

Для практической работы среди эмиграции в Кио-Ва-Кай был создан Особый отдел с русскими сотрудниками, который занялся внедрением идей общества «в толщу эмигрантских масс» [148]. Главой отдела был японец Като, совмещавший одновременно должность «советника» Бюро по делам российских эмигрантов. Помощником Като был генерал Л.Ф.Власьевский [149]. Только в 1936 г. первые русские эмигранты вступили в члены Кио-Ва-Кай. В 1939 г. для работы с русской молодежью, чему японское военное командование придавало особое значение, учреждается Российская эмигрантская организация молодежи Кио-Ва. В июле 1940 г. были открыты Высшие курсы Кио-Ва-Кай для русской молодежи, специальное решение об этом было принято японской военной миссией в Маньчжоу-Го. Для воспитания в нужном японскому военному командованию русле русских юношей и девушек в мае 1941 г. был торжественно открыт в Харбине «Дом молодежи», затем были созданы русские отряды Кио-Ва-Кай [150].

Император Пу И «даровал» возможность для русских служить в специальных воинских формированиях, называвшихся «русскими воинскими отрядами армии Маньчжоу-диго» (измененное название империи, после провозглашения Пу И императором с 1 марта 1934 года – В.У.).

В конце 1934 года был создан общеэмигрантский центр – Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи – все это подчеркивало «особый» интерес оккупационных властей к российским гражданам на территории Маньчжурии.

История создания Бюро такова. Японские власти определенное время присматривались к эмигрантским организациям, через которые они могли бы контролировать русское население Маньчжурии. Их выбор останавливался то на Обществе Домовладельцев, то на Русской Фашисткой партии, но они не могли включить в свой состав всех эмигрантов, одних по убеждениях, других по имущественному цензу. Атаман Семенов предложил создать особое общество, в которое вошли бы все эмигрантские организации без различия. Вопрос о создании все-эмигрантской организации был представлен на рассмотрение японских военных кругов теми деятелями русской эмиграции, которые уже заранее решили, на кого им делать ставку.

В декабре 1934 года Фашистскому Союзу было предложено созвать представителей всех эмигрантских организаций в Харбине и окрестностях на обязательное собрание. В пригласительных повестках информировалось, что целью собрания является японское предложение создать большую русскую библиотеку. На собрание с безобидной повесткой дня прибыли представители почти всех эмигрантских организаций, а также городские власти Харбина, представители Министерства Иностранных Дел, представители прессы и высшие чины полиции.

Собравшихся встретил майор Акикуса, ведавший русским отделом в японской военной миссии, такими словами на русском языке:

«Господа, я пригласил вас сюда, чтобы объявить вам о необходимости сплотить всю русскую эмиграцию, преданную своей родине и ненавидящую большевиков. Я объявляю о создании в Харбине центральной для всей эмиграции в Маньчжоу-диго организации «Бюро по делам Российских Эмигрантов». В эту организацию должны войти все члены существующих общественных, политических, религиозных и других организаций и все частные лица, вне зависимости от политических убеждений. Я призываю вас провести это дело без шума и без каких-либо оппозиционных выступлений. Организации остаются теми же, какими они были, и в них остается прежнее руководство. Бюро же эмигрантов будет надпартийной организацией. При нем будет библиотека, а в дальнейшем – амбулатория, столовые, школы. Никакого партийного руководства в нем допущено не будет. Бюро, хотя и русское дело, но так как вы не можете объединиться сами, то мы хотим вам помочь. Наем помещения, распределение работ – ваше дело. Первое руководство уже намечено, и я объявлю его вам, но прежде я хочу сказать несколько слов начальствующим лицам» [151].

Далее японский майор перешел на японский язык, объяснив японским и китайским лицам цель собрания и, прося власти оказывать содействие новой организации.

Первым начальником Бюро по делам Российских Эмигрантов был назначен генерал В.В.Рычков [152].

Таким образом, Бюро было основано только на третий год по прибытии японских войск в Харбин и на второй после создания марионеточного правительства Маньчжоу-Го. В официально сообщении было сказано, что Бюро «учреждено надлежащими властями» и что оно «должно работать и сотрудничать в полном контакте с правительством».

Бюро по делам российских эмигрантов стало своеобразным эмигрантским правительством и в этом смысле, видимо, не имело аналогов в других странах. С первых дней своего существования оно взяло на себя решение всех проблем, связанных с обеспечением жизнедеятельности русской колонии. Бюро служило также орудием контроля властей над эмигрантами, вело учет численности русской диаспоры, обеспечивало набор новобранцев в воинские формирования, одновременно проводя прояпонскую агитацию. Одновременно Бюро по делам российских эмигрантов стремилось сохранить национальную культурную самобытность русской диаспоры, обеспечивая жизнеспособность островка дореволюционной России на маньчжурской земле.

В феврале 1941 г. представители россиян были приглашены на Всеманьчжурский съезд Кио-Ва-Кай, где в присутствии императора Пу И получили возможность говорить о своих проблемах. В связи с этим событием русских эмигрантов стали называть в официальной печати «полноправными гражданами великой страны» среди пяти «основных» групп населения, наряду с японцами, корейцами, маньчжурами и монголами [153].

Одной из существенных особенностей российского дальневосточного зарубежья явилось наличие хорошо организованной и активно действующей фашисткой партии. Возникновение первых фашистских организаций в Харбине большинство историков относит к середине 20-х годов ХХ века. В эти годы в Маньчжурии в среде российских эмигрантов, сохранявших антисоветские настроения и глубокую обиду на русских большевиков, лихорадочно искались новые организационные формы борьбы с советской властью Активными пропагандистами фашистских идей в Харбине в конце 20-х годов были белые генералы В.Д.Косьмин, В.В.Рычков и бывший министр приморского правительства братьев Меркуловых В.Ф. Иванов. Особенно много сторонников фашисткой идеологии было среди студентов Юридического факультета (А.Н.Покровский, Е.В.Кораблев, К.В.Роздаевский, Б.С.Румынцев и др.) На Юридическом факультете была создана Российская фашистская организация (РФО), которая в 1926-1927 гг. обнародовала программные документы «Наши требования» и «Тезисы русского фашизма». Однако заметной роли среди множества эмигрантских организаций она не сыграла.

В мае 1931 г. в Харбине была создана Русская фашистская партия, генеральным секретарем и бессменным руководителем которой стал К.В. Родзаевский [154]. Прекрасно образованный, обладавший несомненными организаторскими способностями, отличный оратор, он сыграл главную роль в превращении фашисткой организации в крупную политическую партию. Эмигрантские фашистские группировки и организации существовали во многих странах Европы, Латинской Америки, США и на Дальнем Востоке. Они возникали в среде российской эмиграции как реакция на поражение белого движения в России, и как попытка найти способы борьбы как с коммунистической идеологией в Советском Союзе, так и коминтерновскими идеями и действиями за его пределами. Многие представители этого движения рассматривали фашизм как благо для России. Эмигрантский фашизм носил больше подражательный характер и не был результатом эволюции русского правого радикализма. На идеологию русского фашизма в Маньчжурии сильное воздействие оказал итальянский фашизм и его лидер Бенито Муссолини, под влиянием личности которого долгое время находился Родзаевский [155]. В конце 1933 г. Родзаевский выдвинул идею объединения всех эмигрантских фашистских организации, в чем нашел поддержку у А.А.Вонсяцкого [156], русского эмигранта и американского гражданина, создателя Всероссийской фашисткой организации в США. На встрече в конце февраля – начале марта 1934 г. в Японии они договорились о создании объединенной фашистской партии с центром в Харбине. Вонсяцкий был объявлен председателем, Родзаевский – генеральным секретарем центрального исполнительного комитета этой партии [157]. В конце апреля того же года Вонсяцкий участвовал во 2-м съезде РФП, провозгласившем создание Всероссийской фашисткой партии. Однако единение фашистских лидеров было недолгим – уже в декабре 1934 г. произошел полный разрыв отношений. Это было вызвано тем, что лидер русских фашистов в США считал неприемлемым крайнее юдофобство Родзаевского и его единомышленников, а также выступал против сотрудничества с атаманом Г.М. Семеновым как личностью, глубоко дискредитировавшей себя еще во время гражданской войны и открыто поддерживающей Японию. Вонсяцкий переименовал свою партию во Всероссийскую национал-революционную партию и даже в дальнейшем стал противником дальневосточных фашистов. А в Харбине летом 1935 г. под почетным председательством командующего Квантунской армии генерала Минами и начальника японской военной миссии в Харбине полковника Андо состоялся 2-й съезд Всероссийской фашистской партии, одобривший исключение из партии Вонсяцкого. Съезд избрал 104 делегата от русских фашистских организаций Маньчжурии, Японии, Китая, Сирии, Марокко, Болгарии, Польши, Филиппин и Германии. Главой партии был провозглашен К.В.Родзаевский [158].

Основой идеологии и деятельности русских фашистов в Маньчжурии были антикоммунизм, антисоветизм и антисемитизм. Главные задачи партии заключались в осуществлении национальной революции в России, свержении советской власти, установлении фашисткой диктатуры. Они были изложены в программных документах, принадлежащих перу Родзаевского: «Монархия или республика», «Наше оружие», «Формы борьбы», «Фашистское мировоззрение», «Тактика В.Ф.П.», «Лицом к России», «Государство российской нации» и др. [159] В 1933 г. Российская фашистская партия определила своей целью «подготовку русской эмиграции к реальной национальной революционной работе – к проникновению в Россию».

В программе, одобренной 3-м съездом партии в июле 1935 г. было провозглашено «освобождение Родины от еврейского коммунизма любой ценой».

Фашисты придавали важное значение решению национальных вопросов. Они не принимали «интернационализм коммунизма», понимаемый ими «как презрение к России и русским, отрицание русского народа». Родзаевским было выдвинуто собственное определение «российская нация», включающая «все народы, живущие на территории России и единством исторической судьбы, а также экономической взаимозависимостью связанные в единую российскую нацию».

Российский эмигрантский фашизм имел свои периодические издания: ежедневную газету «Наш путь» (Харбин), ежемесячный журнал «Нация» (Шанхай), еженедельное приложение к газете «Возрождение Азии» (Тяньцзинь), ежедневную «Русскую газету» (Сан-Пауло, Бразилия), ежемесячную газету «Русь» (София).

Руководители русских фашистов в Маньчжурии уделяли большое внимание работе среди всех слоев эмиграции. По инициативе Родзаевского в 1932 г. было создано «Российское женское фашистское движение» [160].В 1934 г. были сформированы детские и юношеские организации: союз юных фашистов «Авангард» (мальчики от 10 до 16 лет), союз юных фашисток-авангардисток (девочки от 10 до 16 лет), союз фашистских крошек (дети от 5 до 10 лет) и Национальное объединение русской молодежи (от 16 до 25 лет) [161]. В 1934 г. в Харбине начала функционировать Высшая партийная школа – для подготовки руководящих кадров, организаторов и агитаторов, «будущих строителей Русского фашистского здания». Хотя нет точного количества членов Всероссийской фашисткой партии тех лет (цифры варьируются от 20 до 4 тысяч человек), однако и примерная численность говорит о ее значительности.

Главные направления антисоветской деятельности были определены программными документами этой партии, они включали доставку фашисткой литературы в СССР, устройство террористических актов, вредительство и повстанчество. Деятельность русских фашистов в Маньчжоу-Го полностью контролировалась японскими военными властями. Так, в 1936 г. под руководством японского офицера Судзуки был организован «Первый фашистский отряд спасения Родины», во главе которого стоял бывший телохранитель Родзаевского В.П.Маслаков. Переброской отряда в СССР занимались японцы. Но вскоре он был уничтожен частями НКВД в районе станции Амазар [162]. В 1937 г. в Харбине была создана особая секретная «школа организаторов», готовившая руководителей подрывной работы на территории СССР. Начальником школы был Родзаевский, его помощником – Л.П.Охотин [163]. Несмотря на то, что у большей части российской эмиграции в Харбине отношение к фашистам и их организациям было весьма прохладным, они все же находили сторонников прежде всего среди русской эмигрантской молодежи. Некоторые из молодых людей думали, что «белое движение не сумело противопоставить большевистским лозунгам собственных позитивных лозунгов» и «поверили в обещания Родзаевского возродить великую, единую, неделимую Россию, Россию русской нации».

14. Император Маньчжоу-Диго

Японцы по своим разведываетльным каналам были хорошо осведомлены обо всех действиях Пу И. За ним постоянно следили, при нем неотлучно находились люди, доносившие о каждом шаге его действий и разговорах Пу И. Как писал сам император, в первую очередь это был его слуга Ци Цзичжун. Он появился еще в императорском дворце в Пекине после того как Пу И выгнал почти всех евнухов из дворца. Тогда он был молодым человеком, которому император очень доверял. Когда Пу И выехал из Тяньцзиня на Северо-Восток он взял его с собой и понятное дело, тот знал каждый шаг молодого императора. После создания Маньчжоу-Го Ци Цзичжун был послан на учебу в Японию в военную академию, вскоре став офицером в марионеточных войсках Северного Китая [164].

Из показаний Пу И на Токийском процессе: «Генерал Ёсиока (японский министр двора императора Маньчжоу-Го – В.У.) дал мне список родственников, которым разрешалось видеться со мной. Когда я встречался с этими родственниками, японская жандармерия следила за тем, когда они приходят и уходят, и докладывала об этом Квантунской армии. Вся корреспонденция, которая приходила на мое имя от различных друзей, задерживалась и просматривалась японскими цензорами. Генерал Ёсиока на основании инструкций, полученных от генерала Умэдзу, запрещал мне посещать могилы моих предков» [165].

Японской военной разведывательной службой ведали 2-й отдел Генерального Штаба армии и 3-й отдел Морского Генерального Штаба. В эти отделы входили представители легальной разведки, как военные и морские атташе, военные миссии и разведывательные органы армии и флота. В Китае, Маньчжурии и Внутренней Монголии (кстати, как и во время японской интервенции в Сибири) разведывательную работу вели военные миссии, начальниками которых, как правило, назначались наиболее квалифицированные офицеры разведки.

Самостоятельную разведывательную работу вели и японские жандармские органы. Один из отделов жандармерии, кэмпетай, выполнял специфические функции контрразведки и «контроля мысли». Начальниками жандармских отрядов назначались, как правило, строевые командиры, поэтому большинство японских офицеров, занимавших ответственные посты, проходило стаж командования жандармскими отрядами и имело в послужных списках опыт разведывательной и контрразведывательной работы. Многие высшие военные руководители Квантунской армии прошли «курсы повышения» именно в жандармских отрядах. Так, обладавший большим стажем разведывательной службы генерал-лейтенант Итагаки [166] готовил маньчжурские события в качестве начальника штаба Квантунской армии. Генерал Тодзио [167], бывший премьер Японии в годы войны, в 1936 г. возглавлял жандармерию Квантунской армии, а затем стал начальником ее штаба. Генерал-лейтенант Тасиро, до принятия поста командующего японскими войсками в Северном Китае, занимал пост начальника жандармерии.

Разведывательную работу вела также гражданская полиция, в обязанности которой входили вербовка кадров провокаторов и насаждение шпионской агентуры в сопредельных странах.

Консульская и дипломатическая разведывательная служба находилась в ведении Министерства Иностранных Дел Токио. Разведывательная работа МИД Японии велась не только дипломатическими и консульскими учреждениями, но и огромной сетью исследовательских, научных, культурных и прочих организаций.

Во всех крупных городах Дальнего Востока японская разведка имела своих резидентов, обычно скрытых под видом фотографов, аптекарей, владельцев ресторанов и отелей, редакторов газет и журналов, научных работников, учителей, прислуги и т.п. Так, в Мукдене шпионской деятельностью занимался владелец Университетской аптеки являвшийся на самом деле полковником штаба жандармерии Квантунской армии некий Мияказава, хорошо говоривший по-русски и по-китайски. Пограничные разведывательные пункты в Сахаляне и Хайларе действовали под видом аптек, владельцами или управляющими которых были офицеры японского Генерального штаба или жандармерии.


Прошел год правления верховного правителя в Маньчжоу-Го. По договоренности с японцами Пу И соглашался быт верховным правителем в течение одного года и если через год руководство Квантунской армии не восстановить монархический строй он мог подать в отставку. Но этого не произошло, у верховного правителя, как он признавался сам позднее, не хватило смелости подать в отставку. И если при вступлении к новым обязанностям он еще заикался о дальнейшей своей судьбе и возможности стать императором при встречах с Муто Нобуёси, которые проходили три раза в месяц, то позднее уже не ставил этого вопроса, при встречах затрагивая лишь темы буддизма, конфуцианства, дружбы двух стран Маньчжоу-Го и Японии.

Однако на одном из совещаний, проходивших в первые дни после годовщины пребывания по посту верховного правителя Маньчжурии, Муто Нобуёси сам затронул давно волновавший Пу И вопрос, его «императорские сны», сказав, что Япония как раз изучает проблему, каким должен быть государственный строй Маньчжоу-Го. Когда создадутся подходящие условия, подчеркнул японец, этот вопрос, естественно, будет решен.

27 марта 1933 г. Япония, не получив признания «свершившегося факта», то есть создания Маньчжоу–Го со стороны Лиги Наций, обнародовала Извещение о своем выходе из этой международной организации [168], тем самым развязав себе руки для расширения агрессии в Китае. Еще за два дня до официального заявления о выходе из Лиги наций, командование Квантунской армии сосредоточило на фронте между Цзиньчжоу и Шанхайгуанем пять дивизий, которые при поддержке авиации корейской группы японских войск и военных кораблей 2-й эскадры готовилась перейти в наступление, форсировать проходы в Великой китайской стене, а затем повернуть фронт на запад и юго-запад, чтобы ворвавшись в Центральный Китай овладеть провинциями Жэхэ и Чахар [169], создав тем самым кольцо блокады вокруг Пекина и Тяньцзиня.

Ни одной дивизии центрального китайского правительства не было в этих угрожаемых районах. Находившиеся под командованием Чан Кайши и его Главного штаба 30 дивизий с частями усиления, вооруженных западными государствами современным стрелковым и артиллерийским вооружением, общей численностью более 350 тыс. человек были брошены в это время против советских районов и Красной армии южнее Янцзы. Генералы-милитаристы западных и южных провинций, со своей стороны, не собирались посылать свои войска на север, поскольку они рассматривали усиление власти Чан Кайши как угрозу своему положению.

Этой ситуацией и воспользовались японские войска, которые торопились развернуть наступление с целью захвата Северного Китая, и в первую очередь провинций Жэхэ и Чахар. Здесь им противостояли войска Чжан Сюэляна, в которых были сильны антияпонские настроения. Офицеры и солдаты бывшей Маньчжурской армии горели желанием идти в бой, чтобы смыть позор своего бегства из пределов Северо-восточного Китая. Однако эти войска были слабо вооружены, имели небольшие запасы патронов и артиллерийских снарядов. Неоднократные обращения Чжан Сюэляна к Чан Кайши об оказании ему помощи оружием остались без ответа.

25 февраля на рассвете две японские дивизии двумя эшелонами, начали наступление из районов Цзиньчжоу и Шанхайгуаня, вступив в пределы провинции Жэхэ. Китайские войска, имевшие приказ «не допустить форсирования японскими войсками Великой китайской стены», оставались на позициях вдоль стены, не оказывая японцам серьезного сопротивления. Тогда японские войска, свернувшись в колонны, стали быстро продвигаться в западном и северо-западном направлениях, занимая один населенный пункт за другим. За полтора месяца наступления эти колонные продвинулись на 280-200 км и 8 апреля вступили в главный город провинции Жэхэ.

Как только японская армия полностью заняла Жэхэ, Пу И поздравил японских генералов с одержанной победой и пожелал им дальнейших военных успехов. Он пожелал генералам, чтобы они «приложили новые усилия и добились новых побед» [170].

Продолжая развивать наступление, японские колонны к середине апреля вступили в провинцию Чахар. 2 мая они заняли г. Долоннор. Монгольские феодалы и их охранные войска встретили передовые отряды японских войск «хлебом-солью», что дало основание для японских захватчиков утверждать якобы об «освободительной миссии в отношении монгольского населения Внутренней Монголии». Японское правительство «предложило» Пу И «обратиться к руководителям провинции Жэхэ с предложением о переговорах на предмет присоединения их провинций к государству Маньчжоу-Го, встать под защиту этого признанного Японией государства» [171]. В столицу Маньчжоу-Го Синьцзин была доставлена японскими офицерами «делегация» от правителей Жэхэ в составе шести чиновников, пяти монахов и более десяти ранее работавших на японскую разведку офицеров армии Внутренней Монголии. «Делегация» была принята Пу И, разговор был предельно короткий. «Делегаты» поставили свои подписи под декларацией о «добровольном присоединении провинции Жэхэ к государству Маньчжоу-Го».

Из городов Жэхэ и Долонноора моторизированные подвижные отряды японской Квантунской армии двинулись в южном и юго-восточном направлении, прорвались через проходы в Великой китайской стене, вступили в провинцию Хэбэй, а на направлении Пекин-Мукденской железной дороги оказались всего в 180 милях от Пекина и в 250 милях от Тяньцзиня.

По всему Китаю поднялось движение протеста против японской агрессии. Советское правительство, прогрессивные силы в капиталистических странах выступили в защиту китайского народа, осуждая агрессивные действия японских империалистов. Правительства США и Великобритании вынуждены были заявить «о непризнании японских захватов в Китае», а президент США Ф.Д.Рузвельт обратился с открытым письмом к японскому правительству, в котором предлагал «прекратить военные действия в Китае и вступить в переговоры с нанкинским правительством» [172].

31 мая 1933 г. в Тангу состоялись японо-китайские переговоры, в результате которых раздираемое внутренними противоречиями нанкинское правительство, вновь капитулировав, подписано соглашение, известное как соглашение Хэ-Умэдзу (Хэ Иньцин – Умэдзу). По данному соглашению гоминьдановские войска должны были отойти на восток от Луаньдуна, а китайское правительство – дать обязательства Японии не предпринимать «никаких актов, которые могли бы спровоцировать военные действия и беспорядки». В этом соглашении говорилось, что «японские войска, желающие удостовериться, как исполняется соглашение, могут пользоваться для наблюдения самолетами и другими средствами, причем китайская сторона должна пропускать японских представителей, охранять их и предоставлять им все удобства» [173] Это позорное, капитулянтское соглашение, подписанное правительством Гоминьдана, где был подтвержден официальный отказ нанкинского правительства от Маньчжурии, положило начало новому этапу в политике Японии в отношении Китая. Японские руководители убедились в том, что Гоминьдан во главе с Чан Кайши и Ван Цзиньвэем готов пожертвовать Северным Китаем, готов пойти на любое соглашение с Японией, лишь бы получить «свободу рук» для широкого развертывания гражданской войны против коммунистов и Красной армии Китая.

Такая обстановка весьма воодушевляюще подействовала на людей, горячо заинтересованных в реставрации цинской монархии. Они решили, что наступил подходящий момент, и начали активные действия.

Си Ся еще в марте послал близкого к нему человека с поручением пригласить маньчжурских ветеранов-монархистов и бывших членов парламента трех восточных провинций на совещание в Чанчунь. Они хотели просить Пу И вступить на престол, но хорошо информированная о положении дел в Маньчжоу-Го японская жандармерия тогда запретила им это. В июне они вновь стали действовать.

Некоторые лица из чжилийской группировки, а также платные агенты и некоторые японцы готовы были поддержать милитариста У Пэйфу, если бы он вновь вышел на сцену. Это вызвало определенное волнение среди старых цинских монархистов Пекина и Тяньцзиня. Началось новое «обсуждение и изучение» вопроса о возможности реставрации монархии на севере и Северо-Востоке Китая. В июле начальник общей канцелярии Государственного совета Маньчжоу-Го японец Камаи неожиданно ушел в отставку. Ему выдали официально выходное пособие в размере одного миллиона юаней, и еще «определенную сумму» за то, что он обещал хранить молчание. После этого он начинает тайную борьбу за получение «независимости» Северным Китаем. В беседе с одним высокопоставленным китайским чиновником он заявил, что отправиться в Шанхай «действовать во имя будущей реставрации монархии на территории всего Китая» [174]. Таким образом, в обществе постоянно муссировались слухи о возможной реставрации монархического строя, что, несомненно, воодушевляло Пу И и его ближайшее китайское окружение. Верховный правитель посылает своего телохранителя Кудо Тэцусабуро [175], который приехал в свое время вместе с Пу И из Тяньцзиня и которому он доверял, считая его честным и преданным, в Японию, где косвенными путями выяснить обстановку и собрать некоторую информацию интересующую Пу И. Кудо вскоре возвратился, рассказав, что в Японии он встречался в Минами и важными лицами из Общества Черного дракона и узнал, что руководители японского военного ведомства согласны восстановить монархический строй в Маньчжоу-го [176].

Уже в октябре 1933 г. слова японца Кудо подтвердились. Новый главнокомандующий Квантунской армии Хисикари Такаси официально сообщил Пу И, что японское правительство готово признать последнего императором Манчжоу-Го. Пу И пришел в чрезвычайно радостное настроение, его «императорские сны» сбывались.

За три месяца до провозглашения его императором японские советники во главе с полковником Доихара инсценировали паломничество в Северный Мавзолей в Мукдене, где Пу И пришло видение и поведало, что «Душа умершего предка жестом показала ему, что восхождение на трон императора известно душам других его предков, пребывавших некогда на троне в Пекине, и что они оказывают этому полное одобрение» [177].

Верховный правитель Маньчжурии стал готовиться к вступлению на «императорский престол», считая, что первым делом, необходимо подготовить императорское одеяние.

Вот как сам Пу И описывал данные приготовления: «Императорский халат с драконами прислала из Пекина вдовствующая императорская наложница. Но командование Квантунской армией заявило, что Япония признает меня императором Маньчжоу-Го, а не цинским императором, поэтому мне следует надеть не халат с драконами, а парадную форму генералиссимуса морских, воздушных и сухопутных войск Маньчжоу-Го.

– Как это можно? Я потомок Айсинь Гиоро, разве можно не соблюдать установлений предков? К тому же приедут все члены рода Айсинь Гиоро. И я при них взойду на престол в заморской форме?

– Вы правы, ваше величество, – кивал головой Чжэн Сяосюй, глядя на брошенный на столе императорский халат. Этот человек, мечтавший о том, чтобы стать премьер-министром поздней Цин, очевидно, в этот момент как раз размышлял о коралловом украшении и павлиньих перьях на головном уборе, который могли носить сановники высшего ранга. В последнее время он стал немного почтительнее по отношению ко мне. – Вы правы, ваше величество, но только как на это посмотрит Квантунская армия?

– Переговорите с ними.

После ухода Чжэн Сяосюя я принялся любоваться императорским платьем, которое хранила императорская наложница Жун Хуэй вот уже двадцать два года. Этот императорский халат носил еще император Гуансюй, об этом халате с вышитыми драконами я думал двадцать два года. Я обязательно надену его на торжественную церемонию, и это будет началом восстановления династии Цин…

Чжэн Сяосюй вскоре вернулся. Он сказал, что Квантунская армия решительно требует, чтобы на торжественной церемонии я был одет в мундир генералиссимуса».

В результате переговоров с японским командованием был достигнут определенный компромисс.

1 марта 1934 г. ранним утром, в пригороде Чанчуня Синхуацюнь на искусственно насыпанном холме, изображавшем «храм Неба», Пу И до официальной коронации в древнем маньчжурском одеянии – императорском халате – совершил ритуал поклонения перед алтарем, принес жертвы предкам и совершил древний ритуал вступления на престол. Потом, вернувшись в город, он переоделся в форму генералиссимуса и в 12 часов дня провел торжественную церемонию восшествия на престол недалеко от дворца. «Его величество император соизволил пройти к Тронному месту и занять его». С этого времени «кабинет верховного правителя» был переименован в «дворцовый кабинет». Место пребывания Пу И в отличие от дворца японского императора, называвшегося «хуангун », стало называться «дигун » (то есть слово «хуанди » – император, состоящее из двух иероглифов, было поделено на две части, первой – назывался японский дворец, второй – дворец в Чунцине).

Торжественная церемония вступления на престол императора состоялась в дворцовом помещении Циньшянь. Его специально подготовили к этому значительному событию. В зале Цинминьлоу постлали огромный красный ковер. Около северной стены с помощью шелковых занавесок было изображено подобие алтаря, в середине которого поставили специально изготовленный в Японии трон: на его спинке вырезали орхидеи – эмблему императора.

Пу И стоял перед троном, рядом с ним с правой и левой стороны находились министр внутренних дел и военный атташе, японец Исимару, телохранители Кудо и сын Си Ся Си Луньхуан, брат Вань Жун Жунь Лян и другие. Все гражданские и военные чиновники, возглавляемые премьер-министром, трижды низко поклонились Пу И, последний ответил им легким поклоном. Затем командующий Квантунской армией и он же посол Японии Хисикари вручил Пу И свои верительные грамоты и поздравил его. После этого прибывшие из Пекина почти все члены императорского рода Айсинь Гиоро и бывшие придворные трижды преклонили колени и отбили девять поклонов. А император в это время уже сидел на троне.

Многие старые цинские придворные, проживающие в Центральном Китае прислали свои поздравления, глава шанхайских гангстеров Чан Юйцин тоже прислал Пу И свои поздравления и объявил семя верноподданным нового императора.

5 марта император соизволил даровать через военного министра Чжан Цзинкуя Высочайший рескрипт на имя военных и Рескрипт войнам, погибшим за дело основания государства.

10 мая 1934 г. по случаю коронации его величества, состоялся первый парад войск Маньчжоу-Ди-Го, устроенный на аэродроме в столице Синьцзин, который лично принимал император [178].


6 июня 1934 г. в Чанчунь прибыл брат японского императора Титибу-но-Мия Ясухито, который поздравил Пу И от имени японского императора и вручил ему высшую государственную награду Японии орден Хризантемы на Большой ленте (Дайкунъи киккадайдзюсе) [179], а императрице Вань Жун – орден Драгоценной Короны (Хокансе) [180].

В июле в Чанчунь на встречу с императором приехал отец Пу И с его братьями и сестрами. Император послал на железнодорожный вокзал отряд охраны для их встречи и препровождения в императорский дворец.

Пу И, одетый в военный мундир и увешанный орденами, и Вань Жун в дворцовом наряде, ждали гостей у входа в императорский дворец.

Подъехала машина с отцом Пу И, сын стоял по стойке «смирно», ожидая пока гость выйдет из машины, затем по военному отдал отцу честь, а Вань Жун опустилась на колени. Затем все прошли в гостиную, где находились все свои, поэтому Пу И прямо в военной форме встал на колени и отбил отцу земной поклон.

Вечером состоялся семейный банкет. Как только в зал вошел Пу И заиграл придворный оркестр. На банкете подавались европейские блюда, и гости были рассажены, как на званном ужине – по-европейски. Император Пу И и Вань Жун сидели на разных концах стола, как подобает хозяевам.

Пу Цзе по заранее намеченному своим старшим братом плану поднял бокал с шампанским и громко провозгласил: «Да здравствует его величество император! Ура! Ура! Ура!»

Все члены семьи Пу И, в том числе его отец, повторили это вслед за Пу Цзе возглас «Ура! Ура! Ура!».

На следующий день последовал протест со стороны японского посольства в связи с тем, что во время встречи отца Пу И на вокзале присутствовала вооруженная охрана, а это является нарушением соглашения, подписанного Японией и бывшими властями Северо-востока и признанного маньчжурской империей. В соглашении было сказано, что в определенной зоне – на землях, примыкающих с обеих сторон к Южно-Маньчжурской железной дороге, – не могут находиться иные вооруженные лица, кроме японских. И японское посольство, а если быть точнее командование Квантунской армии, требовало, чтобы впредь подобные случаи не повторялись. Пу И сразу же послал в японское посольство человека с гарантиями и извинениями и был доволен, что японский протест не был открытым.

Был провозглашен новый девиз правления императора «Кан-Дэ», с этого года началось новое летоисчисление по девизу правления, а империя стала называться «Маньчжоу-Ди-Го».

Император Пу И в день восшествия на престол 1 марта 1934 г. издал первый эдикт об учреждении орденов. Им учреждалось сразу три ордена: большой орден Цветущей орхидеи, орден Славного дракона и орден Благоприятных облаков .

Большой орден Цветущей орхидеи был высшей наградой «империи» и имел две степени: орден с цепью и орден на Большой ленте. Во всех отношениях орден соответствовал японскому ордену Хризантемы. В основе его внешнего вида лежал императорский герб, хотя официально изображение цветущей орхидеи было утверждено в этом качестве несколько позже. К 1941 г. обладателями этого ордена были только два человека: император Пу И и японский император Хирохито.

Орден Славного дракона являлся эквивалентом японского ордена Восходящего солнца с цветами павлонии. Также известен под названием орден Дракона с лучами. На нем изображены золотой императорский дракон, на лапах которого по пять когтей, и сияющее золотое солнце. За основу композиции была взята эмблема, вышитая на спине церемониальной одежды императора Маньчжоу-Ди-Го, в которую он был облачен при восхождении на престол. С 1934 по 1940 г. эта награда вручалась только 33 раза.

Орден Благоприятных облаков имел восемь степеней, был эквивалентом японского ордена Восходящего солнца.

В центре знака орденов с первой по шестую степень помещен желтый эмалевый круг с внешним кольцом, покрытым красной эмалью. От кольца в вертикальном и горизонтальном направлении расходятся четыре группы лучей (по три луча на каждой), образующих крест. В углах креста расположены изображения облаков в китайском классическом стиле, покрытые голубой эмалью [181].

Учитывая, что созданное Маньчжоу-Го не имело конституции, хотя обещания о ее выработке были даны, и даже была создана комиссия для «изучения вопросов, связанных с выработкой конституции», государство жило по трем обнародованным законам страны, ее заменяющим.

1 марта 1934 г.(1-го года Кан-Дэ по новому летоисчислению) был опубликован «Закон об организации государства», который со дня публикации вступил в силу. Закон дважды (в ноябре 1934 и в июне 1938 г.) подвергался исправлению. Закон определял систему государственного управления Маньчжоу-Го.

«Милостью священного Неба, Мы вступили на престол и сим устанавливаем Закон об организации, коим указываем основы организации верховной власти», – говорилось в нем.

В первой главе Закона, состоящей из пятнадцати статей, излагались функции императора. Посмотрим же, каковыми они были.

Величие императора не может быть нарушено (статья 2), императору, как правителю государства, всецело принадлежит верховная власть, и он осуществляет таковую на основании настоящего Закона (3). Премьер-министр подает советы императору и несет ответственность за них (4). Император осуществляет законодательную власть при помощи Законодательной Палаты (6). Император устанавливает Положение об организации административных учреждений и назначает и увольняет чиновников, а также определяет их оклады, за исключением тех случаев, о которых имеются особые постановления в настоящем и других законах (10). Император объявляет войну, заключает мир и договоры с другими государствами (11). Императору принадлежит верховное командование армией, флотом и воздушными силами государства (12). Император жалует ордена и другие награды (13). Император дарует помилование, сокращение наказаний и восстановление в правах (14).

Обнародованием Высочайшего манифеста об учреждении храма «Кенкоку Синбо» были изменены соответствующие разделы основного Закона Маньчжоу Ди-Го о государственном строе. Так, в параграфе девятом говорилось, что его величество император учреждает храм «Кенкоку Синбо» и будет лично совершать в нем богослужения о благополучии всего народа.

На основании Высочайшего указа параграфа пятнадцатого Закона было установлено, что делами государственных богослужений будет ведать специальное Управление по делам государственных храмов [182].

Далее в главе второй излагались функции верховного совета (сангифу) страны, в главе третьей – законодательной палаты, в главе четвертой – административной палаты и главе пятой – судебных органов [183].

Порядок престолонаследия устанавливался особым Законом о престолонаследии, состоящим из 10 статей.

Престол Маньчжурской империи наследует на вечные времена мужская линия сыновей и внуков императора Кан-Дэ (статья 1). Престол переходит к старшему сыну императора (2). При отсутствии старшего сына императора престо переходит к старшему внуку императора. При отсутствии же старшего сына и старшего внука императора престол переходит к следующему его сыну и далее в том же порядке, согласно вышеуказанному (3). Законные сыновья и внуки императора наследуют престол в первую очередь, а сыновья и внуки внебрачной линии наследуют престол лишь в случаях отсутствия законных сыновей и внуков императора (4). При отсутствии у императора и внуков престол наследуют братья императора и их сыновья и внуки (5).Наследовать престол императора могут лишь лица кровной императора линии (10).

Третьим документом был Закон об обеспечении прав граждан. «Император Маньчжоу Ди-Го обеспечивает свободу и права народа и, за исключением военного времени и чрезвычайных событий, устанавливает его обязанности на нижеследующих основаниях без всяких отступлений», – говорилось во вступлении к данному Закону [184].

«Граждане Маньчжурской империи пользуются личной неприкосновенностью, – говорилось в его первой статье. – Ограничения свободы со стороны властей допустимы лишь на основании закона».

Как обеспечивались «свобода и права народа» видно из тех многочисленных примеров, которые приводятся в книге.

На основе верховной власти его величество император самолично управляет празднованиями в государстве, констатировалось в Законе об организации государства.

В империи Маньчжоу-Ди-Го были утверждены официальные большие, средние и малые праздники.


Большие праздники

были двух видов: установленные навсегда, то есть постоянные праздники и чрезвычайные праздники.

Праздник весны – 31 мая;

Праздник осени – 19 сентября

День основания Маньчжоу-Ди-Го – 1 марта;

День божественной прародительницы Японии Аматерасу-Оомиками – 15 июля (два последних праздника иногда относили к средним праздникам [185]).

Чрезвычайные праздники устанавливались в дни больших исторических событий, а также обновлений храма.


Средние праздники .

День Нового года – 1 января;

День рождения ныне благополучно царствующего его величества императора Маньчжоу-Ди-Го – 6 февраля;

День моления об урожае – 20 апреля;

День преподношения его императорскому величеству плодов нового урожая – 17 октября.


Малые праздники .

15-й день каждого месяца в память учреждения Храма основания государства;

31 декабря – день вознесения благодарности за прошедший год [186].


Новому императору особенно нравилось совершать «императорские визиты» и «императорский объезд владений» Маньчжурии, которые он совершал по распоряжению руководства Квантунской армии один-два раза в год, выезжая из своей столицы Синьцзин. Четыре раза в год Пу И участвовал в установленных церемониях: один раз в церемонии, проводимой у памятника Чжунлин (Чурейто – на японском языке) («преданных душ»), в честь японских солдат и офицеров, которые погибли в агрессивной войне; второй раз – в церемонии, проводившейся в храме Цзяньго в честь погибших солдат и офицеров марионеточной армии Маньчжоу-Го; третий раз – когда в штабе Квантунской армии отмечался день рождения японского императора. Праздник этот назывался «тяньчан ». И, наконец, четвертый раз – во время годового собрания в Обществе содействия.

Императорские выезды обставлялись следующим образом. Накануне выезда императора из дворца жандармерия и полиция Чанчуня для профилактики производила аресты «подозрительных элементов и бродяг», якобы мешающих императорскому осмотру. На второй день вдоль дороги, по которой должен был проехать кортеж, располагалась полиция и войска. Они стояли спиной к процессии с двух сторон улицы и следили, чтобы люди не ходили по улице, не выходили из домов и магазинов, не смотрели в окна.. Перед самым выездом Пу И из дворца радиостанция на китайском и японском языках передавала по всему городу: «Его императорское величество выезжает из дворца».

Так называемый «малый императорский выезд» возглавляла полицейская машина для особых целей, на некотором расстоянии от нее шла открытая машина красного цвета с маленьким флажком, в которой сидел главный инспектор полиции. Затем следовала ярко-красная машина императора в сопровождении двух мотоциклистов с каждой стороны. Замыкали императорский кортеж множество машин, сопровождавших Сына Неба, и лиц его личной охраны.

Все церемонии копировались с японского императорского дома.

Если император ехал в общество Кио-Ва-Кай для зачтения народу очередного «указа», либо на какие то особые юбилейные торжества и годовщины, то дорогу перед зданием Общества содействия и его двор посыпали желтыми песком. В это время служащие общества должны были покинуть свои места и выйти на улицу. Премьер-министр, который по совместительству был президентом Кио-Ва-Кай, со всеми многочисленными чиновниками первого ранга выстраивались у выхода для встречи императора. Когда Пу И проезжал все сгибались в низком поклоне. Оркестр играл «государственный гимн» Маньчжоу-Го. Император входил в зал, немного отдыхал, затем принимал министров. Рядом с Пу И с двух сторон стояли министр внутренних дел, военный атташе, начальник охраны, личный секретарь императора Ёсиока, церемониймейстер и другие. Столы и стулья, скатерти и все остальное привозилось заранее из дворца, на всем стоял особый императорский герб в виде орхидеи. Премьер-министр со всеми чиновниками высокого ранга по очереди отдавали честь императору и отходили. После такой процедуры под громкую музыку Пу И выходил из зала для отдыха, входил в актовый зал и проходил прямо на сцену. В это время все присутствующие в зале должны были склониться в низком поклоне. Командующий Квантунской армии, стоя в углу сцены, кланялся императору, последний в ответ кивал головой. Поднявшись на сцену, Пу И делал поклон в сторону зала и только после этого все могли выпрямиться. Затем император зачитывал преподнесенный министром внутренних дел «указ». При этом все находящиеся в зале должны были стоять, опустив голову, не поднимая глаз от пола. Зачитав указ, император выходил из зала, сопровождаемый музыкой и низкими поклонами, в комнату отдыха. А в это время чиновники по особым поручениям выстраивались у выхода, готовясь провожать императора. Когда Пу И покидал здание общества громкоговорители на улицах на двух языках сообщали: «Его императорское величество возвращается во дворец». После его возращения радиостанция передавала еще раз: «Его императорское величество благополучно прибыл во дворец».

В Маньчжоу-Го активно насаждался культ императора.

Императорский портрет должен был висеть в каждом учреждении, школе, военных и прочих организациях на определенном месте. К примеру, в государственных учреждениях – в зале для заседаний, в школах – в кабинете директора устраивалось некое подобие алтаря, которое отгораживалось занавеской, за ней висел портрет Пу И и манифест (Как это напоминает Китайскую Народную Республику периода «культурной революции», когда каждое ведомство, каждый гражданин страны должен был иметь портрет Мао Цзэдуна. А молодожены перед свадьбой должны были отбить несколько поклонов портрету или бюсту председателя Мао, и провозгласить ему здравницу в 10 тыс. лет, как когда-то приближенные китайскому императору). Каждый, кто входил в эту комнату, должен был обязательно поклониться в сторону портрета императора. В частных домах хотя и не было особого распоряжения о том, что необходимо вешать портрет императора, но Кио-Ва-Кай в обязательном порядке распространяла фотографию, на которой император был снят с Вань Жун (сначала фотографию Пу И называли «императорским изображением», затем это название заменили более благозвучным и привычным для японцев, средним между японским и китайским словом «правдивый портрет императора»).

В армии и школах дело доходило до идолопоклонства: каждое утро на линейке два раза отбивали «поклон издалека»: один поклон – в сторону Востока, где находилось «жилище императора» (то есть в Токио); другой – в направлении города Чанчунь, где был дворец «императора Маньчжоу-Го».

Все учащиеся маньчжурских школ были обязаны учить наизусть манифесты Пу И (благо, что всего таких манифестов было шесть: Манифест вступления на престол от 1 марта 1934 года; Манифест наставления народу по случаю возвращения императора (из Японии –В.У.) от 2 мая 1935 года; Манифест об укреплении основ наций от 15 июля 1940 года; манифест о современном положении от 8 декабря 1941 года; Манифест по случаю десятой годовщины основания государства от 1 марта 1942 года (позднее манифестом вступления на престол заменили этот манифест); Манифест отречения от престола от 15 августа 1945 года, который никогда никому вслух не читался [187]. Школьники, студенты, солдаты должны были знать манифесты наизусть, и, если они забывали текст или ошибались, их наказывали. В годовщину обнародования тех или иных манифестов во всех школах, учреждениях, воинских подразделениях устраивались митинги, на которых зачитывался текст манифеста. (А в период «культурной революции» все взрослое население должно было знать изречения Мао Цзэдуна из его красного «цитатника», а при публикации «нового указания Мао» устраивались очередные митинги).

К примеру, в школах эта церемония происходила так. Все учителя и школьники торжественно выстраивались перед трибуной: учителя впереди, а школьники – позади них. Затем из здания выходил в белых перчатках заведующий учебной и воспитательной работой школы, высоко держа над головой манифест, обернутый куском желтой материи. Присутствующие склонялись в почтительном поклоне. Заведующий поднимался на трибуну, клал сверток на стол, затем разворачивал его, открывал желтый деревянный ларец, извлекал свиток с манифестом и вручал его директору школы. Последний, тоже в белых перчатках, принимал сверток и, обращаясь ко всем стоящим на церемонии, начинал читать.

15. Поездки в Японию

Командование Квантунской армии ранней весной 1935 года предложило императору Пу И нанести ответный визит японскому императору в знак благодарности за то, что тот год назад прислал своего брата в Маньчжурию с поздравлениями по случаю вступления Пу И на престол. Данная акция одновременно являлась бы фактом укрепления «дружбы между Японией и Маньчжоу-Го» на уровне императоров. Устройство поездки брало на себя руководство Квантунской армии. Японское правительство организовало специальный комитет, состоящий из четырнадцати человек, во главе с государственным советником бароном Хаяси Гонсукэ и выслало для встречи императора линкор «Хие мару» и три военных судна. Для вспомогательной охраны Пу И были направлены три военных конвойных судна под такими сентиментальными названиями, как: «Белое облако», «Густое облако» и «Легкое облако». Во время отплытия с визитом в «дружественную» Японию из Даляня Пу И проинспектировал два японских миноносца «Тамама» 12-й и 15-й. Когда император прибыл в Иокогаму, в его честь состоялся воздушный парад, в котором приняло участие сто самолетов. Ему был устроен благосклонный прием, отданы императорские почести. Пу И пробыл в Японии три недели, вся его поездка заняла 26 дней.

На четвертый день своего пребывания в Японии он, находясь на одном из военных кораблей, наблюдал военные учения семидесяти кораблей и в промежутках между приступами морской болезни сочинил следующие стихи:


В путь тысячеверстный корабли плывут,

Волны зеленые с небом смыкаются,

Горы высокие за морем встают,

Реки глубокие в море текут.

Но не пленяться природы красотами,

Путь мой предпринят иными заботами-

Чтоб меж двумя государствами нашими

Дружба осталась навек непогашенной.


Морские военные учения, воздушный парад военных самолетов, радушный прием – все это глубоко потрясло Пу И. Он считал, что продемонстрированные императору Маньчжоу-Го военные учения являются выражением искреннего уважения и искренней помощи ему. Когда Пу И прибыл в Токио император Хирохито вместе с другими членами императорской фамилии лично приехал на вокзал встретить его и устроил банкет в его честь.

Вдовствующая императрица Японии командировала к Пу И своего представителя с поручением преподнести императору Маньчжоу –Ди-Го в дар ветку сакуры с куста сада Киотского дворца, вместе с собственноручным письмом в стихах. Ветка сакуры, преподнесенная императрицей, как писали японские газеты, сильно растрогала Пу И, он держал ее в своих апартаментах во время пребывания в Японии и, покидая Японскую империю, взял ее на родину.

Пу И в своей временной резиденции принял старых политических деятелей Японии и влиятельных чиновников, выслушал их поздравления. Вместе с императором Хирохито присутствовал на военном параде. Затем он посетил храм императора Мэйдзи, навестил в госпитале сухопутных войск раненых солдат и офицеров, получивших ранение в японской войне с Китаем. Пу И побывал с визитом у матери императора Хирохито и заверил ее в своем глубоком уважении. Японские газеты во время этого визита писали о том, что во время прогулки, когда Пу И поднимался вместе с японской императрицей, он поддерживал ее и делал это с таким же чувством, как тогда в Чанчуне, когда он помогал своему отцу подниматься по лестнице. В день отъезда Пу И брат Хирохито провожал его на вокзал.

Во время посещения Японии Пу И останавливался во дворце Акасака. Просматривая там древние исторические свитки и записи, император обратил внимание на свитки корейского издания древней священной буддийской книги Да-Цзан-Цзин из корейского храма Кай-Инзи. Вернувшись домой, он пожелал иметь у себя копию этих свитков, о чем через приближенных передал товарищу Министра двора Ирие. Последнему, после долгих стараний, удалось сделать перепечатку одной части свитков, находившихся в храме Кай-Инзи. Свиток этот был в свое время обнаружен губернатором Кореи и перепечатан в трех экземплярах, один из которых был преподнесен в дар храму Сенюдци в Киото доля вознесения молитв о его величестве императоре Мэйцзи.

Пу И не удовлетворился перепечаткой части священного свитка, отпустил более 16 тыс. гоби (валюта Маньчжоу-Го, 1 гоби приравнивалась по стоимости к одной японской иене) и поручил профессору Киотского университета Такахаси восстановить для него полностью все корейское издание этой священной книги, скопировав с полной точностью все, вплоть до качества бумаги. Но из положенных 16 тыс. свитков, хранившихся в корейском храме, 16 свитков отсутствовало. Желая достать для Пу И, по возможности, точные копии издания, профессор Такахаси после длительных поисков обнаружил 5 свитков в семье корейского принца Ли, пять – в Корее в Корее на горе Циньган и еще часть в других местах. Таким образом, после длительных и тщательных поисков из 16 недостающих свитков, им были обнаружены подлинных 15. Они были сфотографированы и отпечатаны. В январе 1938 г. работа была закончена и передана в 48 ящиках в Министерство двора, которое доставило свитки в императорский дворец Пу И [188].

При отъезде Пу И из Токио 15 апреля 1934 г. вдовствующая императрица вторично командировала своего представителя, вручившего гостю собственноручное ее письмо в стихах, где говорилось, что императрица полюбила Пу И, как родного сына [189].

Всегда считалось, что практически все из божественных, легендарных и полулегендарных персонажей Китая наделялись музыкальным и песенно-поэтическим даром. Древними китайцами это поэтическое творчество осознавалось как дар, ниспосланные свыше, изначальным реципиентом которого был сам верховный правитель в его жреческой ипостаси. Песенно-поэтическое творчество служило важнейшим способом демонстрации правителем своей магической силы и реализации их жреческих сакральных функций, поэтому наличие музыкальных и поэтических способностей было обязательным для государя. Поэтому почти все китайские императоры ( и не только они, но и лидеры КНР, такие как Мао Цзэдун, Чэнь И, Е Цзяньин, Пэн Дэхуай и многие другие) слагали стихи. Не хотел отстать от них и Пу И.

Пу И также стал пописывать стихи, и некоторые из них были вполне неплохими. Вот несколько примеров из его сочинений.

Горит лампа,

Гудит ветер,

Звенят сверчки,

Прилег на кровать почитать книгу.

Свет лунный явился,

Перевел дыхание ветер,

Я уселся на стул и запел песню.

А вот другое стихотворение, написанное еще в 1923 году в первые годы его женитьбы:

Свет вынырнул лунный,

И она, усевшись во дворике и улыбаясь тихонько,

Вдруг встрепенулась

И бросилась к этому блеску

И сказала

«Наичистейшей луны явление

разве подвластно запрету?

А вот их другой серии:

Рвутся в окно порывы осеннего ветра,

Ты чувствуешь холод?!

Лунные блики осветляют реку на западе,

Старому ворону по сердцу северный мост, позвали в библиотеку

Послушать серьезные речи о храмах.

Протяжные звуки их музыкальной шкатулки

Несут забытье. [190]

(Переводческая версия Юрия Сорокина)


Японец Ёсиока после получения Пу И письма в стихах из Японии часто говорил, что вдовствующая императрица является как бы матерью Пу И.

После того как Пу И побывал с визитом в Японии, вдовствующая императрица стала поддерживать с ним постоянную связь. Они регулярно обменивались подарками, но это делалось через японца Ёсиока, который ежегодно ездил в Японию и обратно.

С Ёсиока был хорошо знаком младший брат Пу И.


Младший брат Пу И Пу Цзе окончил в Японии императорский лицей и поступил в военное училище. В этом училище в то время преподавал военную историю Ёсиока Ясунори. Почти каждое воскресенье японец приглашал Пу Цзе к себе в гости и оказывал ему радушный прием. После того как они стали хорошими друзьями, Ёсиока сообщил Пу Цзе, что Квантунская армия хочет пригласить его в Маньчжурию, чтобы использовать для связи с Пу И.

Такое предложение делает мне честь, – сказал Ёсиока, – но если я не получу звание старшего советника Квантунской армии, то не приму эту должность, потому что мои предшественники Накасима и Исимару не устояли в Маньчжурии именно потому, что не пустили достаточно глубокие корни [191].

И он добился желаемого, командование квантунской армии назначило Ёсиока старшим советником и поручило ему задачу связаться с Пу И. Перед отъездом в Маньчжурию Пу Цзэ, японец попросил его сообщить своему брату об этой новости и оказать любезность – подготовить для него кабинет для работы в Маньчжурии.

Зимой 1935 года Пу Цзе вернулся в Чанчунь и был назначен в дворцовую охрану. «С этого времени его знакомые из Квантунской армии часто обсуждали с ним вопрос о женитьбе и постоянно твердили, что мужчина обязательно должен иметь женщину, которая ухаживала бы за ним, что японки самые идеальные жены на свете и т.п., – вспоминал Пу И. – Сначала я не принимал эти разговоры всерьез. Но неожиданно Ёсиока проговорился, сказав, что женитьба необходима для укрепления дружбы между Японией и Маньчжоу-Го и командование надеется, что Пу Цзе женится на японке. Все это меня сильно встревожило. Я посоветовался с моей второй сестрой, и мы решили, что это заговор, что японцы хотят по рукам и ногам связать Пу Цзе, получить ребенка японской крови, который в случае необходимости смог бы заменить меня. Мы решили действовать быстро и женить Пу Цзе. Я вызвал его к себе и предупредил, что появление в доме жены-японки будет означать полный контроль со стороны японцев. Я сказал Пу Цзе, что найду для него хорошую пару, а он должен слушаться меня и не жениться на японке. Пу Цзе согласился, и я послал человека в Пекин, чтобы сосватать ему невесту. Скоро невеста была выбрана, и Пу Цзе она понравилась. Но вдруг появился Ёсиока и грубо заметил:

Командование надеется, что брат императора женится на японке и докажет этим свои дружеские чувства. Такая женитьба послужит делу укрепления дружбы между Японией и Маньчжоу-Го. – Ёсиока сообщил, что сватом будет сам генерал Хондзё, поэтому следует ждать вестей из Токио. В конце концов, Пу Цзе пришлось подчиниться. 3 апреля 1927 года он женился в Токио на Сага Хиро – дочери знатного вельможи, маркиза Сага» [192].

А через несколько недель после свадьбы командование Квантунской армии, воспользовавшись тем, что у Пу И не было наследника по мужской линии, выработало «Закон о наследовании престола» и Государственный совет принял его.

«После смерти императора престол переходит к его сыну; если сына нет, то к внуку; если нет сына и внука, то престол наследует младший брат. Если брат умрет, наследником назначается его сын», – говорилось в Законе. Отсюда наглядно видно, что японцы имели определенные виды на это брак.

Когда молодожены вернулись на Северо-восток Китая Пу И, опасаясь, что все его слова немедленно будут известны японцам, решительно оказывался говорить с ними о чем-либо откровенно, одновременно, опасаясь за свою жизнь, он отказывался есть все то, что присылала в дар жена брата. Если же ему приходилось есть вместе с Пу Цзе и на столе лежала еда, приготовленная невесткой, он ждал, когда брат первым ее попробует, и лишь тогда решался отведать то или иное блюдо.


Японцы с конца 30-х годов начали намекать, что у Маньчжоу-Го и Японии должна быть единая религия и это будет способствовать японо-маньчжурской дружбе, их духовному единству. Сначала об этом заявил Ёсиока, затем перед своим отъездом из Маньчжурии командующий Квантунской армии Уэда, и, наконец, новый командующий Квантунской армией и пятый посол в Маньчжоу-Го Умэдзу Есидзира. Через Ёсиока последний передал Пу И, что «японская религия – это и есть религия Маньчжоу-Го и что он должен воспринять веру и божество Небесного Сияния – божественного предка японской императорской семьи – и сделать этот культ официальной религией Маньчжоу-Го». Пу И было предложено воспользоваться тем, что в Японии вскоре собирались отмечать 2600-ю годовщину императора Цзимму, поехать в Японию с поздравлениями по этому случаю и заодно решить вопрос с единой религией.

Как узнал Пу И позднее, вопрос о новой религии для Маньчжоу-Го давно уже обсуждался в военном ведомстве Японии, однако из-за возникших разногласий никакого решения по данному вопросу принято не было. Некоторые японцы, сравнительно хорошо понимавшие психологию китайцев, считали, что подобные действия вызовут бурную реакцию населения Северо-востока и усилят изоляцию Японии. Потом было решено, что с течением времени синтоистская религия пустит корни среди молодежи, в то время как старшее поколение будет постепенно привыкать к ней. В конечном итоге решение в Японии было принято. Оно вызвало сильный гнев и недовольство у многих китайцев, которые рассматривали это как наглядное осквернение веры их предков. Пу И в душе также был недоволен таким предложением, чувствовал себя еще более подавленным, чем после случая с ограблением императорских гробниц гоминьдановскими военными в 1928 году. Но он отлично понимал, что если он хочет сохранить свою жизнь и безопасность, то должен согласиться на это предложение японцев. Тогда Пу И нашел для себя оправдание: он будет продолжать приносить жертвы своим собственным предкам у себя дома, а на публике – признавать новую религию. Приняв такое решение, император совершил моление перед табличками своих предков и отправился в Японию.

Его второе посещение Японии состоялось в мае 1940 г. и длилось всего восемь дней.

При встрече с императором Хирохито Пу И достал речь, заранее написанную для него Ёсиока, и зачитал ее. В ней выражалась надежда, что во имя «неразрывного единства души и добродетелей между двумя странами» императору Маньчжоу-Го будет разрешено признать божество Небесного Сияния в Маньчжоу-Го. Ответ японского императора Хирохито был весьма краток: «Поскольку таково желание вашего величества, я должен выполнить его» [193]. Затем император встал и, указывая на лежавшие на столе меч, бронзовое зеркало и изогнутую пластину из нефрита – три божественных предмета, олицетворяющих божество Небесного Сияния, богиню солнца Аматерасу Омиками, – сделал Пу И необходимые пояснения. Слушая его, Пу И подумал, что в антикварных лавках на Люличане в Пекине таких побрякушек сколько хочешь. Любая из мелочей, которые стянули евнухи из Запретного города, стоила больше, чем все это вместе взятое. Он с ухмылкой подумал про себя – могут ли эти вещи представлять великого бога? И это предки?


Как мы знаем, Маньчжурии отводилось особое место в японских колониальных планах. Она рассматривалась, с одной стороны, как экономически наиболее важный район для Японии, который несказанно богат природными ресурсами (уголь, железная руда, вольфрам, золото и магниевые руды, хлопок, шерсть), а с другой, как образец «совместного процветания». Еще до начала войны в штабе Квантунской армии были разработаны перспективные планы экономического развития Маньчжурии, на основе которых в начале 1937 г. был принят первый пятилетний план, а в 1941 г. – второй.

Однако первый вариант плана экономического развития Маньчжурии на 1937-1941 гг., уже одобренный в августе 1937 г., вызвал серьезную критику со стороны представителей военных и монополистических кругов Японии, как недостаточно амбициозный. Поэтому в мае 1938 г. на заседании Экономического совета при японском кабинете министров глава концерна «Манге» Гисукэ Айюкава, поддержанный командующим Квантунской армией генералом Уэда, доложил о том, что «для выполнения плана развития основных отраслей индустрии в Маньчжурии – металлургии, машиностроения, нефтяной и газовой промышленности – необходимо увеличить капиталовложения».

Он утверждал, что для более широкой разработки ресурсов стратегического сырья требуется также расширение электроэнергетической базы, увеличение пропускной способности железных и шоссейных дорог. Для обеспечения ведущих отраслей производства квалифицированной рабочей силой необходимо более широко развернуть мобилизацию рабочих в Японии и особенно в оккупированных районах Китая. Эти меры необходимы в связи с затяжной войной в Китае и с осложнением обстановки на Западе.

После совещания в мае 1938 г. был принят второй, более амбициозный «исправленный» вариант пятилетнего плана экономического развития Маньчжурии, предусматривавший осуществление чрезвычайных мер по интенсивному строительству военно-промышленных объектов на территории этого района.

Прежде всего, должны были быть расширены производственные возможности промышленности и приняты меры для увеличения сельскохозяйственной продукции. Этот «исправленный» план должен был способствовать более быстрому росту объема производства промышленной и сельскохозяйственной продукции в 1937-1941 гг.

На строительство железных дорог было израсходовано 722 млн. иен, против 573 млн., шоссейных дорог – 62 млн., оборудования связи – 50 млн., строительство поселков для колонистов – 274 млн. иен [194].

Итак, мы видим, что пятилетние планы предусматривали довольно быстрые темпы индустриализации, а для достижения этих целей – высокий уровень японских капиталовложений.


И хотя эти планы не были полностью выполнены, ибо ход войны оказался не таким, как его представляли в Токио, их реализация изменила социально-экономический облик Маньчжурии. Связано это, прежде всего, с высоким уровнем японских капиталовложений. С 1936 по 1945 г. японские капиталовложения в этом районе выросли в четыре раза с 2,8 млрд. иен до 11,3 млрд. (с 1404,1 млн. до 5595, 9 млн. американских долларов), а с учетом вложений правительства Маньчжоу-Го (которые мы вправе вслед за китайскими авторами отнести фактически к японским – Токио ими бесконтрольно распоряжался) даже до 24, 2 млрд. иен [195].

При этом имел место реальный ввоз капитала в Маньчжурию, вещественная форма которого была связана, прежде всего, с реализацией планов индустриализации Маньчжоу-Го, то есть в значительной мере ввозилось промышленное и транспортное оборудование.


Еще накануне Второй мировой войны штаб Квантунской армии стал отказываться от прямого военного контроля над экономикой. С целью интенсификации экономического строительства в Маньчжурии он предпринял определенную реорганизацию японского хозяйственного аппарата. В течение долгого времени главным «хозяином» экономической жизни была японская Компания Южно-маньчжурской железной дороги (по-японски сокращенно «Матецу »), контролировавшая не только железные дороги, но и всю крупную промышленность. В конце 1937 г. японцами была создана Компания промышленного развития Маньчжурии (по-японски сокращенно «Манге »), капитал которой был образован из взносов марионеточных властей и японской финансовой группировки Аюкавы. «Манге » стала держательской компанией, которой были переданы все предприятия тяжелой промышленности (кроме Фушуньских копей), прежде контролировавшихся «Матецу ». «Манге », используя предоставленные ей капиталы для создания военно-промышленной базы, субсидировала создание новых промышленных компаний и расширение старых: металлургической в Дуньбяньдао на границе с Кореей, самолетостроительной компании, горно-металлургических комплексов в Аньшане и Бэньсиху, компании специальных сталей и многих других. К концу 1941 г. «Манге » уже держала контрольные пакеты 32 крупнейших промышленных компаний. Кроме того, власти Японии способствовали созданию еще нескольких десятков привилегированных компаний, основанных, прежде всего, на японские частные и государственные средства, фактически охвативших своим контролем остальные отрасли хозяйства. Все эти компании стремились привлечь также и частный китайский капитал.

В результате всех этих мер, добыча угля и железной руды в годы войны утроилась, а выплавка чугуна и стали возросли в пять раз, быстро развивалась цветная металлургия. Особенно большое развитие получило машиностроение: значительно расширился выпуск промышленного оборудования и станков, увеличилось производство локомотивов и автомобилей. Понятное дело, что японцы особое внимание уделяли производству различных видов вооружения и боеприпасов, в том числе производству такого сложного вооружения, как самолеты и танки. В ином положении находились отрасли, производящие потребительские товары – большие японские капиталовложения сюда не поступали. Исключение составляли активно развивавшиеся текстильная и бумажная промышленности, в которых была заинтересована японская армия.

Активно развивалось и сельское хозяйство, особое значение придавалось расширению посевов технических культур, в росте производства которых были особенно заинтересованы японцы. Так, за годы войны производство хлопка удвоилось, а сахарной свеклы выросло даже в десять раз. За счет китайского крестьянства Маньчжурии снабжалась оккупационная армия, в значительных количествах продовольствие и сельскохозяйственное сырье вывозилось в Японию.

Китайская буржуазия Маньчжурии в годы войны не саботировала экономические мероприятия японских властей, стремясь получить свою долю от значительных военных доходов. Возросли и вложения в смешанные предприятия и особенно в средний и мелкий бизнес.

Однако японский капитал полностью господствовал на транспорте и в учреждениях связи, почти не допуская туда маньчжурские компании.

Внешняя торговля Маньчжурии также была монополизирована японскими кампаниями. Эти кампании сами устанавливали структуру экспорта и ввозили беспошлинно текстильные товары, продовольствие, химические удобрения, машины, причем цены на эти товары были завышены. Взамен этих товаров японцы вывозили по низким ценам сельскохозяйственное и промышленное сырье. Это приносило японцам огромные прибыли.

Прибыли японских компаний в Маньчжурии из года в год росли. Если в 1938 г. они составляли 53,4 млн. иен, то в 1941 г. они выросли более чем в два раза и достигли 132,7 иен [196].

Попытка Японии превратить Маньчжурию в свою военно-промышленную базу принципиально изменила экономический облик Северо-восточной части Китая.

В бюджете «правительства» Маньчжоу-Го непрерывно росли специальные ассигнования и соответственно расходы на «оборонное» строительство. Так, общая сумма расходной части бюджета в 1937 г. составляла 939 371 тыс. иен, в 1938 г. – 1 393 127 тыс., в 1939 г. – 1 691 639 тыс., в 1940 г. – 2 501 630 тыс. и в 1940 г. – 2 407 395 тыс. иен [197].

Около 70% всех расходов открыто шло на создание военно-экономической базы действующей японской армии.

Итогом 14-летнего японского хозяйничанья в Маньчжурии было принципиальное изменение социально-экономической структуры этой части Китая. Из отсталой аграрной окраины она превратилась в индустриально-аграрный район с развитой инфраструктурой и преобладанием тяжелой промышленности.

16.Отряд № 731

На основании секретного приказа, поступившего из Токио, в 1936 году в Харбине был создан и размещен секретный Отряд № 731. Однако позднее он был выведен за пределы многолюдного Харбина, где было довольно много ненужных «глаз», в лице шпионов и разведчиков различных стран, представителей дипломатических миссий и консульств. В 20 километрах от Харбина вблизи станции Пинфань к 1939 году был отстроен целый военный городок, получивший название Лагерь Хогоин («Приют») (носивший, казалось бы, безобидное официальное название «Управление водоснабжения и профилактики Квантунской армии»), в котором и был размещен секретный Отряд № 731. Там имелись многочисленные научно-исследовательские лаборатории и различные службы, где шла подготовка к практическому применению бактериологического оружия. Отряд был оснащен специальным оборудованием для культивирования чумных и тифозных бактерий, бактерий сибирской язвы, брюшного тифа, паратифа, дизентерии и холеры. Проверка эффективности изготовляемых образцов бактериологического оружия и изыскание способов лечения эпидемических заболеваний в этом «Приюте» велась путем производства опытов над живыми людьми.

Вокруг этого лагеря «Приют» была создана запретная зона. Отряд имел свою собственную авиационную часть, а на станции Аньда – испытательный полигон, на котором проводились испытания действия различных бактерий на живых людях в полевых условиях. К примеру, заключенных привязывали к столбам в пяти метрах один от другого, в метрах в пятидесяти от них с помощью электрического тока взрывалась осколочная бомба. Заключенные были ранены осколками этой бомбы и одновременно заражены бактериями сибирской язвы. Опыт заражения бактериями чумы производился посредством взрыва баллона, помещенного в десяти метрах от привязанных к столбам подопытных людей. Там же производили опыты по заражению газовой гангреной, после чего заключенные умирали в недельный срок в тяжелых мучениях.

В лагере, кроме комнат для лабораторий, имелась тюрьма, рассчитанная на 200-300 человек (иногда число заключенных китайцев, русских и других иностранцев, женщин и мужчин, достигало 400 человек и выше), где содержались заключенные, или, как их условно называли, «бревна», над которыми производились различные опыты. Камеры находились во внутреннем корпусе, окна которого были заколочены, а двери выходили в коридор. Все узники были закованы в ножные кандалы. Из заключенных русских большинство составляли перебежчики из Советского Союза и советские граждане, задержанные японскими пограничниками и полицейскими отрядами на территории Маньчжурии.

Другой засекреченный отряд, известный под номером 100, был создан в районе местечка Могатон, в 10 километрах южнее города Чанчунь. Он также располагал специальным оборудованием и различными службами.

Доставка в эти отряды людей, предназначенных для бактериологических опытов, называлась «особой отправкой» (Токуи-Ацукаи).

В лагерь Пинфань отправлялись лица следующих категорий: обвиняемые в шпионаже в пользу иностранных государств или причастных к иностранным разведкам, главным образом граждане СССР либо перебежчики из Советского Союза; хунхузы, под широкое определение которых подпадали вообще все китайские граждане, не признававшие японскую власть; иностранцы, обвиненные в антияпонских настроениях; преступники-рецидивисты; «идеологические преступники», то есть лица, связанные с националистическим движением в Китае, и все те, кто подозревались в ведении «коммунистической подрывной работы». Под последнюю категорию, понятное дело, легко мог подпасть любой человек в той или иной мере недовольный политикой японцев.

Любопытно, что после побега летом 1938 г. во время хасанских событий из СССР в Маньчжурию главы дальневосточного отдела госбезопасности Люшкова [198], туда же бежала большая группа советских сотрудников дальневосточных отделов госбезопасности (по японским, несомненно, преувеличенным сведениям свыше 300 человек [199]), которые спасались от сталинских чисток и репрессий партийного аппарата. Они были приняты японскими властями, тщательно проинтервьюированы, пропущены через японскую разведку, выудившую у них все, что ей было нужно, и затем отправлены в лагерь Пиньфань, где и были ликвидированы.

Отправкой заключенных в лагерь Пинфань ведала харбинская военная миссия. Сопровождали заключенных обычно японские жандармы.

Обычно живыми из лагеря никто не выходил. Так как исследования велись главным образом с целью изучения способа увеличения токсичности смертоносных бактерий различных инфекционных заболеваний и применения их на живых людях, заключенных подвергали заражению, изучали процесс болезни, лечили, пробуя различные методы. Подопытных нормально кормили и если они выздоравливали – это их не спасало от повторных опытов, подвергали другим видам заражения до тех пор, пока он не умирал от заражения.

Над заключенными производились также опыты по обмораживанию при низких температурах либо на дворе отряда, либо в специально устроенных помещениях. Подопытных выводили в теплой одежде, закованных в ножные кандалы, оголяли им руки и ноги, опускали в воду, после чего выставляли на ветер или под вентилятор для ускорения обмораживания. Время от времени производивший опыт ударял по обмороженным рукам и ногам палочкой, чтобы по звуку убедиться в степени обмораживания. Затем подопытных вели в комнату и заставляли опускать конечности в теплую воду, температура которой постепенно повышалась. Неслучайно поэтому среди заключенных в лагере Хогоин было немало людей с ампутированными конечностями, с обнаженными костями рук и ног, с гангренозными конечностями. Трупы умерших сжигались в собственном крематории отряда. Тех, кто был уже ни на что не годен, обессилев от опытов, травили ядом или расстреливали.

Пытаясь скрыть свои преступления от мировой общественности перед самым концом Второй мировой войны японские отряды бактериологической войны упразднили, а личный состав их был эвакуирован в Корею. 11-12 августа 1945 года, чтобы не оставить за собой улик, японцами были сожжены все служебные и жилые помещения, высококлассные лаборатории, камеры заключенных, ценное оборудование, материалы, документы, фильмотека и т.д. Однако существование японского бактериологического лагеря «Приют» и отряда № 731 было подтверждено позднее многими бывшими заключенными, которым чудом удалось выжить.

После выхода из тюрьмы и его перевоспитания, власти КНР специально возили Пу И в район отряда № 731, чтобы он наглядно убедился в зверствах японцев, которые они совершали на территории Маньчжурии в годы его правлении.


Несмотря на занятую Москвой позицию нейтралитета и невмешательства в японо-китайский конфликт в Маньчжурии, Советский Союз неизбежно оказывался втянутым в него. Газеты «Правда» и «Известия» опубликовали статьи, в которых осуждалась японская агрессия. «Трудящиеся СССР следят за борьбой в Китае с величайшим вниманием, – говорилось в передовой статье «Правды» от 25 сентября 1931 г. – Их сочувствие на стороне китайского народа» [200].

12 декабря 1932 г. были восстановлены дипломатические отношения между СССР и Китаем, прерванные в 1929 г. вследствие развязанного китайской стороной конфликта на КВЖД [201]. А японо-советские отношения постепенно обострялись. Характерный пример – ситуация с армией Су Бинвэня. 27 сентября 1932 г. «армия спасения Родины» под командованием Су Бинвэня, расположенная в северо-западной части Маньчжурии, выступила против японских войск и властей Маньчжоу-Го. Японцам удалось подавить выступление. Войска Су Бинвэня 5 декабря 1932 г. были вытеснены на территорию СССР. В переданном советскому консульству в г. Маньчжурия письме генерал Су сообщал советскому правительству, что «вынужден отступить на советскую территорию, разоружился добровольно и просит Советское правительство разрешить всем эвакуироваться через СССР в Китай» [202]. Всего на территорию СССР перешло 2890 военных и 1200 гражданских лиц (в том числе женщины и дети). Все они были интернированы и, в основном, содержались в районе Томска. В начале января 1933 г. из Маньчжурии перешло еще 5 тыс. китайцев с генералами Ли Ду и Вань Дэминем во главе. Затем в СССР появился и генерал Ма Чжаньшань [203].

В декабре 1932 г. японцы просили советские власти выдать генерала Су и всю его армию японским военным властям.. Л.М.Карахан заявил об официальном отказе советского правительства и выразил возмущение подобной просьбой Токио, напомнив, что СССР никогда не требовал выдачи «десятков тысяч вооруженных белогвардейцев, борющихся на территории Маньчжоу-Го против СССР» [204]. Китайское командование во главе с Су Бинвэнем было приглашено в Москву. На столичном вокзале китайским войнам-патриотам была устроена торжественная встреча. В феврале-марте 1933 г. интернированные китайцы были по решению Политбюро ЦК ВКП(б) [205] репатриированы в Китай: гражданские лица – пароходом через Владивосток, военные –через Среднюю Азию в Синьцзян, генерал Су – выехал в Китай через Европу. Репатриацией китайцев из СССР в Синьцзян на границе в качестве переводчика и связного занимался отец известного китаиста, доктора исторических наук, специалиста по конфуцианству Л.С.Переломова, знавший китайский, английский и русские языки, сотрудник ОГПУ Цзи Чжи [206].

Япония стала устраивать провокации на КВЖД и проводить аресты советских граждан. Так, 31 марта 1932 г. некто Базанов был арестован на Харбинском вокзале с полным чемоданом, по утверждению местных властей, взрывчатых веществ. На допросе он якобы сознался, что прибыл в Харбин из Владивостока с целью создания «беспорядков в Северной Маньчжурии» [207]. Затем японская агентура попыталась взорвать железнодорожный мост на Сунгари, предприняла ряд других провокаций, намереваясь таким образом «обосновать развернувшиеся репрессии против советских граждан и парализовать коммерческую деятельность КВЖД. 8 апреля 1932 г. в Харбине были арестованы 9 служащих и рабочих КВЖД. Генконсул СССР в Харбине М.М.Славуцкий передал в НКИД: „Полиция нам „дружески“ сообщила, что арест произведен в связи с делом Базанова по распоряжению японской жандармерии, помимо полицейского управления“.

Действовали на территории Маньчжурии и китайские коммунисты. Весной 1932 г. в уездах Яньцзи, Хэлун, Ванцин, Цзюньчунь (Восточная Маньчжурия) ими были созданы партизанские отряды. В апреле 1932 г. на севере Маньчжурии, в районе Паньши – р. Хама член КПК Ли Хунгуан (кореец) организовал корейско-китайский партизанский отряд, успешно боровшийся с оккупантами [208].

С середины 1932 г. маньчжурские власти начали захватывать собственность КВЖД, тем самым, нарушая имущественные права СССР в Маньчжурии. 7 июля 1932 г. была захвачена перевалочная пристань КВЖД. Эта операция была проведена отрядом японских военных и китайских полицейских. Начатые переговоры о новом соглашении по пристани были фактически сорваны властями Маньчжоу-Го в конце 1932 г. А 11 апреля 1933 г. японские военные чины заняли контору перевалочной пристани, вывесили над зданием японский флаг и поставили японский караул.

Япония рассматривала Маньчжурию как хороший плацдарм для дальнейшей войны против СССР (оперативный план войны против Советского Союза был разработан штабом армии Японии еще в 1940 г.). Для этих целей здесь создавалась мощная военная группировка. 7 июля 1941 г. император Хирохито дал свое согласие на мобилизацию в секретном порядке полумиллиона подданных и использование судов для транспортировки в Маньчжурию военных грузов. Командование Квантунской армии получило директиву № 506 от 11 июля о проведении «специальных маневров Квантунской армии» («Квантогун токубэцу энсю », сокращенно «Квантокуэн »), основной целью которых являлось повышение готовности к военным действиям против Советского Союза (по плану «Квантокуэн » первоначально переброска войск планировалась на 20 июля 1941 г., а решение о начале войны должно быть принято не позднее 19 августа. 29 августа намечалось нанести удар по советским войскам в Приморье и на Дальнем Востоке с целью захвата городов Владивосток, Благовещенск, Иман, Хабаровск, Биробиджан, Николаевск-на-Амуре, Комсомольск, Советскую Гавань и Петропавловск-Камчатский, высадке десантов на Камчатке и Северном Сахалине, блокирование Владивостока с моря и выхода к озеру Байкал к середине октября. Окончание военных действий планировалось на конец октября [209]).

Специально для участия в операциях против СССР приказом от 5 июля был сформирован 5-й флот. Резко возросло число провокаций со стороны японских военных на советских границах. Причем это были не случайные вооруженные инциденты, а хорошо спланированные военные действия, которые осуществлялись в соответствии с директивой ставки «проводить активную оборонительную политику, усилить подготовку к боевым действиям, не доводя, однако, дело до возникновения войны с участием крупных сил».

Однако после анализа сложившейся ситуации стала очевидной невозможность реализации плана «Кантокуэн » из-за явной нехватки необходимых ресурсов для ведения крупномасштабной войны, прежде всего нефти и недостаточной численности войск, предназначенных для операции в Приморье. Дело в том, что первоначально предполагалось сконцентрировать в Маньчжурии 34 дивизии, перебросив для этого дивизий из Китая. Однако сопротивление гоминьдановских войск не позволило сделать это (в 1940 г. китайская армия насчитывала 4 млн. человек [210]. К этому времени она значительно окрепла, научилась лучше воевать. За время восьмилетней войны, указывал генеральный штаб японской армии, наступление гоминьдановской армии не было так близко к стратегическому успеху, как зимой 1939\ 1940 г. [211]), и в июле 1941 г. генштаб решил ограничиться 20-ю дивизиями. Только 31 июля командование решило укрепить Квантунскую армию еще четырьмя дивизиями [212].

Итак, после скрытной мобилизации 500 тыс. солдат и офицеров в Японии – из них 300 тыс. поступили на пополнение и развертывание войск Квантунской армии. Численность последней была доведена до 700 тыс. человек. В составе Квантунской армии были образованы 3 фронтовых управления – Восточное, Северное и Западное и 5 полевых армий, объединявших 13 пехотных и 2 авиационные дивизии, а также 24 пехотные бригады. Кроме того, в составе так называемой Корейской охранной армии, объединявшей 2 дивизии, имелось около 46 тыс. солдат и офицеров [213].

По данным японской разведки (а у нее только не территории Китая было несколько центров: в Харбине, действовавшем под видом информационного отдела Квантунской армии, филиалы в Хайларе, Сахаляне, в Цзямусы. Только в Цзямусском филиале, работавшем против хабаровского края, насчитывалось 7 отделений, 19 разведывательных пунктов, 40 резидентов) в то время Квантунской армии противостояла группировка Красной Армии численностью в 700 тыс. человек. Для начала успешных военных действий Японии необходимо было, чтобы на запад для отражения германской агрессии была переброшена к середине августа 1941 г. половина этой советской группировки.

Всего за 1941-1942 годы только по вопросу о том, начнет ли Япония войну против СССР в ближайшие месяцы, поступило в Москву от разведки свыше 30 сообщений. 15 из них были направлены в критический период первых месяцев войны [214]. Имеются в виду сообщения, которые были сочтены первостепенными и направлялись в Государственный комитет обороны руководства СССР. Их источники, помимо Токио, находились в Лондоне, Вашингтоне, Софии, а также в Шанхае, Харбине и других городах Китая.

Одним из первых после начала германской агрессии было сообщение о телеграмме английского посла в Токио министру иностранных дел Идену от 24 июня 1941 года: «Германский посол оказывает сильное давление на Мацуока [215], пытаясь добиться активного вступления Японии в войну на стороне Германии. Он обещает японцам Приморскую область и все, что он может только придумать » [216].

24 июня 1941 г. в Москву пришло важное и интересное сообщение токийской резидентуры следующего содержания:

«Источник резидентуры сообщает: «В связи с советско-германской войной, внешняя политика Японии будет следующая: Япония сейчас не имеет активных намерений против СССР как-то: объявить войну и встать на стороне Германии. Хотя не известно как в дальнейшем изменится эта политика, по крайней мере в настоящее время таких намерений нет. Тоже не будет принято твердой политики в отношении СССР, то есть не будет предъявлено каких-либо требований и не будет объявлено своего определенного отношения. Япония хочет молча смотреть на развитие войны и международные отношения. Такая политика Японии в данный момент объясняется тем, что: Япония не готова воевать с СССР. Руководство страны считает, что не следует спешить с войной, чем позднее Японии придется вступить в войну, тем меньше жертв она понесет. В последнее время в руководящих кругах Японии много говорят о пересмотре военного союза трех держав, в связи усилением опасения войны с Америкой. 30 мая Мацуока в своей речи о внешней политике признал, что это мнение в Японии довольно сильно распространено. Если Япония начнет войну против СССР, то Америка объявит войну Японии и Япония будет вынуждена бороться на два фронта. Япония сейчас пересматривает всю свою внешнюю политику и поэтому отношение к СССР также еще не определено» [217].


2 июля 1941 г. на секретном совещании японских военных и политических деятелей в присутствии императора было принято решение: «некоторое время» не вмешиваться в советско-германскую войну, тайно вооружаясь для войны против Советского Союза, и только когда ход советско-германской войны примет благоприятный для Японии оборот, применить оружие «для решения северных проблем». То есть действовать по принципу китайской поговорки: «сидя на горе наблюдать за борьбой двух тигров в долине».

Это сообщение было получено в Москве из Лондона 17 июля 1941 г., где было перехвачено и расшифровано сообщение японцев. В нем также говорилось: «Японское правительство всегда имеет в виду необходимость усиления военных приготовлений для того, чтобы удержать СССР от принятия каких-либо шагов на Дальнем Востоке » [218].


Когда 8 декабря 1941 года Япония начала войну против США и Великобритании, по указанию командования Квантунской армии правительство Маньчжоу-Го издало Манифест о современной положении, в котором объявлялось о поддержке Японии и имелся призыв ко всем подданным страны активно помогать Японии в этой войне. Следует подчеркнуть, что если предыдущие манифесты издавались Государственным советом Маньчжоу-Го, то на этот раз 8 декабря 1941 г. вечером был созван специальный Императорский совет, на котором Ёсиока попросил Пу И самого зачитать данный манифест.


«Повинуясь велению Неба, Мы, Император великой империи Маньчжоу-Го, сим обращаемся ко всему нашему народу, – читал Пу И. – Сегодняшним днем Его величество Тенноо, император дружеской нам великой Японии, соизволил объявить войну Американским Соединенным Штатам и Великобритании. Это высочайшее Повеление освящено блеском солнечных лучей. Мы и его величество Тенноо, Император Японии духовно составляем единое целое и призываем наш народ, как и Мы, слиться сердцем с народом Японии в добродетели.

Оба государства, находящиеся в неразрывных отношениях, связаны между собою соглашением о совместной обороне. Будущее одного государства зависит от расцвета или упадка другого.

Ныне Мы призываем всех наших верноподданных проникнуться твердым сознанием этого и при полном, искреннем единении власти и народа приложить все силы к выполнению своего долга.

Необходимо все силы нашего государства направить к помощи в войне дружественной нам Японии и содействию великому делу установления порядка в Восточной Азии, осуществляя этим светлый идеал мира во всем мире.

Быть по сему.

Дан в Синьцзине 8-го года Кан-Дэ, декабря 8-го дня. Император Пу И» [219].


Манифест был лично подписан императором и поставлена его печать.

1 марта 1943 г. по случаю 10-летия Маньчжоу Ди-Го был опубликован очередной манифест к народу Маньчжурии его величества. В нем, в частности говорилось: « Мы, по божественному благоволению богини Аматерасу, взошли на императорский трон и этим императорская власть незыблемо утверждается в беспредельной вечности времен. …Ныне выполняя свой долг перед родоначальницей Маньчжоу Ди-Го – Империей Ниппон (Японией – В.У .), вы должны, отдавая все свои силы, всемерно содействовать священной и великой, ведущейся в настоящее время войне за Великую Восточную Азию» [220].


В 1944 году становилось все более очевидным, что Япония проигрывает войну, даже Пу И стал понимать, что страна Восходящего солнца вскоре потерпит крах. Однажды во дворец императора прибежал японец Ёсиока и стал просить Пу И подать пример другим и сдать металл в качестве пожертвований государству в фонд помощи Японии. Пу И немедленно отдал распоряжение собрать всю медную и железную утварь во дворце, в том числе даже медные дверные и оконные ручки, крючки и т.д., и передать все это Ёсиока в поддержку священной войны союзной державы. Буквально через несколько дней по своей собственной инициативе он передал через Ёсиока в дар Квантунской армии множество украшений из платины и бриллиантов, изделий из серебра и т.д.

Вскоре Ёсиока вернулся из штаба Квантунской армии и сказал, что там отдали в фонд помощи даже ковры. Пу И немедленно отдал распоряжение передать Ёсиока все дворцовые ковры. Однако, приехав через некоторое время в штаб Квантунской армии, он увидел, что пол там по-прежнему устлан коврами. Затем по своей инициативе император отобрал несколько сотен комплектов одежды и передал через Ёсиока Такада – последнему командующему штаба Квантунской армии. Эти поступки императора специально были широко разрекламированы газетами Маньчжоу-Го, которые призывали местное население последовать примеру Сына Неба.

Многие дети и школьники под нажимом извне и пропагандисткой шумихи в прессе в своих домах собирали все, что только можно было пожертвовать в фонд помощи.

Ёсиока как-то говорил брату императора Пу Цзе и мужьям его сестер: «Его величество император – самый высокий образец кровной родственной связи между японским и маньчжурскими народами» [221]. Однако Пу И тоже хитрил, ему жалко было отдавать всю имеющуюся в наличии платину в фонд помощи Японии и он пошел на такой шаг: спрятал свои дорогие платиновые часы, купил дешевые и надел на руку. Ёсиока же он при случае сказал, что старые часы он передал в дар Японии.

В это время в Маньчжоу-Го было официально объявлено о новых поборах с народа в виде налога на зерно и продовольствие, пожертвованиях в ответ за оказанные благодеяния, в результате сбора «пожертвований» в целях оказания помощи Японии было собрано и отправлено 180 тонн соли и 300 тонн риса. Предполагалось что эти «подарки» в Японию повезет делегация во главе с императором лично, однако, зная, что на страну Восходящего солнца производятся воздушные авианалеты, и пугаясь бомбежек, Пу И постарался отказаться от этой поездки под предлогом, что в создавшейся напряженной остановке ему важно сохранить общественный порядок в Маньчжурии.

17. Капитуляция Японии

Вот как определялась в Москве дата объявления войны Японии и наступления советских войск.

По мнению генерала С.М.Штеменко, который возглавлял оперативный отдел и являлся заместителем начальника генерального штаба, план операций, разработанный последним совместно с командирами фронтов в июне 1945 г., предусматривал начало военных действий против Японии между 20 и 25 августа. Штеменко утверждает, что намерения Трумэна в использовании атомной бомбы были неясными, и они не обеспокоили Сталина, когда президент сообщил ему в Потсдаме об испытании нового вида оружия (информация об испытательном взрыве атомной бомбы была получена СССР на линии разведки – В.У.). Новых распоряжений в этой связи в Генеральный штаб не поступало. Изменения в конечной дате операции произошли 5 августа, когда Сталин, вернувшись в Москву из Потсдама, переговорил с маршалом Василевским, которому было поручено самому определить начало наступления, исходя из уровня подготовки. Штеменко вспоминает, что в своем докладе о состоянии подготовки наступления, «которая уже была практически завершена», Василевский предложил начать его не позже 9 или 10 августа, так как погода в это время была благоприятной, да и существовала опасность того, что японцы успеют завершить укрепление своих сил в Маньчжурии и в Корее [222].

Видимо, на основании этого Верховный Главнокомандующий подписал директиву о вступлении СССР в войну против Японии 7 августа в 16 часов 30 минут. Она немедленно была передана в штабы Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов и Тихоокеанского флота. В директиве предписывалось утром 9 августа 1945 г. начать военные действия против Японии [223].

8 августа 1945 г. в 17 часов по московскому времени (в 23 часа по токийскому времени) народный комиссар иностранных дел СССР В.М. Молотов принял японского посла Сато Наотакэ и от имени Советского правительства сделал ему следующее заявление для передачи правительству Японии:

«После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны.

Требование трех держав – Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил было отклонено Японией. Тем самым предложение японского Правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякую почву.

Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к Советскому Союзу с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира.

Верное своему союзническому долгу, советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к заявлению союзных держав от 26 июля сего года.

Советское правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после отказа от безоговорочной капитуляции.

Ввиду изложенного советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией» [224]».

Сразу же после этого В.М.Молотов встретился министром иностранных дел Китая Ван Шицзе, а затем в семь часов вечера с приглашенными вместе послами США и Англии, которых проинформировал об объявлении Советским Союзом войны Японии. Молотов, ознакомив послов с заявление советского правительства, напомнил им, что Москва ранее приняла на себя обязательство быть готовой выступить против Японии через три месяца после капитуляции Германии. Сталин в разговоре с представителем президента США Г. Гопкинсом даже назвал дату – 8 августа. Одно время СССР заявлял союзникам, что вступит в войну несколько позже – в середине августа. Но сейчас оно сочло возможным выполнить свое обещание с точностью до минут, что свидетельствовало о строгом соблюдении Советским Союзом своих международных обязательств [225].

Затем нарком иностранных дел ответил на некоторые вопросы послов. Английский посол Арчибалд Керр поинтересовался, какова была реакция японского посла, когда он ознакомился с заявлением советского правительства. Молотов рассказал, что, получив документ, Сато еще раз внимательно его прочитал и спросил, как надо понимать слова «освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции» Нарком ответил, что Советский Союз желает сократить продолжительность войны и уменьшить страдания японского народа. В свою очередь японский посол сказал, что и он сам не ожидал, что война будет длительной.

Затем посол Сато спросил, может ли он отправить своему правительству заявление советского правительства с помощью шифротелеграммы. Молотов ответил утвердительно и заметил, что это будет последняя телеграмма, которую японское посольство сможет послать [226].

Ближе к полуночи Сталин пригласил в Кремль американского посла А.Гарримана. Последний начал беседу с того, что выразил удовлетворение тем фактом, что США и СССР вновь стали союзниками в войне. В ответ Сталин сказал, что советские войска перешли границу на востоке и западе, при этом сопротивление противника не очень сильное на всех фронтах. На восточном фронте Красная Армия начала наступление в окрестностях Гродеково (Приморье). Второй фронт продвигается в направлении Хайлара, а третья колонна советских войск движется через горный перевал из Чахара в окрестностях Солуншаня. Кавалерийские войска продвигаются из южных районов Улан-Батора через пустыню Гоби по направлению на Мукден (Шэньян – В.У.) Пока советские войска не атакуют на участке границы между Хабаровском и Благовещенском, а также на Сахалине. Это будет сделано несколько позже. Сейчас главная цель – Харбин и Чанчунь [227].

С воодушевлением в тот же день было встречено сообщение о вступлении Советского Союза в войну против Японии в Англии. В специальном заявлении канцелярии британского премьер-министра Эттли указывалось: «Все мы в Великобритании полностью сознавали и высоко ценили колоссальные жертвы и напряжение, испытанное Россией в результате ее героической кампании против нацисткой Германии. Война, объявленная сегодня Советским Союзом Японии, является доказательством солидарности, существующей между основными союзниками, и она должна сократить срок борьбы и создать условия, которые будут содействовать установлению всеобщего мира. Мы приветствуем это великое решение Советской России» [228].

К заявлению Советского правительства от 8 августа 1945 г. присоединилась Монгольская Народная Республика. 10 августа Малый Хурал и Совет Министров МНР на своем объединенном заседании приняли единодушное решение объявить войну Японии.

Вступление СССР в войну на Дальнем Востоке также горячо приветствовалось как в Чанчуне, так и в Яньани.

В специальном послании главе советского правительства Чан Кайши писал: «В самом начале оборонительной войны Китая Советский Союз первым оказал нам величайшую моральную и материальную помощь, за которую наш народ преисполнен признательности. Объявление Советским Союзом с сегодняшнего дня войны против Японии вызвало у всего китайского народа чувство глубокого воодушевления» [229].

8 августа 1945 г. главное командование Народно-революционной армии Китая в лице Мао Цзэдуна и Чжу Дэ направили Председателю Совета Министров СССР И.Сталину телеграмму. «От имени китайского народа, – указывалось в ней, – мы горячо приветствуем объявление Советским правительством войны Японии. Стомиллионное население и вооруженные силы освобожденных районов Китая будут всемерно координировать свои усилия с Красной Армией и армиями других союзных государств в деле разгрома ненавистных японских захватчиков».

К 9 августа 1945 г. японское командование в составе Квантунской армии сосредоточило в Маньчжурии 42 пехотные и 7 кавалерийских дивизий, 23 пехотные, 2 кавалерийские, 2 танковые бригады, бригаду смертников, 2 воздушные армии, Сунгарийскую военную флотилию и несколько отдельных полков. Основу японской мощной военной группировки составляла миллионная отборная Квантунская армия, состоящая из трех фронтов и одной полевой армии. Она насчитывала 1215 танков, 6640 орудий и минометов, 26 кораблей и 1907 боевых самолетов [230]. Главнокомандующим Квантунской армии был генерал Ямада Отодзо, начальником штаба – генерал Хата Хикосабуро.

Противник опирался на мощную систему обороны, которая считалась неприступной. Кроме того, в распоряжении японского командования находились войска 250-тысячной армии Маньчжоу-Го и кавалерийские соединения японского ставленника во Внутренней Монголии князя Дэвана (Тонлопа).


Группировка советских войск на Дальнем Востоке, усиленная соединениями, имевшими богатый опыт войны в Европе, к августу 1945 г. насчитывала 1, 7 млн. человек. На ее вооружении находилось 29853 орудия и миномета, 5250 танков и самоходно-артиллерийских установок, 5171 боевой самолет [231].

В ночь на 9 августа 1945 г. все три фронта Советских Вооруженных сил от Байкала до Тихого океана – 1-й Дальневосточный, 2-й Дальневосточный и Забайкальский во взаимодействии с народной армией МНР устремились с трех сторон в северо-восточные провинции Китая. Активно действовали корабли Тихоокеанского флота.

9 августа премьер-министр Японии Судзуки вынужден был заявить на заседании высшего Военного совета Японии: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны».

Наступавшие части Советской Армии натолкнулись на ожесточенное сопротивление японских войск. На ряде участков бои приняли крайне тяжелый характер, так как велись в условиях глубоко эшелонированной обороны, созданной японскими войсками. Танковые, мотострелковые и авиационные десанты пришлось высаживать под шквальным огнем противника, форсировать крупные водные преграды, в том числе широкую и глубокую Муданьцзян (150-200 м ширины и 6-16 глубины) в условиях, когда все мосты на этой реке были взорваны.

«Утром 9 августа 1945 года ко мне пришли последний командующий Квантунской армии Ямата Отодзо и начальник его штаба и доложили, что Советский Союз объявил войну Японии, – вспоминал Пу И.

– Ямата, маленький, худой старик, обычно всегда говорил не торопясь и с достоинством. Теперь он был неузнаваем. Ямата стал торопливо рассказывать мне о том. Как хорошо подготовлены японские войска и как они верят в свою победу. Его слова внезапно прервал сигнал воздушной тревоги. Мы укрылись в бомбоубежище и вскоре услышали разрывы бомб. Когда прозвучал отбой и мы с ним прощались, он уже не говорил ни о какой уверенности в победе» [232].

Уже на следующий день Ямата и начальник штаба вновь пришли к Пу И и сообщили, что японская армия намерена отступить и оборонять Южную Маньчжурию. Столица «Маньчжоу-Го» будет переведена в Тунхуа и ему следует немедленно собираться, чтобы в тот же день отправиться на новое место жительства. Император, сообразив, что за день ему не удастся собрать все имущество и людей, попросил отсрочку на три дня. Японцы в конце-концов согласились.

Пу И ввел во дворце военное положение. Сам он стал спать одетым, а в кармане всегда носил пистолет. Есиока после отъезда Ямата бросил такую фразу, которая запала в голову Пу И: «Если ваше величество не уедет, оно прежде всех пострадает от Советской Армии». – «Они боятся, что такой свидетель, как я, может оказаться в плену союзной армии, – рассуждал император. – Не собираются ли они меня уничтожить в связи с этим?» [233]. От таких дум у него волосы встали дыбом.

Начались сборы в дорогу. Собирали императорские драгоценности, ценные книги, свитки, парные надписи, часы, фотоаппараты, бинокли и т.п. В месте, где были особенно ценные вещи, которые необходимо было паковать слугам в ящики, Пу И восседал лично на стуле, наблюдая за процессом упаковки. В других местах наблюдение за упаковкой он поручил своим племянникам. Было подготовлено 57 ящиков из дерева, куда складывались ценные вещи. Каждый ящик был размером 40 см. в ширину, 50 см.– в высоту, длинной – от 100 до 120 см. [234]

Пу И решил уничтожить некоторые улики, которые могли ему навредить в дальнейшем. В первую очередь он решил уничтожить кое-какие документы, часть своих записных книжек, которые он вел на протяжении последних 14 лет, кинопленки, где он был снят по разным случаям. На дворе была устроена яма, где начали жечь «компромат». Пленка и дневники горели медленно, прошло пол дня, а удалось уничтожить только одну треть от намеченного. В конце концов удалось уничтожить более 30 кинопленок и около 100 книжек дневников императора [235].

По мере возрастания масштабов войны в Японии обострилась борьба между двумя группировками по вопросу прекращения войны или за ее продолжение. Военные стояли против прекращения войны. Дальновидные японские дипломаты и политические деятели убеждали правительство принять условия Потсдамской декларации и прекратить войну. К примеру, заместитель министра иностранных дел Мацумото Сюнъити заявил своему шефу Того Сигэнори, что «декларация, по существу, является предложением о капитуляции с условием», и что единственный способ окончания войны – это принятие этих условий в таком виде, как они предложены. Эту точку зрения поддерживал и посол Японии в Москве Сато Наотакэ, посылающий в Токио телеграммы с призывом к правительству принять условия Потсдамской декларации [236].

На экстренном совещании в императорском дворце Того Сигэнори изложил мнение МИДа, которое поддержал премьер: принять Потсдамскую декларацию с условием, что она не будет содержать никакого требования, которое могло бы нанести ущерб установленному традицией статусу императора. В связи с недовольством военных такой позицией премьер вынужден был «смиренно испросить императорского решения». Император спокойно ответил, что он одобряет условия Потсдамской декларации, с тем чтобы сохранить национальную государственность [237].

Итак, на основании решения императора японский МИД через правительства Швейцарии и Швеции в 7 часов утра 10 августа направил уведомление США, Англии, Китаю и СССР о том, что Япония принимает Потсдамскую декларацию «при условии, что означенная декларация не содержит какого-либо требования, которое наносит ущерб прерогативам Его Величества как Суверенного Правителя».

10 августа японский министр иностранных дел Того Сигэнори от имени своего правительства обратился к советскому послу в Токио Я.А.Малику с заявлением о готовности японского правительства принять условия Потсдамской декларации от 26 июля 1945 г., к которой присоединился Советский Союз.

11 августа четыре правительства (СССР, США, Англия и Китай) направили японскому правительству послание с требованием прекращения военных действий на всех фронтах и подписания акта о безоговорочной капитуляции. 14 августа 1945 г. японское правительство, убедившись в бессмысленности дальнейшего сопротивления, известило США, СССР, Англию и Китай о принятии им условий Потсдамской декларации. 15 августа 1945 г. рескрипт императора Японии Хирохито о принятии безоговорочной капитуляции был передан по японскому радио.

По согласованию с союзниками, Верховным Главнокомандующим союзных держав и уполномоченным по принятию капитуляции японских войск был назначен американский генерал Дуглас Макартур.

15 августа 1945 г. Макартур установил радиосвязь с японскими правительством и издал директиву о прекращении военных действий против Японии. С этого дня боевые действия между англо-американскими и японскими войсками на всех фронтах Тихоокеанского театра военных действий были прекращены [238].

Большинство отечественных историков высказывали мнение о том, что части Квантунской армии приказа о капитуляции не получали и поэтому продолжали оказывать сопротивление Советской Армии. Часто при этом ссылаются на специальное разъяснение, сделанное 16 августа 1945 г. генеральным штабом Красной Армии, по которому «капитуляцию вооруженных сил Японии можно считать только с того момента, когда японским империализмом будет дан приказ своим вооруженным силам прекратить боевые действия и сложить оружие и когда этот приказ будет практически выполняться» [239].

Итак, японские вооруженные силы в Маньчжурии продолжали военные действия против Советской Армии. 16 августа на ряде участков советско-японского фронта японские войска даже перешли в контрнаступление. Таким образом, частям Советской Армии пришлось иметь дело с японскими войсками, яростно сопротивлявшимися на отдельных рубежах. В ряде мест при отступлении японские части оставляли многочисленные группы своих «смертников».

11 августа вечером пришел к Пу И Есиока и сказал, что пора ехать. Братья и сестры императора, его племянники уже уехали на вокзал. Остались только Пу И и его две жены. Император с женами сел во вторую машину. В первой ехал японец Хасимото Торансосукэ с узлом, в котором находились «священные предметы», каждый прохожий обязан был отвешивать им низкий поклон. Добирались до Далицзыгоу на поезде почти трое суток. Первоначально предполагалось ехать через Шэньян, но, чтобы не попасть под воздушный обстрел русских, маршрут был изменен и поехали через Гирин – Мэйхэкоу. Не рассчитали с продуктами и по дороге за двое суток ели только дважды. Из окон поезда видны были повсюду обозы с японскими солдатами, которые скорее походили на беженцев. На вокзале Гирине по прибытии поезда с императором группы японских женщин и детей с криками и плачем бросились к вагонам, жалобно умоляя жандармов разрешить им сесть в поезд. 13 августа 1945 г. Пу И прибыл в Далицзыгоу и поселился в квартире японского директора угольной шахты, расположенной у подножия горы и отделявшейся от Кореи лишь рекой.

После объявления Японии о своей капитуляции Есиока пришел в квартиру, где жил Пу И, и сказал ему, что «его величество император Японии объявил капитуляцию». «Американское правительство уже дало гарантию сохранения титула его величества и его безопасности, – заявил он. Пу И сразу же упал на колени и, отбив несколько поклонов, проговорил: «благодарю небо, которое охраняет покой его императорского величества». Затем Есиока сообщил, что японское командование связалось с Токио и что Пу И предписано выехать в Японию. Однако, подчеркнул он, «его величество император Японии не может дать вашему величеству полную гарантию безопасности, это зависит от союзников» [240].

Пу И было сообщено, что 17 августа он должен вылететь в Японию. Есиока предложил императору выбрать себе нескольких сопровождающих, потому что самолет маленький и многих взять не сможет. Выбор Пу И остановился на младшем брате Пу Цзе, мужьях двух сестер, трех племянниках, враче и приближенного слуге – «большого Ли».

– А что же будет со мной? – рыдая, спросила наложница императора.

– Самолет слишком мал. Вы поедете поездом!

– А поездом можно доехать до Японии?

Конечно, можно, – не колеблясь ни минуты ответил Пу И [241].

Первая посадка самолета с Сыном Неба, а также его братом Пу Цзе, японцами Есиока, Хасимото, и человека, специально отвечавшего за «священные предметы» (остальные родственники Пу И вместе с японскими жандармами летели во втором самолете), намечалась в Шэньяне, где они должны были пересесть на большой самолет.

В одиннадцать часов утра самолет с Пу И приземлился на шэньянском аэродроме, пассажиры направились в аэровокзал ждать другой самолет.

18. Пленение

На первом этапе боевых действий против Японии с 9 по 14 августа 1945 г. советские войска разгромили противника в 16 укрепрайонах, преодолели многоэшелонированную оборону и вышли на оперативный простор. К этому времени такие крупные города Маньчжурии, как Мукден, Гирин, Чанчунь, Харбин, не говоря уже о более отдаленных Порт-Артуре и Дальнем, продолжали оставаться в руках японцев.

В то время, когда в столицах союзных СССР держав уже разрабатывалась процедура торжественного принятия капитуляции Японии, Ставка советских войск на Дальнем Востоке предпринимала отчаянные усилия для того, чтобы успеть овладеть теми территориями, которые по предварительному согласованию с союзниками, должны были перейти под советский контроль.

Выполняя поставленные верховным руководством задачи, войска Забайкальского фронта и исходу 17 августа 1945 г. вышли на линию Чжанбэй, Долоннор, Чифын, Кайлу, Тунляо, Кайтун, Чжаланьтунь, Бухэду.

Противник, отступая, взорвал мосты, а местами и пути на участке железной дороги Халун-Аршан-Молунь-Ванемяо. Это, а также необходимость перешивки колеи маньчжурских железных дорог на союзную колею затрудняло подвоз и материальное обеспечение быстро продвигавшихся войск 39-й общевойсковой и 6-й гвардейской танковой армий.

18 августа 1945 г. Главком Василевский отдал приказ войскам Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов следующего содержания: «В связи с тем, что сопротивление японцев сломлено, а плохое состояние дорог сильно препятствует быстрому продвижению главных сил наших войск, необходимо для немедленного захвата городов Чанчунь, Мукден, Гирин, Харбин перейти к действиям специально сформированных. Быстроподвижных и хорошо оснащенных отрядов. Эти же отряды или подобные им использовать и для решения последующих задач, не боясь резкого отрыва их от своих главных сил» [242].

Подвижные отряды создавались из танковых частей, стрелковых подразделений, посаженных в автомашины, подразделений самоходной артиллерии, истребительно-противотанковой артиллерии на мехтяге. Задача этих мобильных отрядов состояла в том, чтобы, стремительно продвигаясь вглубь Маньчжурии и Северной Кореи, ускорить разоружение капитулировавших войск противника и освободить захваченные ими территории, предотвратить возможные разрушения промышленных предприятий и других важных объектов, а также вывоз материальных ценностей.

Там, где японские войска приступили к выполнению требований о капитуляции и «складывают оружие и сдаются в плен» по приказу Ставки Верховного Главнокомандующего от 18 августа 1945 года боевые действия разрешалось прекратить [243].

Вступив в пределы Центральной Маньчжурии, войска Забайкальского фронта устремились к крупнейшим промышленным и административным центрам – городам Мукдену и Чанчуню.

В результате боевых действий за период с 15 по 19 августа 1945 г. войска Забайкальского фронта преодолели безводную пустыню и горно-таежную полосу и овладели на правом фланге Чжанбэйем (северо-западнее Калгана), а на левом фланге – Хайларским укрепленным районом. Продвинувшись вглубь Маньчжурии от 360 до 600 км. К исходу 19 августа 17-я армия вышла в район Чанчуня и Мукдена.

В виду того, что сухопутные войска явно не успевали захватить крупные города Маньчжурии к намеченному сроку, было принято решение широко использовать воздушные десанты для захвата этих городов.

Почти одновременно готовилось десантирование советских войск в Мукдене (225 человек 19 августа) и Чанчуне (220 человек 19 августа), Харбине и Гирине (18-19 августа), Порт-Артуре и Дальнем (22 и 23 августа по 250 человек). Вслед за десантами в эти города через некоторое время должны были подтянуться главные силы армии.


В ночь с 18 на 19 августа 1945 г. уполномоченный Военного совета, начальник политотдела штаба Забайкальского фронта, генерал А.Д Притула был вызван командующим Забайкальским фронтом маршалом Р.Я.Малиновским. В землянке командующего фронта у расстеленной карты стояли Р.Я. Малиновский, начальник штаба фронта генерал М.В. Захаров, член Военного совета генерал-лейтенант А.Н.Тевченков, командующие воздушной и танковой армиями. Когда А.Д. Притула вошел, Р.Я.Малиновский без какого-либо вступления перешел к главному делу:

Верховный Главнокомандующий требует от фронта решительных действий. Политическую и стратегическую обстановку как заместитель начальника штаба фронта вы знаете. Через час вы должны принять командование авиадесантом и лететь на Мукден (современный Шэньян). По нашим данным, там находится штаб 3-го японского фронта, там же сейчас император Маньчжоу-Го Пу И. Ваша задача – захватить важнейшие объекты Мукдена, вынудить японское командование издать войскам приказ о полной и безоговорочной капитуляции, найти императора. Подробные инструкции позже. Ясно? –

– Ясно.

– Операция серьезная, Дорофеич, теперь ты особоуполномоченный фронта и Советского правительства в Мукдене, там стотысячная группировка противника, но там и мирное население, которое ждет нашего прихода, там лагеря военнопленных, там посольские миссии. Словом, ты отвечаешь за каждый шаг. Действуй! – были напутственные слова Р.Я.Малиновского.

Через час А.Д.Притула вместе с адъютантом были уже на аэродроме. Начинало светать. Спиной к транспортным самолетам выстроился десант численностью в 225 солдат, сержантов и офицеров. В состав десанта вошли специально подготовленные войны 6-й гвардейской танковой армии, разведчики стрелковых соединений, большинство были отличными стрелками-снайперами, они уже прошли с боями тысячи огненных дорог, преодолели Большой Хинган и пустыню Гоби, некоторые награждены орденами и медалями.

Вместе с командующим 12-й воздушной армией Худяковым, чьи летные подразделения должны были сыграть важнейшую роль во всей операции, А.Д Притула обошли строй десантников. Внимательно проверили оружие, боекомплект, обмундирование каждого, с особой скрупулезностью были проверены парашюты. По замыслу командования, авиадесанту Забайкальского фронта принадлежала решающая роль в овладении крупным городом Шэньяном, он должен был сесть в тылу японской армии, разгромленной и капитулировавшей, но продолжавшей на отдельных участках фронта оказывать сопротивление, на северный аэродром Мукдена, но обстоятельства могли сложиться и так, что пришлось бы спускаться на парашютах. Никто не мог поручиться за то, что фанатики, которых в японской армии было немало, не пустят в ход оружие. Задание должно быть выполнено в любом случае.

Вскоре армада из нескольких десятков самолетов поднялась в воздух и пошла к Мукдену. Транспортные машины со всех сторон прикрывали истребители, штурмовики, бомбардировщики. Это было не просто сопровождение, обстановка могла потребовать от десанта самых решительных мер, поэтому бомбовые люки загружались перед взлетом до отказа, истребители вели опытные, испытанные в боях летчики. Они должны были вступить в дело – нанести сокрушительный удар по важнейшим военно-промышленным центрам Мукдена в случае, если японский генералитет наотрез откажется подписать приказ о капитуляции или пойдет на военную провокацию.

Над одном из хребтов самолеты подошли почти вплотную к грозовой зоне. Нужно было принимать решение: идти в грозу – значит понапрасну рисковать, возвращаться назад – значит упустить бесценное время. Было решено садиться с Ванемяо, произвести дозаправку, пополнить отряд еще несколькими боевыми самолетами и, переждав грозу, лететь дальше.

Худяков, прилетевший несколько раньше, уже прохаживался по аэродрому Ванемяо.

– Генерал, ведь вы в какой-то степени парламентер, летите с такой щекотливой миссией, а на крыльях флагманской машины нет белых полос. Непорядок.

Худяков приказал найти белую краску. Перерыли все ближайшие склады – краски нигде не было. Вдруг Притула увидел идущих мимо летчиков с ящиками сгущенки в руках.

– Вот она, краска!

Немедленно были вскрыты несколько десятков банок, и снизу на плоскостях флагманского самолета появились не очень ровные и белые, но все же довольно светлые полосы. Теперь японцы могли не сомневаться в наших добрых намерениях. Скоро все самолеты опять были в воздухе и поэскадронно пошли к цели на полной скорости. До Мукдена долетели без особых серьезных происшествий, не считая встречи с несколькими японскими истребителями, которые, впрочем, тут же убрались с пути, стоило советским якам пойти к ним на сближение. Не снижая скорости, краснозвездная армада пролетела над затянутым голубой дымкой Мукденом и, развернувшись, пошли на посадку. Сверху было отлично видно, как засуетились возле зениток японские артиллеристы, как поползли дымовые завесы над позициями, занимаемыми войсками. В голове у большинства летевших бился один-единственный вопрос: откроют стрельбу или нет? Если откроют, войскам придется брать город с боем, а это лишние человеческие жертвы. Но то ли появление русских были слишком внезапным, то ли батареи, взяв самолеты на прицел, испугались ответного удара, артиллерия молчала [244]. Первыми коснулись посадочных полос аэропорта два советских истребителя и прокатились по ним до самого конца, проверяя, не заминирован ли аэродром. Следом за ними сел флагманский самолет, а затем машины с десантом. Дальнейшие события развивались с калейдоскопической быстротой. По заранее разработанному плану десантники оцепили аэродром и, сломав сопротивление охраны, обезоружили ее и загнали в ангары. Несколько выстрелов, которые успели сделать офицеры аэродромного обслуживания и японские летчики, не повлияли на ход операции. Десантники, вооруженные автоматами, действовали быстро и бесстрашно. Уже через несколько минут у ворот, дверей, шлагбаумов – везде стояли советские солдаты. Уйти удалось лишь четверым летчикам, находившимся вблизи от своих самолетов. Когда десантники окружили аэродром, они успели вскочить в кабины и, разогнав машины, поднялись в воздух. Потом, словно сговорившись, их истребители упали в пике и пошли вниз. Четыре взрыва раздались почти одновременно. Таким образом, японские летчики сделали себе традиционное самурайское харакири в воздухе.

Не теряя ни секунды времени, группы десантников во главе с офицерами были посланы для занятия зданий радиостанций, телеграфа, городского управления, военного арсенала, мостов, железнодорожных станций. Первая задача была выполнена, советские десантники полностью контролировали аэродром, эти воздушные ворота города, не потеряв при этом ни одного человека. Скоро десанту на помощь должны были прибыть подкрепления.

Руководитель десанта генерал-майор А.Д.Притула так вспоминал, как происходили события: «Взяв с собой несколько бойцов и переводчика, я бросился к зданию аэропорта. Нам навстречу вышел дородный, седой человек в форме японского военнослужащего. Как выяснилось позже, он до Октябрьской революции носил форму царского полковника. Увидев в моей руке пистолет, он поднял руки и заговорил на чистом русском языке: – Господин генерал, я русский эмигрант, ныне начальник охраны аэродрома. Имею вам сообщить, что в правительственном павильоне находится император Пу И со своей свитой.

Я приказал ему опустить руки и вести туда, где скрывался Пу И. По дороге русский «патриот» рассказал, что японское правительство потребовало от марионеточного императора вылететь в Токио из Чанчуня, где он находился. Но в Чанчуне не оказалось нужного самолета, император перебрался в Мукден и ждал, пока его хозяева подготовят специальную машину для эвакуации. Он должен был вылететь в Токио с минуты на минуту [245]. В душе я поблагодарил судьбу за то, что мы успели вовремя. Неизвестно, каких хлопот можно было ждать в дальнейшем от пусть и лишенного престола, но все же свободно разгуливающего последнего императора Маньчжоу-Го.

Мы поднялись по лестнице в правительственный салон. Внезапно оттуда вышел невысокий худощавый генерал. Как ни в чем не бывало, он торопливо прошел мимо нас. Я остановил его:

– Генерал, аэродром занят советскими войсками, выход отсюда только с моего разрешения.

Он остановился и представился:

– Командующий 3-м фронтом, генерал армии Усироку Дзюн. С кем имею честь?

Я назвал себя и попросил следовать за мной. Генерал сделал вид, будто не понимает моих слов. Русский эмигрант шепнул мне, что командующий притворяется, русским он владеет свободно.

– Разрешите мне связаться со штабом? – сказал он по-русски, поняв, что игра не удалась.

– Через несколько минут и в моем присутствии.

– Хорошо.

Мы распахнули двери правительственного салона и вошли в светлый, простой зал, установленный мягкими креслами, диванами, столиками. На стойке вдоль стены – стаканы с соком, виски, пивом. Человек двадцать встали со своих мест и испуганно разглядывали нас. Пу И, которого я знал по фотографии, продолжал сидеть. Наконец, поставив недопитый стакан на столик, поднялся и он. Автоматчики тем временем заблокировали окна и двери. Я вышел на середину зала.

– От имени Советского правительства предлагаю вам капитулировать (Пу И отвернулся к стене), прошу сдать оружие.

Министры Маньчжоу-Го по очереди подходили к столу и складывали пистолеты.

– Господа, – я обращался непосредственно к императору, – прошу сдать все оружие.

Он понял, подошел к дивану, откинул подушку, достал небольшой с инкрустированной рукояткой пистолет и, подержав его на ладони, бросил его в кучу остального оружия. Я не психолог, – вспоминает Притула, – но вряд ли ошибусь, утверждая, что в ту минуту Пу И был близок к самоубийству. Не знаю, что помешало ему тогда, но он не мог не понимать, что это конец. Конец политический, духовный, физический» [246].Уже через несколько минут Пу И, нервно теребя пуговицу пиджака, с тревогой в голосе спрашивал: сохранять ли ему жизнь? Получив утвердительный ответ, он стал сообщать все, что интересовало нашу сторону в тот момент. Он назвал каждого из членов кабинета министров, находившихся в зале, сообщил, где спрятана правительственная документация, какова численность Мукденского гарнизона. Он вкратце охарактеризовал настроения в среде японского генералитета и в марионеточных войсках, ответил на ряд вопросов представителей наших разведорганов.

Притула спешил выполнить главное задание – заставить командующего 3-им японским фронтом генерала Усироку подписать приказ о капитуляции. Усироку Дзюн позвонил в штаб и предупредил о том, что сейчас приедет с представителем русского командования. Город уже знал о советском десанте, связные доносили, что местное население приветствует советских солдат как освободителей, японская администрация настороже, ждет исхода переговоров с командующим. Оставив охрану у дверей правительственного салона, генерал с группой офицеров едет в японский штаб фронта. Предварительно он связался с маршалом Малиновским и сообщил о своих намерениях, маршал дал «добро» и предложил «на всякий случай держать в воздухе авиацию», подтвердив, что советские танки уже идут на Мукден.

В японском штабе уже ждали русских. Более двадцати генералов из управления штаба, командиров близлежащих укрепрайонов, дивизий и бригад Мукденского гарнизона выстроились в вестибюле. Притула приказал поставить у главного входа автоматчиков и никого не выпускать без его разрешения. Усироку Дзюн представил ему всех генералов и предложил пройти в его кабинет. Все поднялись выше этажом и прошли в просторный, обставленный строгой мебелью его кабинет. Притула занял место за его столом, предложил японцам сесть. Он незаметно передал маленькую ракетницу адъютанту и показал взглядом на балкон. Он понял, кивнул головой и вышел. В случае необходимости по сигналу его адъютант должен был дать знак советской бомбардировочной авиации, барражировавшей над городом. Тогда же начнется атака на стратегические объекты.

Генерал Притула встал и прочел проект приказа о капитуляции: «Во избежании бесцельного кровопролития японские войска должны немедленно прекратить сопротивление и приступить к организованной сдаче в плен. Генералам и офицерам разрешается оставить при себе холодное оружие, все остальное вооружение – техника, автомашины, танки, самолеты, боеприпасы – должно быть передано представителям советских войск. Важнейшие объекты в Мукдене и окрестностях, как-то – аэродромы, мосты, железнодорожный узел, телеграф, банки и другие объекты, подлежат передаче подразделениям десанта немедленно…Всем японским военнослужащим гарантируется жизнь, медицинская помощь, продовольственное обеспечение. Власть переходит к представителю Советского командования», – пауза. Генералы переглядываются.

И неожиданно резкий, как хлопок, вскрик: «А если мы откажемся сложить оружие? – вперед выступил сухощавый, с желтым злым лицом генерал-лейтенант, командующий гарнизоном Мукдена Хонго. В этот момент над зданием японского штаба с ревом проходит эскадрилья советских бомбардировщиков. Все невольно смотрят в окно. «Тогда будут напрасные жертвы, генерал, – спокойно говорит Притула. – Они будут на вашей совести, запомните это».

Генералы выходят посовещаться. Через некоторое время Усироко Дзюн объявляет, что решение о капитуляции принято, поправок нет. На полированный стол ложатся два десятка пистолетов. Тут же Притула садиться с командующим японским фронтом и они набрасывают приказ № 1 за двумя подписями. Затем по радио и через офицеров связи приказ о капитуляции немедленно доводится до всех частей фронта. Назначены пункты передачи техники и оружия. В тот день с помощью Пу И был обнаружен арсенал бактериологического оружия, которое могло быть пущено в ход в любую минуту. Японский генерал Усироку представил победителям данные о численности японских войск, дислокации частей, наличии оружия, боеприпасов.

Уже на следующий день 20 августа 1945 г. в Мукден и Чанчунь вошли части 6-й гвардейской танковой армии под командованием генерал-полковника А.Г.Кравченко, которые продолжали движение в направлении городов Аньдунь и Дальний.


При аресте Пу И один из военных предложил обыскать его, но советский офицер сказал, что Пу И не арестован, а интернирован и обыскивать его не следует.

На следующий день после ареста Пу И, его брат Пу Цзе, мужья двух младших сестер императора, трое племянников, доктор и слуга и высшие японские командиры были отправлены на самолете под охраной в распоряжение штаба Забайкальского фронта.

Когда эта живописная процессия садилась в самолет, то все вещи Пу И – чемоданы, узлы, баулы – тащила его свита, он же садился налегке.

Самолет сначала сел на территории Монголии, затем дозаправившись, взял курс на Читу.

Уже стемнело, когда самолет с Пу И подлетел к Чите. У аэродрома гостей ждала вереница «эмок», прилетевших рассадили в машины и колонна двинулась. Через некоторое время машины остановились, их встретил советский офицер – начальник военного гарнизоны г. Читы, который официально заявил об аресте Пу И и его свиты. В Чите арестованный провел полтора месяца, затем его и его окружение переправили в хабаровский спецлагерь. Вместе с императором были его младший брат Пу Цзе, мужья двух младших сестер, трое племянников, доктор и слуга.

Место, где они жили, именовалось специальный объект № 45 и принадлежало краевому управлению НКВД Хабаровска. Это было двухэтажное здание, ранее принадлежавшее какому то училищу. На спецобъекте № 45 содержались 142 японских генерала и два адмирала.

Группа, в которой находился император Пу И, была первой партией военных преступников Маньчжоу–Го и Японии, прибывших в Советский Союз.

Отметим, что 23 августа 1945 г. Государственный комитет обороны Советского Союза принял специальный секретный приказ № 9896, по которому все японские военнопленные, захваченные Красной Армией в Корее и Маньчжурии, подлежали отправке в Советский Союз. По другому распоряжению, подписанному лично Л.П. Берия, эти военнопленные распределялись на различные народно-хозяйственные стройки Сибири и советского Дальнего Востока, строительство Байкало-Амурской магистрали, заготовку леса, на предприятия горнодобывающей и угольной промышленности и т.д. В российском плену оказалось более 639 тыс. 635 японских военнослужащих [247].

По данным книги «Очерки истории российской внешней разведки», среди военнопленных были выявлены 693 японских разведчика. Еще 142 разведчика Японии были впоследствии арестованы, по данным захваченных в Маньчжоу-Го архивов разведки [248].

Пу И же в отличие от простых военных, хотя и считался пленником, однако ему как и его родне оказывались особые знаки внимания и уважения.


Из донесения Народного комиссара внутренних дел СССР Л.Берия – И.Сталину.

22 августа 1945 г.

«…Интернированные содержатся в благоустроенных жилых помещениях; снаружи здание охраняется специально выделенным подразделением воинской части; внутри здания наблюдение ведут оперативные работники управления по делам военнопленных» [249].

Действительно интернированные хорошо охранялись, комнаты, куда они были помещены, имели специальные жучки для прослушивания разговоров. Там же имелась специальная секретная комната, где все что говорилось на данном объекте прослушивалось, переводилось и записывалось.

19. В Советском Союзе

Последний император Китая в советском плену страшно боялся, что его передадут для суда в Китай как военного преступника и там он будет расстрелян. Он делал все возможное, чтобы остаться в СССР, и делал он это, как выяснилось позднее, с определенным умыслом. Пу И надеялся на возможность через какое-то время в дальнейшем перебраться в Англию или Америку и стать иммигрантом, учитывая, что Советский Союз, Англия и Америка являлись союзниками во Второй мировой войне. Жить там он надеялся на те драгоценности и украшения, которые ему удалось увезти с собой, этого вполне хватило бы, по его расчетам, до конца жизни. Если этот вариант с эмиграцией на Запад не удастся, то он был согласен остаться в СССР, хотя многие из его окружения хотели вернуться домой в Китай. Пока же ему надо было закрепиться в Советском Союзе. «В течение пяти лет моего пребывания в СССР, кроме устных просьб, – вспоминал он позднее, – я трижды обращался к властям с письменными заявлениями, испрашивая разрешение остаться здесь навсегда» [250].

Это наглядно подтверждается теми рассекреченными недавно документами «особой папки» Центрального архива ФСБ, относящимися к пребыванию китайского императора Пу И в советских лагерях.

Для этих целей он направил несколько писем И. Сталину. В письме от 22 ноября 1945 г. он писал: « В течение более десяти лет я находился под тяжелым гнетом и строгим контролем японцев, в силу чего не имел никакой возможности получить научные знания. Я выражаю горячее желание изучить социализм в Советском Союзе и другие науки [251]».

Через месяц 21 декабря 1945 г. И.Сталину было направлено его другое письмо. «…Очутившись у власти, впоследствии переименованной в императорскую, – писал Пу И, – я неоднократно пытался вести политическую борьбу с японцами, однако мои усилия оказались тщетными. Японцы стали в еще большей степени проявлять разнузданность и зверства… Подводя итоги прошлому, должен отметить, что я не смог сбросить с себя японский гнет и это является для меня позорным пятном» [252].

Он вновь благодарил Советское правительство за то, что оно приютило его и не расстреляло. Он просил правительство оставить его в стране – это даст возможность Пу И лучше познакомиться со строительством социализма в СССР, получить дополнительные научные знания, которых ему так не хватает.

В это время он организовал кружок из четырех человек по «изучению марксизма-ленинизма», куда привлек своего младшего брата Пу Цзе и других родственников. В этом кружке они занимались ежедневно по одному часу утром и вечером. Утром они изучали «Краткий курс ВКП(б)» на китайском языке, затем «Вопросы ленинизма», а вечером изучали газету «Ши хуа бао» («Голос правды»), издававшуюся Советской Армией в Порт-Артуре. Из газеты и сообщений советских переводчиков арестованные узнавали о военных событиях в Китае. «Я мало обращал на это внимание, – вспоминал Пу И позднее, – ибо считал, что, кто бы там не победил, у меня все равно потребуют жизнь. Единственным моим желанием было никогда не возвращаться на родину» [253].

Видимо чтобы показать, что он хочет перевоспитываться и уже почти перевоспитался он стал просить, чтобы его приняли в ВКП(б). Когда на свое предложение он получил отрицательный ответ – он не мог понять почему. Он спрашивал человека из НКВД, работавшего с ним: «Разве в ВКП(б) есть хоть один император?» [254].– Когда он получил ответ, что нет, Пу И вновь заявил, что «он очень сожалеет об этом, пусть он будет первым (императором), кто вступит в ВКП(б)». Несмотря на такие заявления в ВКП(б) его так и не приняли.

21 апреля 1946 г. Пу И направляет следующее письмо И.Сталину: «Моя жизнь полностью дарована мне Советским Союзом. Поэтому категорически, в абсолютном смысле этого слова, невозможно передать ни на бумаге, ни на словах той благодарности, которую я испытываю к Правительству Советского Союза и к Красной Армии. В силу этой причины я решил во что бы то ни стало поселиться в пределах Советского государства и посвятить себя изучению последних достижений науки… Я буду работать не покладая рук, при наличии единой жизни меня и СССР, с тем чтобы отблагодарить СССР за такое благодеяние, как спасение моей жизни» [255].

В это время готовился международный трибунал в Токио и возникла идея подготовить китайского императора к выступлению на заседаниях этого трибунала в качестве одного из главных обвинителей японских империализма и военщины.

С ним была проведена определенная работа, после которой в Центр И.Сталину поступило следующее донесение министра внутренних дел СССР С.Круглова:

«В соответствии с указаниями Правительства был подготовлен для выступления на Токийском процессе в качестве свидетеля обвинения интернированный бывший император Маньчжоу Го Пу И.

На предварительном следствии в Хабаровске он показал, что Япония своим вторжением в Маньчжурию преследовала цель политического, экономического и религиозного порабощения Маньчжурии и подготовки плацдарма военного нападения на СССР…» [256]

Судя по всему Пу И хорошо подготовили к процессу в Токио во всех отношениях. Перед вылетом ему принесли восемь костюмов, чтобы он выбрал один из них для себя. Он выбрал темно-синий костюм, белую рубашку и узкий тесный галстук, хорошие начищенные до блеска ботинки.

9 августа 1946 года Пу И был доставлен в Токио. В этот день все японские газеты вышли с фотографией Пу И и комментариями, где отмечалась важность его свидетельских показаний для процесса.

Первое открытое заседание Международного военного трибунала для Дальнего Востока состоялось 3 мая 1946 года в зале бывшего японского военного министерства, расположенного на холме над развалинами Токио.

Несколько месяцев до этого события с чисто американским размахом шел ремонт этого большого и пышного зала. Американцы хотели за это время подготовить все необходимое к началу этого исторического процесса.

Вот как это первое открытое заседание описывали очевидцы событий:

«Одиннадцать судей расположились на возвышении на фоне своих национальных флагов (СССР, США, Китая, Великобритании, Франции, Австралии, Голландии, Индии, Канады, Новой Зеландии и Филиппин – стран, которые участвовали в войне против Японии). Несколько ниже находились столы для представителей обвинения и защиты, стенографов и переводчиков. По другую сторону огромного зала, тоже на небольших возвышениях, на двух длинных скамьях расположились обвиняемые под охраной американским военных полицейских («эмпи») в белых шлемах и гетрах.

Направо – места для двухсот корреспондентов, иностранных и японских. Над ними – галерея для трехсот представителей союзников и двухсот японцев».

Допрос обвиняемого и свидетелей на Токийском процессе происходи так. Сперва производился главный допрос, он шел как свободное изложение подсудимым всего, что он желает сказать суду. Затем прямой допрос, который вел адвокат как сторона, вызвавшая свидетеля. За этим следовал перекрестный допрос противоборствующей стороной – обвинителем. Допускался также повторный прямой допрос адвокатом и повторный перекрестный допрос обвинителем. По такой же схеме допрашивали подсудимых в Нюрнберге. Однако имели место и кое-какие изменения: в Нюрнберге главный допрос, то есть свободное изложение обвиняемым обстоятельств дела, был устным, в Токио же – письменным. Ради экономии времени и облегчения трудностей, связанных с языковым барьером, Трибунал обязал обвинителей и защиту заблаговременно представить в письменной форме показания своих свидетелей, даже если они лично будут присутствовать на суде. Устав Трибунала (статья тринадцатая) допускал в качестве доказательства без каких-либо ограничений письменные свидетельские показания, данные под присягой. Такие показания назывались аффидевитом и согласно решению Трибунала могли заменить главный устный допрос свидетеля в суде, если вызов его был затруднен.

Эти аффидевиты заменили устный главный допрос свидетеля. Таким образом, устно только велись допросы – примой, перекрестный, повторный примой и повторный перекрестный. Из этого правила Трибунал сделал одно исключение: разрешил не представлять аффидевита, если в суд вызывался свидетель американец, или англичанин, или лицо с высшим образованием, свободно владеющее английским языком. Допросы таких свидетелей велись целиком устно.

Чтение письменных показаний одного свидетеля нередко длилось часами, а отдельных подсудимых – днями.

Почти год – с 24 января 1947 года по 12 января 1948 года – защита представляла свои доказательства. Эти усилия адвокатов получили отражение в стенограмме, включавшей 20 171 страницу. Высокому суду было представлено 1602 документа и 524 свидетеля. Заключительная речь защиты длилась 31 день, а объем ее стенограммы составлял 6 033 машинописной страницы. Обвинение же произносило заключительную речь 14 дней, а объем стенограмм составил 3 126 страниц.

Восемь дней Пу И давал свидетельские показания на Международном трибунале. Говорят, что это были самые длинные свидетельские показания на всем процессе. Он должен был показать истинное лицо японских агрессоров. Рассказать каким образом Япония использовала его, цинского императора, в качестве марионетки для осуществления своих агрессивных планов в Маньчжурии, доказать, что он был только куклой, марионеткой, которую дергали за веревочки японцы, что он многого не знал и лично в репрессиях не участвовал.

В конце двадцатых – начале тридцатых годов японская пропаганда неоднократно утверждала, что отделение Маньчжурии от Китая явилось следствием стихийного движения самого маньчжурского народа, стремившегося к созданию своего государства. Пу И должен был доказать лживость подобных утверждений.

Когда следователи союзных держав допрашивали японца Доихара, ему пришлось признать, что, будучи мэром Мукдена, он получил поручение от командующего Квантунской армии Хондзе убедить бывшего императора Китая и последнего из императоров маньчжурской династии Пу И принять роль марионеточного правителя Маньчжоу-Го. Хондзе также приказал передать Пу И, что «Квантунская армия будет привествовать его», что и было сделано.

По словам Доихара, экс-император прекрасно понял, что в действительности означает такое предложение. Доихара также заявил на процессе следователю, что Итагаки рекомендовал ему не прибегать к силе, чтобы добиться переезда Пу И из Тяньцзиня в Мукден.

Допрашиваемый Трибуналом экс-император показал, что еще до его восхождения на престол в оккупированном японцами Мукдене существовала автономистская китайская организация под названием «местный комитет по сохранению мира». Она была создана японцами, и одним из активных ее членов являлся известный японский шпион, мастер провокаций и интриг Доихара, в то время мэр Мукдэна. Пу И показал, что Доихара оказывал большое давление на китайских чиновников, которые остались в Мукдене «с целью организации там марионеточного режима». По этому поводу Доихара был с визитом и у него, но Пу И предложение отклонил. Естественно, что экс-императора тут же спросили, почему во врепмя «маньчжурского инцидента» в 1931 г. Он перебрался из Тяньцзиня, где жил с 1924 года, в Маньчжуцрию, в Порт-Артур, поближе к Мукдену. Пу И разъяснил, что решился на переезд потому, что вокруг него стало происходить «очень много подозрительных событий… шла целая серия угроз и террористических актов» и он стал опасаться за свою жизнь.

Один из обвинителей китайский судья Ни, ведший перекрестный допрос друга и партнера Доихара по скамье подсудимых Сэйсиро Итагаки, спросил последнего – чья инициатива была по созданию в Китае марионеточного режима. Итагаки рассказал, что Квантунская армия командировала Доихара в Северный Китая для организации марионеточного режима, но не по собственной инициативе, а лишь после консультаций с центральными военными властями в Токио. На вопрос: зачем японцам нужен был марионеточный режим не только в Маньжчурии, но и в Северном Китае? Последовал ответ, что требовался крепкий, а главное, глубоко эшелонированный тыл. – Против кого? – вновь последовал вопрос. – «Основные цели Квантунской армии всегда были направлены на север – против Советского Союза», – отвечает Итагаки [257].

Представители обвинения на Токийском процессе китайский судья Сян, а также американцы Сэттон и капитан Артур Сандусский убедительно доказали, что Кэндзи Доихара принадлежала дьявольская, по своей сути, идея использовать наркотики как оружие агрессии для покорения других народов, и притом бескровного покорения. И это «оружие» агрессии было успешно применено для покорения первоначально Маньчжурии, а затем Северного, Центрального и Южного Китая. В этой страшной «опиумной войне» не было ни разрушенных городов, ни сожженных деревень. Агрессор, добиваясь своей цели, не нес военных расходов, наоборот, получал огромные прибыли. Помимо всего, созданная японцами густая сеть опиумных и героиновых притонов являлась благодатной почвой для возникновения другой сети – разветвленного шпионажа.

На трибуне китайский судья Сян гневно произносит свою вступительную речь: «Использование опиума и других наркотиков японскими лидерами – часть плана покорения Китая. Это было оружие, подготавливающее агрессию в Китае и помогающее ей. Это было нарушением обязательств, которое Япония взяла на себя, подписав международную конвенцию, относящуюся к борьбе с наркотиками.

Мы докажем, что во всех районах в авангарде японской вооруженной агрессии шли японские агенты, как военные, так и гражданские, которые проводили незаконную торговлю опиумом и другими наркотиками в огромных масштабах. Торговля шла во всех районах Китая. Эти агенты ввели производство героина, морфия и других производных опиума там, где раньше их не знали.

Будет показано, – продолжал китайский судья, – что по мере того как японцы завладевали очередным районом, они немедленно превращали его в базу для опиумного наступления на следующий район, подлежащий военной агрессии.

В связи с этим будет показано, что, начиная с создания марионеточных правительств в Маньчжурии, а затем в Северном, Центральном и Южном Китае, все марионеточные правительства следовали единой системе отмены китайских законов, касающихся опиума и других наркотиков, они создали опиумные монополии.

Короче говоря, – делал заключение Сян, – доказательства покажут, что торговля опиумом и другими наркотиками финансировалась японцами в двух целях: подорвать выносливость китайского народа и его волю к сопротивлению, получить основные доходы для финансирования японской военной и экономической агрессии» [258].

И все это было показано и доказано обвинителем. Капитан Сандусский процитировал ноту США Японии от 1 июня 1939 г., обвиняющую ее в наркотизации тех районов Китая, которые находились под контролем японских войск, а следовательно, и в грубом нарушении международной конвенции по борьбе с наркотиками, которую в числе других государств в 1931 г. подписала и Япония.

Затем американцем был оглашен довольно любопытный документ. Марионеточное правительство Маньчжоу-Го строило на своей территории металлургические заводы для нужд японской индустрии и для вооружения японской армии. С этой целью был предоставлен заем в 30 миллионов иен Индустриальным банком Японии. Именно часть этого документа, подписанного директором банка Ито, где говорилось – за счет чего должен быть погашен заем, и была оглашена обвинителем. «Облигации займа будут гарантированы доходом от монополии опиума… Капиталы и проценты должны быть оплачены главным образом из доходов этой монополии» [259].

Кроме индустриального банка, как указывалось в документе, в этом «благородном» контракте участвовали другие крупнейшие банки и монополии Японии, поименно перечисленные американским обвинителем.

Трибуналу представлен официальный доклад, выпущенный министерством внутренних дел Маньчжоу-Го, согласно которому из 30 миллионов жителей более 9 миллионов (около одной трети всего населения!) являлись постоянными опиокурильщиками, причем 69% всех наркоманов (свыше шести миллионов человек!) были людьми моложе тридцати лет. Касса правительства Пу И и касса японского казначейства, как свидетельствовал этот же доклад, каждый год пополнялась на 500 миллионов долларов. Сандусский привел данные, что согласно решению кабинета министров от 11 апреля 1933 г., был санкционирован свободный перевоз опиума-сырца из Кореи в Маньчжурию, так как правительству Пу И не хватало сырья для производства наркотиков.

Один из отделов министерства иностранных дел Японии победоносно рапортовал: за 1939 г. выполнен план увеличения добычи опиума-сыпца в Корее. Всего добыто 80 тонн этой отравы, львиная доля которой досталась Маньчжоу-Го.

На стол международного трибунала в Токио кладется следующий документ от 12 июня 1937 г. Это доклад комиссии Лиги наций, призванной бороться с распространением наркотиков. Комиссия констатирует, что в районах, находящихся под властью гоминьдановского правительства Китая, значительно улучшилась борьба с наркоманией. «Когда же мы попадаем в провинции, которые находятся под контролем или влиянием японцев, – говорится в документе, – мы находим совершенно другое положение вещей. В трех северных провинциях (то есть в Маньчжурии – В.У.) площади, предназначенные для посевов мака, увеличились на 17 процентов, если сравнить с 1936 годом. Предполагаемый валовой доход от правительственной продажи опиума в 1937 году на 28 процентов выше, чем валовой доход в 1936 году» [260].

Далее на стол ложится донесение американского генерального консула в Мукдене 1939 года правительству США, касающееся бюджета Маньчжоу-Го на 1939 год. «Продажа опиума все еще является главным денежным источником Маньчжоу-Го после таможенных доходов. В прошлом году стоимость опиума, купленного монополией для ее предприятий, составила 32 миллиона 630 тысяч иен; в этом году эта сумма будет равна 43 миллионам 470 тысячам иен. Каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок, по предположению, должны истратить 3 иены из своего незначительного денежного заработка на опиум» [261]. Были представлены суду и другие документы, доказывающие положение о расширенном распространении японцами опиума в Маньчжоу-Го и других районах Китая.

Допрос Пу И решил провести лично сам главный обвинитель – американец Джозеф Б.Кинан.

Мы приведем почти стенограмму части вопросов главного обвинителя и просто обвинителей и ответы на них экс-императора, чтобы нагляднее показать поведение и реакцию Пу И на некоторые каверзные вопросы, которые хорошо раскрывают его характер, тем более, что он довольно мало внимания уделил Токийскому процессу в своих мемуарах. Этот стенографический материал также покажет как реально шел Токийский трибунал, и какие темы поднисались на процессе.

Кинан : Где вы жили после того, как вы перестали быть императором Китая?

Ответ : Продолжал жить в Пекине. Китайское правительство вошло в соглашение с императорской семьей, согласно которому оно обязалось давать императорской семье ежегодно четыре миллиона китайских долларов и обращаться с императорской семьей так же, как с иностранными членами царствующих домов.

Вопрос : Где был ваш дом в Пекине, после того как вы перестали быть императором?

Ответ : В том же пекинском дворце…

Киннан : В каком году вы переехали в японское посольство?

Не отвечая на поставленный вопрос, Пу И обосновывает мотивы своего переезда. Это очень важно для него.

– В то время газеты распространили угрожающие для меня новости по всему Пекину, – многозначительно произносит Пу И.

Вопрос : Сколько вам было лет, когда вы пошли в японское посольство?

Ответ : Мне было 19 лет по китайскому исчислению. Но действительно мне было 16 лет.

Вопрос : Как долго вы жили в японском посольстве?

Ответ : Около полугода или немного больше.

Вопрос : Куда вы поехали оттуда?

Ответ : После того как я получил разрешение главы китайского правительства, я поехал в Тяньцзинь.

Вопрос : Как долго вы жили в Тяньцзине?

Ответ : С двадцати до двадцати семи лет, иначе говоря, около семи лет.

Вопрос : Не расскажите ли вы об основной причине, которая заставила вас принять пост регента или главного правителя Маньчжурского государства?

Ответ : Я был тогда молод и не имел опыта в политических вопросах, четыре моих китайских советника убеждали меня согласиться на требование Итагаки. Они ссылались на то, что если бы я отказался, моя жизнь могла бы оказаться под угрозой. Под давлением японской военщины я думал, что китайцам было бы целесообразно использовать шанс для вступления в Маньчжурию, чтобы у нас была возможность оттянуть время, обучить нашу армию, подготовить гражданскую администрацию: тогда, возможно, был бы шанс для народа Маньчжурии объединиться с народом Китая и удобного момента для начала сопротивления японцам. Таково было мое желание, и с этим я шагнул в пасть тигра…

Вопрос Вы стали регентом, или главой, Маньчжурии 1 марта 1932 года согласно историческим записям. Можете ли вы сказать нам, кто осуществлял контроль над Маньчжурией в то время?

Ответ : Вся власть была в руках генерала Хондзе, главнокомандующего японской Квантунской армией в Маньчжурии, и его помощников и одновременно – в руках начальника штаба полковника Итагаки.

Вопрос : Помните ли вы об издании ряда указов по управлению Маньчжурией от 1 апреля 1932 года?

Ответ : Ни один из них никогда не был издан лично мной.

Вопрос : Какое отношение вы имели к договору между Японией и Маньчжурией, заключенному в то время, когда вы были регентом?

Ответ : Я даже не знал о существовании такого договора за день до того, как он был подписан. На следующий день посол Японии в Маньчжурии пришел к премьер-министру и сказал: «Вот этот договор, его нужно подписать».

Вопрос : Спрашивали ли ваше мнение о договоре хотя бы в тот промежуток времени, когда его представили вам и прежде чем вы подписали или одобрили его?

Ответ : Да, формально он был ратифицирован мною, но в то время под угрозой военной силы мы уже полностью потеряли нашу свободу…

Далее Кинан поинтересовался, почему Пу И, если он действительно был жертвой японского террора, не рассказал об этом председателю специальной комиссии Лиги Наций лорду Литтону, с которым имел встречу в Чанчуне в 1932 году. Ведь именно Литтону Лига Наций поручила выяснить истинный характер событий в Маньчжурии. Однако Пу И тогда утверждал в беседе с Литтоном, что возглавляемый им режим суверенен и, следовательно, независим от Японии.

Ответ : Я, конечно, был восхищен умом лорда Литтона, и, поскольку его миссия имела отношение к делам Маньчжурии, очень хотел говорить с ним подробно. В то время я стремился встретиться с лордом Литтоном наедине или пригласить его куда-нибудь, но это осталось только желанием, оно никогда не осуществилось.

Когда я разговаривал с лордом Литтоном, квантунские офицеры были около меня для надзора. Так как задачей лорда Литтона было расследование положения угнетенного народа, то, если бы я сказал ему правду, меня бы убили в тот же час, как только эта миссия покинула бы Маньчжурию. Это было похоже на то, как если бы грабитель ворвался в ваш дом и сосед пришел спасти вас, но вы ничего не можете сказать, потому что бандит навел вам в спину оружие».

Здесь последовала реплика председателя :

– Мне очень неприятно делать это замечание. Мы, конечно, не судим свидетеля, но мы заинтересованы в том, насколько можем доверять ему. Опасность для жизни, боязнь смерти не являются оправданием трусости или бегства с поля сражения: они также никоим образом не оправдывают измены. Все это утро мы выслушивали оправдания этого человека в его сотрудничестве с японцами. Я думаю, мы слушали достаточно.

Кинан : Я не заметил, чтобы кого-нибудь судили за преступления, за исключением заключенных японцев, сидящих на скамье подсудимых.

Председатель : Очевидно, без ваших наушников вы не слышите всего, что говорят. Я предпослал моим словам замечание, что его не судят, но что мы заинтересованы в том, насколько можем доверять ему. Все эти вопросы поднимут доверие к нему.

Кинан : Помните ли вы, как называлось учреждение, которое должно было создать законы Маньчжурии в то время, когда вы были регентом?

Ответ : Законодательный Юань.

Вопрос : Бывали ли вы на заседаниях этого учреждения, пока вы были регентом?

Ответ : Никогда не было ни одного заседания.

Вопрос : Официальные документы указывают, что вы стали императором Маньчжурии 1 марта 1934 года. Можете сказать нам, какого рода разговоры у вас были на эту тему с японскими должностными лицами до того, как вы стали императором?

Оказывается, японские генералы, если верить Пу И, уверяли его, что статус японского императора таков же, как и статус предполагаемого маньчжурского императора.

Вопрос : Имели ли вы какое-нибудь отношение к формулированию основных законов, которые составлялись для правительства Маньчжурской империи?

Ответ : Согласно этим основным законам я как император пользовался бы правами всякого рода, принадлежащими императору.

Вопрос : Было ли вам разрешено пользоваться законодательной властью Маньчжурии для управления Маньчжурией?

Ответ : Да.

Вопрос : Каким образом пользовались вы законодательной властью в правительстве Маньчжурии?

Ответ : Согласно основным законам предполагалось, что я имею все эти права. Но в действительности я не имел никаких. Тогда условия были таковы, что законы были сами по себе, а действительное положение – само по себе. В то время законы были пустым звуком, и никому из маньчжуров не разрешалось делать что-либо.

Вопрос : Какой властью пользовались вы при назначении каких-нибудь чинов маньчжурской армии?

Ответ : Согласно положениям законов я должен был назначать все военные чины. Но фактически я не мог назначать ни одного.

Вопрос : Было ли вам разрешено давать приказы по армии, касающиеся ее состава, обучения, передвижений или чего-либо подобного?

Ответ : Согласно закону я должен был бы иметь все эти права. Фактически я не имел ни одного.

Вопрос : Дайте показание, было ли положение вещей таким же в отношении финансовых вопросов, связанных с делами Маньчжурской империи?

Ответ : Да, это так. На бумаге, чтобы обманывать народ и весь мир, они представляли Маньчжурию как независимое государство. Но в действительности Маньчжоу-Го управлялось Квантунской армией. Все вице-министры были японцами.

Вопрос : Скажите, кто, как правило, возглавлял основные министерства – японцы или китайцы?

Ответ : Министрами были китайцы. Они служили ширмой для японцев, фактически управляющих министерствами. В Квантунской армии был четвертый отдел, который руководил всеми маньчжурскими делами…

Однажды было созвано совещание губернаторов различных провинций. Среди присутствующих был губернатор провинции Синань-Линшэн. На заседании он высказал некоторое неудовольствие позицией японцев. Через некоторое время мы узнали, что этот губернатор арестован Квантунской армией. После так называемого суда, где его обвинили в заговоре против Маньчжоу-Го и антияпонских настроениях. Он был немедленно расстрелян…

Это действие со стороны японцев носило чисто демонстративный характер. Они хотели нам показать, что убили человека за то, что он говорил. Губернатор был моим родственником. Его сын помолвлен с моей младшей сестрой…

Вопрос : Можете ли вы сказать, что имело место в связи с вашим правом, или привилегией, лечить должным образом вашу жену?

Ответ : Вначале ее лечил китайский доктор, но позднее генерал Есиока рекомендовал японского доктора. В то время как ее стал лечить японский доктор, Есиока заперся вместе с японским доктором и разговаривал с ним три часа. Болезнь, от которой она страдала, была несерьезной. На следующий день после того как японский доктор стал лечить ее, она умерла. Генерал Есиока оставался в нашем доме в ту ночь, и японские жандармы и медицинские сестры в течение всей ночи были очень заняты – очень заняты тем, чтобы давать ему сведения.

Месяцем позднее генерал Есиока предложил мне жениться на японской девушке и сказал, что может показать мне много фотографий японских девушек. Открыто я не мог отказаться, я мог только сказать ему, что женюсь лишь на девушке, которую действительно буду любить…

Вопрос : Добровольно или принудительно проходило внедрение синтоизма?

Ответ : Только принудительно. Закон гласил, что лица, высказывающие неуважение к синтоизму, будут подвергнуты тюремному заключению на срок, превышающий год.

Вопрос : Правильно ли я понимаю, что Маньчжурия, которая была независимым государством по отношению к Японии согласно договору между Японией и Маньчжурией, и вы, император этого государства, не могли придерживаться своей собственной религии, от вас как императора требовали принятия синтоизма и внедрения его в Маньчжурии?

Ответ : Да. Мы не имели свободы, никакой свободы религии.

Вопрос : Имели ли японцы епископа, епископа синтоизма в Маньчжурии?

Ответ : Епископом был генерал Тораносукэ Хасимото [262].

Вопрос : Занимал ли он в Маньчжурии еще какую-нибудь должность?

Ответ : Он тогда был вице-председателем бюро советников. Кроме того, прежде он был начальником военной полиции Квантунской армии, а также начальником штаба японской Квантунской армии… [263]

Далее американец Кинан перешел к вопросам экономической эксплуатации Японией оккупированной Маньчжурии.

Вопрос : Вы помните какие-нибудь события особой важности, о которых вы могли бы рассказать Трибуналу?

Ответ : В это время Хосино (один из подсудимых –В.У.) был занят вопросами маньчжурской промышленности и контроля над экономической жизнью. Потери государства Маньчжоу-Го от этого были огромны.

Вопрос : Как проводилась эксплуатация? Объясните каким образом это делалось.

Ответ : Все отрасли хозяйства были поставлены под их контроль. Я имею в виду сельское хозяйство, торговлю, рыболовство, производство электроэнергии и т.д. Все это находилось в руках японцев, и ни одному китайцу не разрешалось принимать участие в этих мероприятиях. Следовательно, ни один китаец не занимался этими предприятиями, многие из них обанкротились. Положение было весьма прискорбным. Они в основном обращали внимание на горную промышленность… Я думаю, это делалось для расширения их военной промышленности.

Вопрос : Сколько было создано крупных специальных японских компаний с этой целью?

Ответ : Было создано примерно 64 специальные компании.

Вопрос : Эти компании имели маленькие, средние или большие капиталы?

Ответ : Капиталовложения этих компаний были огромны, иногда исчислялись миллиардами. Другими словами, их план заключался в том, чтобы Китай обанкротился и чтобы они расширили свое влияние во всех странах.

Вопрос : В то время, когда вы были императором, кто контролировал банки Маньчжурии?

Ответ : Они были также в руках японцев.

Вопрос : Маньчжуры и китайцы могли свободно хранить свои сбережения в банках?

Ответ : Да, они могли хранить свои деньги, но нек могли получить кредит в этих банках.

Вопрос : Разрешалось ли китайцам или маньчжурам заниматься торгово-промышленной деятельностью или они должны были иметь на то особое разрешение?

Ответ : Мы не были свободны… нам не разрешалось заниматься торгово-промышленной деятельностью.

Вопрос : Кто давал подобные разрешения маньчжурам и китайцам?

Ответ : Разрешения давались японцами. Так что все было в их руках. Среди директоров центрального банка был один китаец, но у него не было никакой власти.

Вопрос : Это было частью японского плана сопротивления для Маньчжурии?

Ответ : Да.

Вопрос : Были в Маньчжурии какие-либо монополии, принадлежащие императору?

Ответ : Монополии были, но все они находились в руках японцев.

Вопрос : Где печатались и чеканились национальные маньчжурские деньги?

Ответ Они печатались и чеканились в Японии.

Вопрос : Кто же контролировал выпуск денег, печатаемых в Японии, как вы заявили, то есть, кто контролировал финансовую систему в Маньчжурии?

Ответ : Это также находилось в ведении бюро общих дел Маньчжоу-Го, то есть в руках японцев…

Вопрос : Обращались ли с китайцами и маньчжурами, с одной стороны, и с японцами, с другой, одинаково или существовало неравенство? Если да, то в чем оно выражалось?

Ответ : О равенстве нельзя говорить, его не было. В лучшем положении всегда были японцы, потом шли корейцы и, наконец, китайцы. Вся система распределения пайков основывалась на этом неравенстве. Жалованье, получаемое японскими вице-министрами в различных министерствах, было гораздо выше, чем даже у китайских министров.

Вопрос : Пожалуйста, скажите нам, что вы знаете о японских военных приготовлениях в Маньчжурии?

Ответ : Эти японские военные приготовления считались чрезвычайно секретными, и они никогда и ничего не говорили мне об этом. Судя по карте, которая показывает, что японцы построили железные дороги в северной и восточной части Маньчжурии, я заключаю, что они вели военные приготовления… Советский Союз не имел агрессивного плана против Маньчжурии. Есть несколько примеров, которые я могу вам привести, доказывающих это положениие. Когда генерал Уэда был в Маньчжурии и командовал Квантунской армией, японская армия в Чжанкуфэне (то есть на Хасане – В.У.) бросила вызов русской армии. Японцы хотели испытать силу русской армии, в результате чего и были разбиты. После поражения японской армии вопрос был решен без всяких условий, на месте. Если бы Советская Россия имела какие-нибудь территориальные притязания, она могла бы пройти дальше и военные действия не прекратились бы… [264]

Защита пыталась опорочить Пу И, заявляя, что если удастся доказать, что свидетель стал монархом Маньчжоу-Го по собственному согласию, то все, что он говорит, не имеет никакого значения и ценности.

Она стремилась доказать, что у Пу И отсутствуют моральные устои, что он проявлял политическую беспринципность, переросшую в прямую измену своей родине.

Наиболее активном в этом направлении был американский адвокат майор Блэкни.

«Платили ли вам регулярно четыре миллиона долларов до того времени, когда вас вновь пытались возвести на трон?» – спрашивал он.

Ответ : Предполагалось, что эта сумма будет нам выдаваться, но правительство находилось в финансовых затруднениях. Поэтому нам платили неаккуратно. Время от времени нам давали несколько сот тысяч долларов, а однажды – миллион.

Вопрос : Продолжалось ли это и после вашего вторичного свержения с престола?

Ответ : Да.

Председатель : Чего вы стараетесь добиться, майор Блэкни?

Майор Блэкни : Я надеюсь показать характер мышления этого свидетеля, сэр. Я пытаюсь показать, что он хотел найти возможность вернуться на трон, старался создать эту возможность и в конце концов использовал ее.

Председатель : Вы хотите доказать несостоятельность предположения о принуждении?

Блэкни : Да, сэр…

Далее Блэкни задает вопрос Пу И, почему он согласился играть ту роль, которую фактически был не в состоянии сыграть.

Пу И : Я уже ответил. По-моему, вам мало поможет, если вы будете продолжать задавать мне один и тот же вопрос… Меня угнетали все последние десять лет. Конечно, я хотел бы рассказать моим друзьям и широким массам публики обо всем, что пережил. Я уже дал вам ответ. Может быть, вам это и не понравится, вы как защитник, конечно, хотели бы искать правду, но я заявляю, что все, что я сказал, правда.

Председатель : Я думаю, что ваша цель – не получить информацию, а подорвать доверие к свидетелю.

Блэкни : Могу я объяснить мои намерения в этом случае?

Председатель : Да, я хотел бы узнать о них.

Майор Блэкни : Основной смысл всех показаний этого свидетеля сводится к тому, что он был королем поневоле. Через все его показания красной нитью проходит утверждение, будто все, что он сделал, было сделано по принуждению. Конечно, если мы сумеем доказать отсутствие принуждения если мы сумеем разоблачить этого свидетеля, показать, что он действовал по собственной воле, то вся его система будет разрушена…

Блэкни : Свидетель, до вашей встречи с полковником Итагаки посылали ли вы когда-нибудь Ло Гэньюя или какого-нибудь другого советника к нему или к другому японцу для обсуждения вопроса о предоставлении вам регентства или маньчжурского престола?

Ответ : Это просто смехотворно. В то время не существовало ничего похожего на монархию. Существовало только временное правительство. А что касается личных взглядов Ло Гэньюя, то я к ним никакого отношения не имею.

Блекни : Мне кажется, что вы не поняли вопроса. Повторяю его. Говорил вам полковник Итагаки или не говорил, что он пришел к вам потому, что Ло Гэньюй сказал ему, что бы хотите его видеть для обсуждения этого вопроса?

Ответ : Я не знаю, что Ло Гэньюй сказал Итагаки. У меня никогда не было намерений восстанавливаться на престоле. Это все было сделано по инициативе Итагаки.

Вопрос : Говорил вам полковник Итагаки или нет?

Пу И : Не помню…

Блэкни : Значит, если Ло Гэньюй и сказал это Итагаки, вы не уполномочивали его делать такое заявление. Верно ли это?

Пу И растерянно: Я ничего не знаю о том, что говорил Ло Гэньюй. Конечно, нужно признать, что такие люди, как Ло Гэньюй и Чжэнь Сюэсю, были старомодными китайцами. Они работали при старых монархах, и взгляды их были старые. Нельзя считать, что-то, что они говорили, отражало мои взгляды. Их взгляды значительно отличались от моих.

Блекни : Не является ли фактом, что после сентября 1931 года и до вашего разговора с генералом Итагаки вы написали одно или несколько писем к высокопоставленным японским чиновникам, указывающих на вашу готовность принять трон в Маньчжурии?

Пу И не совсем уверенно: Нет…

Председатель : Я полагаю, что вы представите эти письма или объясните их отсутствие? Этот вопрос обращен непосредственно к вам, майор Блэкни?

Майор Блэкни : Письма будут представлены, сэр.

(Трибуналу было предъявлено письмо, адресованное японским властям (в частности Минами Дзиро), в котором Пу И выражал желание стать монархом с неограниченной властью. Пу И яростно отрицал это, заявляя, что подобного письма он не писал и документ является фальшивкой. Позже он признался, что подобные письма писал именно он, но тогда на заседании Трибунала в Токио солгал, страшно опасаясь, что в случае выдачи его на родину в Китай, там его будут судить как предателя и пособника японских агрессоров).

Блекни : Заявляли ли вы во время войны на Тихом океане японским чиновникам о вашем желании объявить войну Англии и Америке?

Ответ : Нет.

Вопрос : Разве вы не заявляли им неоднократно, что вы надеетесь, что Япония выиграет войну на Тихом океане?

Ответ : Как я уже много раз вам говорил, когда я прибыл в Маньчжурию, я был связан по рукам и ногам и не имел возможности выражать свое мнение. Все, что я говорил, подготавливалось японцами. После того как прибыл в Маньчжурию, я потерял личную свободу, физическую свободу. Если бы я сопротивлялся этому порабощению, меня здесь не было бы для дачи показаний.

Вопрос : Разве вы не доходили до того, господин свидетель, что, несмотря на возражение японцев, настаивали на том, чтобы ваши медали были сняты с вашей груди и посланы в Японию, где их могли бы использовать как куски металла на заводах военного снаряжения?

Ответ : Нет, я никогда не срывал своих медалей с груди.

Вопрос : Я хочу попросить вас вспомнить интервью, которое вы дали журналисту мистеру Вудхеду в вашем дворце в Синьцзине в 1931 году. Говорили вы тогда следующее: «История о том, что меня похитили из Тяньцзиня и привезли в Порт-Артур, нелепа. Ничего подобного не было».

Ответ : В то время, когда я имел беседу с мистером Вудхедом, я был почти в пасти тигра и совершенно не имел свободы слова. Что бы я ни говорил, все было сказано за меня, по существу, полковником Итагаки. Конечно, когда я произносил эти слова, то очень страдал в душе, но, с другой стороны, я думал, что эти слова могли быть некоторого рода контрпропагандой, при помощи которой я мог бы войти в доверие к японцам…

Затем, отвечая на вопросы майора Блэкни, Пу И подробно рассказал, как после вступления СССР в войну министр его двора Есиока силой заставил экс-императора вместе с семьей покинуть Синьцзин, где он тогда находился, и отправиться в Токио, предварительно подписав, неизвестно для чего, акт об отречении от маньчжурского престола, который номинально числился за ним одиннадцать лет. Пу И и его семью сопровождали Есиока и Хасимото.

Пу И : Цель моей отправки была в том, чтобы заставить меня и мою семью молчать, убив всех нас, так как японцы уже знали, что освобождение Маньчжурии началось. Генерал Ёсиока сказал мне также, что если со мной что-нибудь случится в Японии, японское правительство не признает себя ответственным.

Вопрос : Вы прибыли в Токио под охраной?

Ответ : Да.

Вопрос : Не думаете ли вы, что вас будут где-нибудь судить как военного преступника?

Кинан : С разрешения суда, Обвинение возражает против этого вопроса, ибо он абсолютно не имеет отношения к настоящему процессу и выходит за рамеки перекрестного допроса.

Председатель : Это все равно, что просить его обвинить самого себя. Возражение поддерживается.

Вопрос (к свидетелю): Знаете ли вы, что китайское правительство намерено судить вас как преступника за сотрудничество с японцами?

После возражения обвинения Трибунал также снимает этот вопрос как несущественный.

Последний вопрос Блэкни свидетелю: Является ли что-либо из того, что вы здесь показали, результатом угроз по вашему адресу или каких-либо обещаний вам?

Ответ : Мне ничем не угрожали и ничего не обещали. Я говорю правду.

Вопрос американского адвоката капитана Клеймана: Когда вы впервые появились в Трибунале, сопровождали ли вас два советских охранника?

Кинан : Господин председатель, уже признано всеми, не исключая и этого способного защитника, что свидетель был в плену у советского правительства, прибыл сюда для дачи показаний на суде и сопровождается советской охраной. Я возражаю против дальнейших вопросов по этому поводу. Это только трата времени, не приносящая пользы суду.

Капитан Клейман : Но его ответ мог бы быть существенным для выяснения того, не дает ли он свои показания по принуждению.

Председатель : Вы начинаете повторяться. Нам уже известно все, что касается его заключения. Возражение поддерживается.

Однако Клейман не успокаивается и следует следующий вопрос : Просили ли вы у державшего вас в плену советского правительства или у международной секции Обвинения этого Трибунала, чтобы вам разрешили дать показания перед Трибуналом?

Ответ : Обвинение пригласило меня быть свидетелем на этом процессе.

Вопрос : Сообщили вам, что может быть, если вы откажетесь давать показания перед этим Трибуналом?

Ответ : Это смешно. Конечно, я пришел сюда давать показания по своей собственной воле.

Ироническая реплика председателя : Все это совершенно бесполезно. Я решаюсь заметить, что теперь положение изменилось много к худшему для обвиняемых, чем тогда, когда допрашивал майор Блэкни… [265]

На этом закончились показания Пу И за свидетельским пультом.

Итак, бывший император не только подтвердил все показания, данные на предварительном следствии, но и многократно повторял (к месту и не к месту), что, находясь в СССР, никакому давлению подвергнут не был и показания дает искренне. Он на сто процентов оправдал те надежды советского командования, какие на него возлагались.

Какую же оценку в приговоре дал международный военный трибунал в Токио доказательствам, добытым судебным следствием, в том числе и у Пу И, по поводу так называемого маньчжурского вопроса?

Раздел приговора «Маньчжурия – «жизненная линия» Японии» начинается следующим утверждением:

«Установлено, что в течение всего периода, охватываемого доказательствами, представленными Трибуналу, намерение вести войну против СССР было одним из основных элементов военной политики Японии.

Военная партия Японии была полна решимости оккупировать дальневосточные территории СССР, так же как и другие части Азиатского континента. Хотя Маньчжурия привлекала своими естественными богатствами, возможностью экспансии и колонизации, ее захват был так же желателен, как обеспечение плацдарма в планировавшейся войне против СССР».

В другом разделе приговора – «Маньчжурия как плацдарм против СССР» – эта мысль формулируется короче и еще категоричнее:

«Захват Маньчжурии в 1931 году обеспечил базы для нападения на СССР на широком фронте с целью захвата всего советского Дальнего Востока» [266].


Когда Пу И закончил свои показания и готовился к вылету обратно в СССР неожиданно возращение было задержано почти на шесть дней по вине американской стороны, которая, как удалось выяснить, все эти дни собирала справки – нет ли у трибунала возражений к возвращению Пу И в Советский Союз.

Наконец, 6 сентября 1946 г. Пу И был возвращен обратно в Хабаровск, а токийский процесс продолжался еще более двух лет.

Очевидцы рассказывали, что когда советский самолет с Пу И приземлился на нашей военной базе, император спустился по трапу, убедился, что он на территории СССР, опустился на колени и расцеловал русскую землю.

Японские военные преступники, в том числе и благодаря бывшему императору, были по заслугам наказаны. Семеро из них приговорены к повешению, в том числе и бывший министр сухопутных сил Японии, начальник штаба Квантунской армии генерал Итакаги, которому Пу И дал когда-то согласие стать правителем Маньчжоу-Го.

«Чтобы избежать наказания, я применил все тот же старый, испытанный метод, – писал Пу и своей книге «Первая половина моей жизни». – Поскольку мою судьбу решал Советский Союз, следовало снискать его расположение. И я под предлогом помощи послевоенному экономическому строительству передал Советскому Союзу мои драгоценности и украшения» [267].

«С чувством глубокой и величайшей искренности я позволяю себе просить Правительство СССР принять от меня драгоценности с тем, чтобы использовать их в послевоенном фонде восстановления и развития народного хозяйства СССР» [268], – писал Пу И в письме на имя Правительства СССР… Им был передан советским властям рассыпной жемчуг, золотые и серебряные изделия необычайной красоты, браслеты, кулоны, колье, кольца, заколки из императорских кладовых Запретного города – все тончайшей ювелирной работы, украшенные гранатами, рубинами, сапфирами и бриллиантами, часы, столовые приборы.

Итак, советской стороне были передана часть драгоценностей, привезенных с собой Пу И, они находились в его добротном кожаном черном саквояже с двойным дном. Для оценки передаваемых драгоценностей нашли и пригласили высококвалифицированных ювелиров. По воспоминаниям тех же очевидцев были переданы к примеру такие предметы, как зеркальное круглое золотое блюдо, императорский жезл в виде кортика, ножны которого были усыпаны драгоценными камнями, часы «Жучок» 958 пробы с крыльями и головкой, на которых находилось 174 бриллианта и 2 рубина, часы были инкрустированы мелкими гранатами и эмалевыми вставками, головная женская шпилька 1000 пробы в виде паука с одной большой жемчужиной, ониксовой головкой, агатовыми крыльями, глазами-жемчужинами и гранатовой шейкой, отделанной девятью жемчужинами, золотое кольцо 750 пробы с одной жемчужиной весом 1,7 карата. Их суммарная стоимость была определена без учета антикварной ценности изделий «по закупочным ценам Ювелирторга» в полмиллиона рублей.

Очевидцы вспоминали, что все переданные драгоценности на специальном самолете в сопровождении двух истребителей были отправлены в Москву. Позже от И.Сталина на имя Пу И было получено письмо с благодарностью за переданные Советскому Союзу драгоценности, подписанное министром иностранных дел Вячеславом Молотовым. Одновременно с письмом в качестве подарка были присланы сочинения К.Маркса.

«Однако я отдал не все драгоценности, – вспоминал Пу И позднее. – Лучшую часть я оставил и велел своему племяннику запрятать под второе дно чемодана. Оно оказалось узким, и вместить туда все было невозможно. Поэтому драгоценности заталкивались куда попало, даже в мыло. И все же места не хватило, многое пришлось выкинуть.

Однажды в вестибюль вошли переводчик и офицер. Держа в руке что-то блестящее, офицер обратился ко всем:

– Что это? Кто сунул это в испорченный радиатор машины, лежащий во дворе?

Все, кто был в вестибюле, обступили их и увидели в руке офицера дорогие украшения. Кто-то заметил:

– А тут даже есть печать пекинского ювелирного магазина. Странно, кто же это мог положить?

Я тут же узнал их. Эти украшения по моей просьбе выбросили мои племянники. Теперь их перевели в другой лагерь, и я решил не признаваться. Качая головой, я сказал:

– Странно, странно, кто же это положил?

Вопреки моему ожиданию в руках переводчика была еще одна вещь – старая деревянная гребенка. Он подошел ко мне и сказал:

– Эта гребенка лежала вместе с украшениями. По-моему, она ваша!

– Нет, нет! Гребенка тоже не моя!

Офицер и переводчик не знали, как поступить. Постояв некоторое время, они ушли.

Я не только выбросил некоторое количество украшений, но и сжег в печке немало жемчуга. Перед самым отъездом из Советского Союза я велел моему слуге, «большому» Ли, забросить оставшийся жемчуг в трубу на крыше» [269].

В письме на имя И. Сталина от 30 декабря 1947 г. Пу И, с одной стороны, оправдываясь за свое прошлое, а с другой, желая показать, как он исправляется, писал: «Большую часть своего существования я провел среди морально разложившихся чиновников, среди военщины, с ее честолюбивыми замыслами, а также среди империалистически настроенных людей. Мне некуда даже было обратиться за добрым советом» [270].

Почти через два года 29 июля 1949 года он вновь пишет письмо И.Сталину, благодаря за хорошее обращение и показывая, что он уже перевоспитавшийся почти простой «советский человек»: «Я пользуюсь вниманием и великодушным обращением со стороны властей, начальника УВД, начальника и сотрудников лагеря. Я чувствую себя спокойно и уверенно во всем. Здесь я впервые начал читать советские книги и газеты. Впервые за 40 лет жизни я прочитал Вашу книгу «Вопросы ленинизма» и «История ВКП(б)», узнав, что СССР действительно самая демократическая и прогрессивная страна в мире, путеводная звезда малых и угнетенных народов мира…У меня одинаковые интересы с советскими людьми, одинаковое стремление поработать для развития и процветания СССР» [271].

За пять лет, проведенных в Советском Союзе, Пу И так и не смог расстаться со своими прежними императорскими привычками. Когда его перевели в лагерь под Хабаровском, где не было обслуживающего персонала, за ним по-прежнему кто-нибудь да ухаживал. Домашние стелили ему постель, прибирали комнату, подносили еду, стирали одежду. Они в новой обстановке не осмеливались открыто называть Пу И императором и поэтому обращались к нему «высочайший». Каждый день утром они входили в комнату Сына Неба и, согласно заведенному этикету, кланялись императору в ноги, выражая тем самым ему свое почтение. В течение пяти лет пребывания арестованных в СССР на китайский праздник «Чунцзе » (китайский Новый год) обычно по давней традиции готовились пельмени и первая чашка всегда подносилась бывшему императору.

«Я сам ничего не делал и не хотел, чтобы члены моей семьи что-нибудь делали для других, – вспоминал Пу И в книге «Первая половина моей жизни». – Однажды перед обедом мои младшие братья и сестры стали накрывать для всех на стол. Я тут же запретил им это делать. Мог ли я допустить, чтобы члены моей семьи кому-то прислуживали!»

В 1947-1948 годах всех их перевели в другой лагерь, расположенный неподалеку. Впервые я разлучился со своими домочадцами и почувствовал от этого прежде всего большое неудобство. Советские власти разрешили мне питаться отдельно от всех. Но кто же будет подавать мне пищу? К счастью, мой тесть проявил в этом инициативу. Он не только подносил мне еду, но даже вызвался стирать для меня» [272].

Чтобы чем то занять арестованных китайцев, им при тюрьме выделили по маленькому участку, где те посадили зеленый перец, помидоры, баклажаны, фасоль, цветы и т.п. Пу И поливал свой зеленый участок из небольшой лейки, наблюдая как с каждым днем растут молодые побеги. По вечерам у них оставалось свободное время, которое все проводили по-разному. Многие в конце коридора тюрьмы за несколькими столами играли в распространенную китайскую игру – мацзян, другие же, сложив руки, причитали и молились. Японцы часто пели японские национальные песни.

Вскоре Пу И были улучшены жилищные условия, он был отделен от основной массы военных преступников и переведен на дачу Военного совета Дальневосточного фронта (бывшую двухэтажную дачу руководителя группы военных советников в Южном Китае в 1925-1927 гг., известного в Китае под псевдонимом Галин, командующего Особой Дальневосточной армией и Дальневосточным фронтом в 1929-1938 гг., маршала В.К.Блюхера, на которой маршал жил до 1938 года, когда был незаконно репрессирован и расстрелян) на Красной Речке, расположенную в живописном месте на берегу реки в 12-15 км от Хабаровска. Дача представляла из себя массивный каменный двухэтажный кирпичный особняк, с большими окнами, длинным балконом на втором этаже, поддерживаемым колоннами, пристроенным одноэтажным флигелем и скорее напоминала небольшой дворец какого-то магната, чем скромную дачу. На территории дачи было два фонтана, корт для тенниса, на котором бывший император мог играть в теннис.


Китайское гоминьдановское руководство неоднократно в 1946-1949 гг. просило советскую сторону передать ему Пу И.

Так, в меморандуме от 12 марта 1946 г. китайское правительство выражало надежду, что Советское правительство передаст ему бывшего императора Пу И. И казалось, что скоро Пу И окажется на китайской территории, по крайней мере, 23 марта 1946 года МИД СССР, откликнувшись на данный меморандум, ответил согласием. Однако этого не произошло.

Советская сторона поразмыслив, решила, что Пу И в Китае могут явно использовать в антисоветских целях как Чан Кайши, так и американцы.

От китайской стороны с завидным постоянством следовали очередные ноты с просьбой о передачи им Пу И: от 6 ноября 1946 года, от 8 сентября 1947 года, от 8 марта 1948 года. Но бывшего императора советские власти не отдавали. На одну из последних китайских нот от 23 ноября 1948 года последовало указание из Кремля: в передаче отказать, ноту оставить без ответа.

Однако, когда была провозглашена Китайская Народная Республика, руководство которой называло себя «младшим братом» СССР, последний уже по-братски, наконец, намекнул, что он готов отдать бывшего императора Пу И Китаю.

1 июня 1950 г. премьер Чжоу Эньлай в беседе с послом СССР в КНР заявил, что китайское правительство готово принять Пу И, если советская сторона находит это своевременным. 14 июля 1950 г. правительство СССР подписало постановление о передаче властям КНР бывшего императора Пу И. Узнав об этом Сын Неба в отчаянии пытался покончить жизнь самоубийством, но это ему не удалось, уже в Хабаровске при посадке в поезд он был изолирован от своей семьи в вагоне конвоя с советскими офицерами 31 июля 1950 г. доставлен на станцию Пограничная.

Вот как сам Пу И описывает это событие. «В Хабаровске при посадке в поезд меня разлучили с семьей и поместили в вагон с советскими офицерами.

Я лежал на полке с открытыми глазами, уставившись в одну точку; мучивший меня страх смерти не давал заснуть. Я сел, несколько раз прочел про себя молитву и только хотел было лечь, как с перрона послышались шаги; мне показалось, будто подходит отряд солдат. Я посмотрел в окно – никого не было. Мерный стук сапог постепенно затих, и лишь вдалеке зловеще мерцал свет лампы. Я вздохнул, снова забился в угол купе и уставился на пустые стаканы. Стоявшие на столике у окна. Вспомнились слова, сказанные советским капитаном Аснисом – начальником конвоя:

– Рассветет – и вы увидите свою родину. Возвращение на родину – всегда праздник!

В то время я больше думал о предках, чем о родине, а коммунисты ассоциировались в моем сознании с «бурным паводком и лютыми зверями». Правда, в Советском Союзе, хотя он и коммунистическая страна, ко мне относились гуманно. Но Советский Союз – одно из союзных государств, связанных международными соглашениями. В Китае же обстановка иная. Китайские коммунисты свергли Чан Кайши, не признают никаких «законных династий» и, естественно, могут поступить со мной так, как пожелают. К тому же они ненавидели меня во сто крат больше, чем Чан Кайши. И вот теперь меня должны передать в их руки. Есть ли еще надежда на спасение? «Красивая смерть хуже жалкого существования», – эта мысль не раз поддерживала меня в течение десяти с лишним лет. Теперь я считал, что «жалкое существование» по-прежнему остается иллюзией, ожидать же «красивой смерти» значило ожидать слишком многого» [273].

1 августа (по другим данным 3 августа) 1950 г. на станции Пограничная Пу И был передан представителям китайских спецслужб. Советская сторона возвратила также ценности, переданные Пу И Советскому правительству на «восстановление народного хозяйства».

В отчете начальника 2-го отдела ОУ ГУПВИ МВД СССР подполковника Клыкова говорилось: «…Мною китайскому представителю переданы ценности, принадлежащие лично Пу И, которые до вывоза Пу И из Хабаровска находились лично при нем. Оценка этих ценностей не производилась. (Здесь подполковник Клыков явно что-то путает, мы знаем, что драгоценности были оценены специально приглашенными ювелирами –В.У.) (Примерная их стоимость составляет около 200 тыс.рублей… [274]) Считаю целесообразным в информации в инстанции указать, что Пу И, члены его свиты, министры, генералы и бывшие чиновники правительства Маньчжоу Го – всего 58 человек – переданы представителю правительства КНР вместе с принадлежащими Пу И и его свите личными ценностями, не указывая суммы» [275].

После этого 23 августа 1950 г. под грифом «совершенно секретно» наверх была послана докладная записка Министра внутренних дел ССС Круглова под № 252 на имя Сталина И.В., Молотова В.М., Берия Л.Н., Маленкова Г.М., Микояна А.И., Кагановича Л.М., Булганина Н.А, Вышинского А.Я. о передаче китайским властям бывшего императора Маньчжоу-Го Пу И следующего содержания:

«Министерство внутренних дел СССР докладывает о выполнении постановлений Совета Министров СССР № 1109-397сс от 17 марта 1950 г. О передаче Центральному народному правительству Китайской народной республики содержавшихся в лагерях МВД японских военнопленных, совершивших преступления против китайского народа, и № 3143-1302сс от 14 июля 1950 г. о передаче китайским властям бывшего императора Маньчжоу-Го Пу И, его свиты, министров, генералов и чиновников бывшего правительства Маньчжоу-Го и личных ценностей Пу И и его свиты.

18 июля с.г. на станции Пограничная представителю МИД Китайской Народной республики Лу Си были переданы 968 [276] японских военнопленных, в том числе 17 генералов. Передача произведена по акту и именному списку с приложением на каждого из них следственных материалов. Два японских военнослужащих, подлежащих передаче, в результате тяжелого заболевания умерли в Хабаровском спецгоспитале.

3 августа с.г. тому же представителю Министерства иностранных дел Китайской Народной Республики переданы бывший император Маньчжоу-Го Айсинь Цзюэло Пу И, его свиты, министры, генералы и чиновники бывшего правительства Маньчжоу-Го в количестве 58 человек и принадлежащие им личные ценности.

При передаче Айсинь Цзюэло Пу И и его свиты вместе с принадлежащими им ценностями, а также при передаче японских военнопленных представителям МИД Китайской Народной Республики Лу Си никаких претензий заявлено не было.

Пред отправкой из Хабаровска Пу И и его приближенных были получены агентурные данные о том, что Пу И опасается за свою судьбу, ведет себя нервозно и высказывал мысль о самоубийстве, к чему его склоняет младший брат Айсинь Цзюэло Пу Цзе.

В связи с этим Пу И был изолирован от родственников и остальных военнопленных и интернирован и доставлен к месту передачи китайским властям под усиленным наблюдением.

При прибытии на станцию Пограничная Пу И написал благодарственное письмо следующего содержания:

«За время пребывания в Советском Союзе я пользовался заботой со стороны Советского Правительства, а также со стороны Генералиссимуса Сталина.

Сейчас, при оставлении территории СССР, я от всей души свидетельствую свое величайшее уважение и благодарность за проявленное ко мне доброе отношение.

Я желаю вечного процветания народу Советского Союза, желаю Генералиссимусу Сталину здоровья и жизни на долгие годы.

Айсинь Цзюэло Пу И».

Далее шла приписка:


«Подлинник благодарственного письма Пу И на китайском языке хранится в МИД СССР.


Министр внутренних дел СССР

С.Круглов» [277].


Когда Пу И с рук на руки передавали двум китайским представителям, один из них одетый во френч, пристально посмотрел на императора и сказал: «Я прибыл встретить вас по приказу премьер-министра Чжоу Эньлая. Теперь все вы вернулись на родину…» [278]

Затем вместе с советским капитаном они вышли из купе. Прошли две шеренги солдат с винтовками, выстроившимися на перроне: с одной стороны советские, с другой – китайские, затем вошли в китайский поезд, стоящий напротив. В вагоне, в который ввели Пу И, он увидел бывших чиновников Маньчжоу-Го и своих родственников. Все они сидели смирно, никто не был связан. Гостя проводили к его месту недалеко от конца вагона, солдат положил его чемодан с двойным дном на полку. В вагоне, куда поместили Пу И, с обеих сторон поставили по солдату с автоматом, окна вагона были заклеены бумагой и ничего не было видно. «Я похолодел от страха. Куда же нас везут с такой охраной, если не на казнь? – вспоминал Пу И. – Я взглянул на сидевших слева от меня. Лица их были мертвенно бледны.

Вскоре в вагон вошел человек, по виду офицер, но без оружия.

– Ну, теперь вы вернулись на родину, – сказал он, оглядывая нас. – Центральное народное правительство все уже для вас приготовило. Вам не о чем беспокоиться. В поезде есть медицинский персонал; кто нездоров, может обратиться к врачу…»

Позже несколько солдат принесли в вагон большую корзину с чашками и палочки для еды. Они предупредили всех, чтобы чашки не разбили, так как в дороге негде будет взять новые. На завтрак дали маринованные овощи, соленые яйца и рисовую кашу. Аромат домашней китайской кухни возбудил у всех аппетит. В одно мгновение большое ведро с рисом опустело.

Позже несколько солдат принесли в вагон большую корзину с чашками и палочки для еды. Они предупредили всех, чтобы чашки не разбили, так как в дороге негде будет взять новые. На завтрак дали маринованные овощи, соленые яйца и рисовую кашу. Аромат домашней китайской кухни возбудил у всех аппетит. В одно мгновение большое ведро с рисом опустело.


После завтрака Пу И попытался поговорить с молодым бойцом службы общественной безопасности, сидевшим напротив него. Заметив на его груди значок, на котором было написано «Народно-освободительная армия Китая», он стал разглагольствовать о слове «освобождение» и его прекрасном смысле. Он сказал солдату, что он буддист и в буддийских сутрах тоже проповедуется эта идея – Будда проявляет милосердие и тверд в желании освободить все души.

Далее Пу И поведал, что до сих пор не убивал животных и даже мухи не тронул. Однако молоденький солдат не уловил хода мыслей бывшего императора, лицо его стало непроницаемым. Пу И замолчал, в душе усилилось чувство безнадежности. Он слушал, как стучат колеса поезда на стыках, и ему казалось, что смерть его все ближе и ближе. Встав с места, он начал нервно и бесцельно ходить по проходу. «Вдруг мне послышалось, что мой племянник Сяо Сю шепчет кому-то слова, похожие на «монархия», «демократия», – вспоминал позднее Пу И. – Я закричал:

– О какой монархии можно сейчас говорить! Кто посмеет плохо отзываться о демократии, с тем я буду биться до конца!

Все были озадачены моими словами. Я же истерично продолжал:

– Чего вы на меня уставились? Все равно расстреляют только меня. Вам-то чего бояться?

Солдат повел меня на место и говорил, успокаивая:

– Вам нужно как следует отдохнуть.

Я, словно заколдованный, держался за него и шептал:

– Это мой племянник, у него дурные мысли, и он против демократии. Есть тут еще один, по фамилии Чжао, бывший офицер. В Советском Союзе он говорил много плохого…» [279].

Итак, видимо от нервного перенапряжения у Пу И случилась истерика. Он стал кричать на своего племянника и других родственников. Вскоре Пу И, бормоча что-то себе под нос, заснул.

Проснулся Пу И ранним утром. Вскоре поезд замедлил ход и остановился. Кто-то тихо произнес: «Чанчунь». Он бросился к заклеенному бумагой окну вагона, однако ничего не увидел, только слышал, что где-то близко множество голосов пели песню. «Вот место моей смерти. Здесь, где я был императором, теперь уже собрался народ в ожидании суда надо мной»Ю – решил Пу И. В этот момент в вагон вошли два солдата НОАК и направились к нему. У него все оборвалось внутри, но оказалось, что солдаты принесли завтрак.

Вскоре поезд снова тронулся, следующей остановкой был Шэньян.

20. Жизнь в китайской тюрьме

Воистину великолепны

Великие замыслы:

Рай на земле, всеобщее богатство,

Перманентная ломка…

Все это было б вполне достижимо,

Люди только мешают:

Путаются под ногами,

Вечно чего-то хотят.

От них одни неприятности…

Ну, скажите,

Можно ли с ними построить

Могучее государство?

Все рассыплется в прах!

Ганс Магнус Энценсбергер

«О трудностях перевоспитания»


Проснулся Пу И ранним утром. Вскоре поезд замедлил ход и остановился. Кто-то тихо произнес: «Чанчунь». Он бросился к заклеенному бумагой окну вагона, однако ничего не увидел, только слышал, что где-то близко множество голосов пели песню. «Вот место моей смерти. Здесь, где я был императором, теперь уже собрался народ в ожидании суда надо мной», – решил Пу И. В этот момент в вагон вошли два солдата НОАК и направились к нему. У него все оборвалось внутри, но оказалось, что солдаты принесли завтрак.

Вскоре поезд снова тронулся, следующей остановкой был Шэньян.

От Шэньяна за час на поезде добрались до Фушуня. Когда в Фушуне все сошли с поезда, то их под охраной вооруженных солдат разместили по грузовикам и двинулись дальше. Их подвезли к тюрьме, вокруг которой была темная кирпичная стена, которая сверху была опутана колючей проволокой, по углам вздымались наблюдательные вышки с вооруженной охраной на них. Внутри было несколько кирпичных одноэтажных бараков, окна которых были зарешечены железными прутьями. Солдаты ввели Пу И и его домочадцев в один их бараков. «Гостей» провели по узкому длинному коридору до одной из комнат, где их обыскали, а затем, разделив на группы, повели по камерам. Пу И с группой бывших офицеров Маньчжоу-Го долго шел за военным, наконец они подошли к одной из камер ми вошли в нее. В камере были нары, стояли длинный стол и две скамьи. Послышался лязг закрываемой на засов двери. Однокамерники понуро и молча стояли в камере какое-то время. Неожиданно снова раздался скрежет железного засова и в камеру вошел надзиратель и велел мне следовать за ним. Вскоре выяснилось, что Пу И разрешили жить вместе со своей родней: тремя племянниками: Сяо Сю, Сяо Гу и Сяо Жуем, младшим братом Пу Цзе и тестем Жун Юанем. Им только что выдали новые одеяла, матрацы и умывальные принадлежности, один комплект они вязли для бывшего императора.

«Это военная тюрьма, сказал тесть Пу И Жун Юань, трогая решетку в окне. Вряд ли нам… грозит опасность. Иначе, зачем же было выдавать зубные щетки и полотенца? При обыске золотые и серебряные вещи оставили, выдали квитанции. Так с обычными… обычными преступниками не поступают. Да и кормят неплохо.

–Кормят неплохо, вот только может быть, это предсмертный банкет? – сказал племянник Сяо Гу без тени страха.

Нет, там ставят вино, а здесь его не видно, – сказал со знанием дела Жун Юань, – посмотрим, что нам дадут в следующий раз. Если будет так же вкусно, значит все в порядке. Что-то мне не приходилось слышать, чтобы приговоренным к смерти устраивали бы банкет два раза подряд» [280].

На следующий день всех тщательно осмотрели военные врачи, спросили – кто чем раньше болел. Пу И спросили что он ест обычно, и что избегает есть. Всем заключенным раздали новые черные куртки и штаны, белое белье и сигареты. Все получили свои номера, Пу И был под номером 981.

Через несколько дней в ним в камеру зашел невысокий плотный человек лет сорока – это был начальник тюрьмы для военных преступников, и спросил, что мы читали в Советском Союзе и хорошо ли мы спим. Выслушав ответы он сказал, что заключенным раздадут литературу для занятий. Уже спустя несколько часов начальник отдела Ли принес в камеру три книги («О новой демократии», «Новая история Китая за последние сто лет» и «История новодемократической революции», книг не хватало поэтому просили читать по очереди или вслух), газеты, настольные игры и игральные карты. С этого дня дважды в день они слушали радиорепродуктор, установленный в коридоре – один раз новости, другой – музыку и театральные постановки. В режим дня входила ежедневная получасовая прогулка во дворе после обеда.

Книги, по мнению сидящих в камере, были трудны для понимания, так как были напичканы множеством непонятных терминов. Интереса к ним у большинства сидевших в камере не было, проявил интерес только Сяо Гу, он читал быстрее других и любил задавать каверзные вопросы, на которые не могли дать ответа присутствующие. Тогда он обращался к служащим тюрьмы.

Однако вскоре отношение к учебе изменилось. «Когда мы вернулись с прогулки, вспоминал Пу И, – Пу Цзе стал с воодушевлением рассказывать о том, что слышал в соседней комнате. Оказывается, там все обсуждали статью в сегодняшнем номере газеты, из которой становилось якобы понятным, почему нас заставляют учиться. Услыхав такое, все сразу же бросились к нему. Статью нашли. Я забыл ее название, помню только, что когда Пу Цзе читал то место где речь шла о крайней необходимости нового Китая в кадрах, о необходимости воспитания и выдвижения многочисленных работников, все, кроме Жун Юаня, сгрудились над газетой.

Как рассказывал Пу Цзе, по мнению большинства выходило, что молодая страна хочет привлечь к работе нас, именно поэтому правительство заставляет нас учиться и представляет нам для этого хорошие условия. Сегодня такое объяснение кажется не более чем смешным, однако в то время так думали многие из нас. …Помню, что с того дня в камере произошли резкие перемены, все взялись всерьез за учение» [281].

После приезда в Фушунь Пу И заметил, что отношение к нему одного из трех племянников – Сяо Сю изменилось. Однажды Пу И вдруг почувствовал, что у него что-то ползет по шее и попросил Сяо Сю посмотреть. Тот сделал вид, что не слышит, и не сдвинулся с места, в прежние времена он давно бы уже подошел. Когда же другой племянник Сяо Жуй подошел и снял с шеи императора маленькую мохнатую гусеницу и бросил ее на пол. Стоявший рядом Сяо Сю хмыкнул: «Отпускаешь на волю, чтобы они гадили другим».

Прошло несколько дней. Сяо Жуй приводил в порядок постель и матрац Пу И, который велел ему вытрясти хорошенько свое одеяло. В камере столбом поднялась пыль и это вызвало всеобщее недовольство. Пу Цзе, надув губы, отошел в сторону; Сяо Гу, зажав нос, сказал Сяо Жую: «Может хватит? Задохнуться можно!». Тогда Сяо Сю схватил одеяла и бросил их на нары. «В комнате живете не только вы. Тут живут и другие! Почему вы не думаете о них? Не выйдет!» – возмутился он. Пу И сразу же подверг критике его манеру разговаривать.

Видимо такие «шероховатости» в семейных отношениях были замечены охраной, плюс к этому руководством тюрьмы было решено увеличить норму питания для бывшего императора и отдельных пожилых людей и чтобы не травмировать остальную родню вскоре Пу И приказали переехать в другую камеру, отделив от семьи. Племянники Сяо Жуй и Сяо Гу собрали постель и чемодан Пу И и помогли ему перебраться на новое место – в другую камеру, где было восемь незнакомых человек.

Новые жильцы встретили Пу И настороженно и сразу же замолчали. Новичок молча сел. Деревянные нары показались ему особенно жесткими. Поднявшись, он как маятник стал медленно ходить взад и вперед по камере. Через некоторое время он подошел к двери и постучал. Когда подошел невысокий коренастый надзиратель, Пу И попросил пригласить начальника тюрьмы, которому он объяснит, что никогда прежде не разлучался с семьей и ему без домочадцев очень непривычно и трудно. Надзиратель ушел. Вскоре он вернулся и сказал, что начальник разрешил новичку переселиться обратно.

Вновь последовал переезд в старую камеру, все возвращению Пу И были очень рады. Однако этим дело не закончилось, не прошло и десяти дней, как снова появился надзиратель и велел Пу И отправиться обратно. Племянники снова собрали постель, взяли чемодан и проводили Пу И в ту же камеру, что и в первый раз. В этот раз Пу И удалось выпросить у начальства разрешение для улучшения настроения ежедневно встречаться со своими домочадцами и разговаривать с ними.

В чужой камере без родни у бывшего императора возникло много трудностей. «За сорок с лишним лет я ни разу не сложил одеяло, ни разу не постелил постель, не принес воды, чтобы вымыться, – вспоминал Пу И в своей книге. – Я даже ноги не мыл себе сам, не завязывал шнурки на ботинках. Я ни разу не притрагивался к таким вещам, как ложка, ручка ножа, ножницы, иголка и нитка. Теперь я должен был делать все сам и оказался в крайне затруднительном положении. Утром, когда все уже успевали умыться, я еще только одевался; когда я готовился умываться. Кто-то напоминал мне, что я должен сначала прибрать постель. Когда я полоскал рот, собираясь почистить зубы, выяснялось, что на щетке нет порошка. Когда я заканчивал все свои дела, остальные уже доедали свой завтрак. Я вечно отставал от других, от чего голова шла кругом» [282].

Однажды начальник тюрьмы подошел к гуляющему во дворе Пу И и отчитал его за неряшливый вид и мятую и замаранную одежду. На его черной куртке карман с одной стороны был разорван, не хватало пуговиц, на коленях брюк виднелись чернильные пятна, одна штанина была короче другой, на двух ботинках было полтора шнурка. Он походил на чучело, над ним смеялись сокамерники. Пу И обещал привести себя в порядок и исправиться.


К этому времени началась Корейская война. Американская авиация стала вторгаться в воздушное пространство КНР. Так, 27 августа 1950 г. американские самолеты совершили налет на китайскую железнодорожную станцию Далицзы и город Аньдун. В сентябре 1950 г. американское командование предприняло отчаянную попытку спасения Южной Кореи от поражения в связи с быстрым и успешным продвижением войск Северной Кореи на юг страны. Используя свое господство на море, американцы высадили в районе Инчхона в Южной Корее крупный десант морской пехоты в составе 50 тыс. человек, который прикрывали около 500 самолетов. Уже к середине сентября командованию «войск ООН» удалось сосредоточить на Пусанском плацдарме 14 пехотных дивизий, две бригады, несколько отдельных частей, до 500 танков, свыше 1600 орудий и минометов различного калибра. Их превосходство в воздухе было абсолютным. К этому времени у западных берегов Корейского полуострова сосредоточилась мощная группировка военно-морских сил «войск ООН» – 230 кораблей флота США и их союзников, свыше 400 самолетов и около 70 тыс. человек. Этот мощный военный кулак был нанесен над Севером. Маятник войны резко покачнулся – на этот раз с юга на север. Армия северной Кореи стала быстро откатываться назад.

В последних числах августа 1950 г. советский посол в КНДР Т.Штыков докладывал в МИД СССР: «За последнее время в связи со стабилизацией фронта и усилением бомбежек американскими самолетами войск, коммуникаций и сильного разрушения промышленных предприятий у Ким Ир Сена все более появляется неуверенность обеспечить победу собственными силами, и он делает неоднократные попытки получить наше согласие на обращение к китайцам за помощью войсками» [283].

16 сентября «войска ООН» перешли в наступление. Им удалось прорвать оборону соединений КНА и развить наступление в северном направлении. Часть северокорейских сил оказалась в полном окружении. «Войска ООН» двигались к северным границам Кореи и Китая со скоростью 20 км. в сутки. В период с 16 сентября по 24 октября 1950 г. – за 38 суток – «войска ООН» продвинулись с северного участка Пусанского плацдарма до границ Кореи и Китая на 700 с лишним километров. Это была большая, но временная победа, вызвавшая эйфорию в Вашингтоне. Победителям казалось, что маршал Ким Ир Сен повержен, а его режим окончательно рухнул. Наиболее воинственные генералы «войск ООН» вслух высказывали свое желание перенести военные действия в соседнюю Маньчжурию. Главнокомандующий «войсками ООН» американский генерал Макартур высказывался об этом откровенно.

Китайское правительство неоднократно предупреждало США, что китайский народ не может оставаться равнодушным к обстановке, создавшейся в результате вторжения в Корею «войск ООН», и в связи с угрозой расширения войны. Однако США игнорировали предупреждения КНР и продолжали расширять военные операции в Корее.

1 октября 1950 г. в день первой годовщины КНР, И. Сталин направил срочную шифрованную телеграмму Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю, в которой, в частности, в исключительно корректной форме советовал КНР оказать военную помощь КНДР: «Я думаю, что если Вы по нынешней обстановке считаете возможным оказать корейцам помощь войсками, – писал он, – то следовало бы немедленно двинуть к 38-й параллели хотя бы пять-шесть дивизий с тем, чтобы дать корейским товарищам возможность организовать под прикрытием Ваших войск войсковые резервы севернее 38– параллели. Китайские дивизии могли бы фигурировать как добровольные, конечно, с китайским командованием во главе.

Я ничего не сообщал и не думаю сообщать об этом корейским товарищам, но я не сомневаюсь, что они будут рады, когда узнают об этом» [284].

Тяжелое решение Пекина на участие в войне в Корее были принято после жестких и продолжительных дискуссий в высшем китайском руководстве. Немалая часть членов Политбюро ЦК КПК, участвовавшая в этих дискуссиях, в том числе Линь Бяо, Чжоу Эньлай, Гао Ган, Чэнь Юнь, выступили первоначально с резко негативных позиций, обоснованно полагая, что политическая власть КПК пока еще не утвердилась на местах, народное хозяйство находится в разрухе, а Народно-освободительная армия слабо вооружена. «Я думаю, что тяготы новой войны наша экономика не вынесет, – заявил, к примеру, руководитель Северо-Востока страны Гао Ган. – Вооружение нашей армии устаревшее, большей частью – трофейное. В США каждая армия имеет на вооружении 1500 стволов артиллерии, а у нас нет и 300, а танков и того меньше. При отсутствии двух-четырехкратного превосходства над американской артиллерией и бронетанковыми войсками нам не устоять. В этом случае войска США могут форсировать Ялунцзян, и тогда даже трудно представить себе последствия…» [285]

После недельной дискуссии все-таки было принято решение о необходимости направить китайских добровольцев в Корею. «Направлять войска для оказания помощи Корее необходимо, – заявил на совещании будущий командующий армии китайских добровольцев и министр обороны Пэн Дэхуай. – Если американские войска захотят развязать агрессивную войну, то они в любое время могут найти предлог это сделать, если их войска будут располагаться на берегах Ялунцзян и на Тайване» [286].

Уже 8 октября 1950 г. Мао Цзэдун официально отдал два приказа: один – о формировании армии народных добровольцев для войны в Корее и другой – о назначении Пэн Дэхуая командующим армии китайских добровольцев и одновременно ее политкомиссаром.

Было ориентировочно принято решение, что китайские добровольцы перейдут границу Кореи числа 15-18 октября 1950 г. В связи с этим возрастала угроза развязывания войны США против Китая и воздушых нападений американской авиации на города Северо-Востока Китая. Учитывая это, были приняты следующие решения: перевести некоторые предприятия тяжелой промышленности с Ляодунского полуострова в более безопасные районы, арестованных японских военных преступников немедленно перевести в Харбин.

15 октября Чжоу Эньлай послал телеграмму руководству Северо-Востока страны, информировав о принятых решениях. Уже ранним утром 18 октября японские военные преступники, а с ними Пу И и его сородичи были посажены на поезд в Фушуне и отправлены в Харбин [287]. А на следующий день19 октября китайские добровольцы перешли границу Кореи.

В Харбине их разместили в тюрьме, построенной японцами. Во времена Маньчжоу-Го она служила местом для заключения «антиманьчжурских и антияпонских преступников». Два двухэтажных корпуса тюрьмы располагались веерообразно вокруг караульной вышки. Железные решетки толщиной в вершок и цементные стены делили здание на небольшие камеры, вмещавшие по семь-восемь человек. Спать заключенным приходилось на японских матах. В камере Пу И, в которой он провел около двух лет, находилось пять человек и было относительно просторно. Обращались с ним и его окружением так же, как и в Фушуне. Пища не уступала прежней, газеты, радио, культурные развлечения – все было, как раньше.

В конце 1952 года было отстроено новое здание тюрьмы, там были светлые окна, новое более просторное жилище, новые кровати, столы, скамейки. Весной 1953 г. администрация тюрьмы установила контакты с харбинской карандашной фабрикой. Теперь часть бумажных коробок для карандашей мастерили заключенные. Четыре часа в день они работали, четыре часа – занимались.

В марте 1954 г. заключенных вернули в Фушунь, так как вскоре в тюрьму прибывала рабочая группа следственных органов для очередного допроса военных преступников – готовился очередной крупный процесс по злодеяниям японских военных преступников и военных преступников Маньчжоу-Го. В Фушунь для допросов была переведена большая группа японских военных преступников, которых расселили в третьем, четвертом и седьмом бараках тюрьмы. Для этих целей было отобрано около двухсот следственных работников, которые перед началом работы прошли политическое и специальное обучение.

Следствие по делу военных преступников Маньчжоу-Го началось в конце марта 1954 г. большим собранием. Суть его заключалась в изобличении других преступников и признании своей вины всеми подследственными, по терминологии Мао Цзэдуна «лечить, чтобы спасти больного». «Эти несколько лет вы занимались, анализировали свои поступки, и теперь наступил момент признания своей вины, – заявил ответственный сотрудник рабочей группы на этом собрании. – Правительство считает необходимым расследовать до конца ваши преступления. Вы должны правильно оценить свое прошлое, чистосердечно рассказать о своих преступлениях, а также изобличить преступления японских военных преступников и китайских предателей. Независимо от того, рассказываете ли вы о своих преступлениях или изобличаете других, вы должны быть правдивы и откровенны ничего не преувеличивая и не преуменьшая. Окончательное решение правительства по вашему делу будет зависеть от совершенных вами преступлений и от вашего поведения на суде. Правительство великодушно к чистосердечному признанию и сурово ко лжи и обману» [288].

На данном собрании были оглашены новые тюремные правила: воспрещалось обмениваться информацией по делам следствия, воспрещалось передавать записки и письма из одной камеры в другую и т.п. С этого дня во время ежедневных прогулок каждая группа выходила во двор по очереди, встречаться с людьми из другой группы было практически невозможно.

Пу И, как и многие другие сокамерники, сел писать свое признание. Свое признание он решил сделать небольшим, чтобы не написать лишнего, уделив больше внимания изобличению других преступников. Затем с нетерпением стал ждать допроса следователя.

«В моем представлении допрос преступника был невозможен без жестокостей, – вспоминал Пу И.– Во дворцах Запретного города, наказывая провинившихся евнухов и слуг, я неизменно применял пытки.

Я боялся смерти, но еще больше я боялся пыток. И дело тут было вовсе не в боли. Я готов был умереть даже от оплеухи, которые в прошлом см раздавал своим подданным. Я считал, что в тюрьме у коммунистов невозможно не страдать от жестокого обращения..» [289].

Прошло более десяти дней, когда, наконец, его вызвали на допрос. Цепочка допросов продолжалась довольно долго. Сличались тексты его показаний с устными заявлениями. Уточнялись цифры и факты. При допросах его родни Пу И стали разоблачать племянники, муж его сестры. Повсюду он чувствовал к себе ненависть со стороны осужденных, со стороны родственников. Некоторые его открыто предупредили, что будут и дальше его критиковать, если он не исправится. Пу И решил сам выступить на собрании со своей самокритикой, свою речь он закончил заверением в твердой решимости признать свою вину. Он стал давать следователям более достоверные показания своих преступлений в прошлом.

Согласно правилам, каждый обличительный документ должен был прочесть тот, против кого он направлен. Дошла очередь и до Пу И.

Пу И все время боялся, что на него донесут его сородичи, особенно о том, что он в своем чемодане скрывает 468 специально отобранных украшений из платины, золота, бриллиантов и жемчуга, которые предназначались для его дальнейшего существования. В голове у него все время были сомнения: отдать их государству или не отдавать? «Если отдать их самому, то можно рассчитывать на снисхождение», – часто возникал такой аргумент. Публикации в газетах о новом движении «против трех и пяти злоупотреблений», в котором несколько преступников, совершивших ряд крупных хищений, были преданы смертной казни, масса разоблачений казнокрадства бывших капиталистов, хищениях и контрабанде и других преступлениях, приходе некоторых из них с повинной к местным властям, – все это будоражило его мысль. Наконец, он пришел к определенному решению. «Я, Пу И, потерял совесть. Правительство относится ко мне столь гуманно, а я сокрыл эти вещи, нарушил распорядок тюрьмы, нет, нарушил закон государства. Эти вещи не мои, они народные. Только сегодня я понял это и решил больше ничего не утаивать» [290]. После такого решения он потребовал встречи с начальником тюрьмы. В комнату, где находился начальник тюрьмы он принес все 468 драгоценностей и положил на стол возле окна. От света из окна они переливались и сияли, давая отблески на солнце.

Начальник тюрьмы внимательно посмотрел на заключенного, на драгоценности, предложил «гостю» сесть.

– «Вы, наверное, испытываете угрызения совести? – спросил начальник Пу И сказал, что все последнее время он не находил себе места, он боялся признаться, боялся, что за откровенность не получит снисхождения.

– Почему же? – Улыбнулся уголками губ начальник тюрьмы.

– Не потому ли, что вы император?

Пу И вздрогнул и признался: «Да, начальник».

– Ничего удивительного в этом нет. Ваше прошлое не могло не повлиять на ваши взгляды. Я же, со своей стороны, могу лишь повторить: политика коммунистической партии и народного правительства – это политика дела. Коммунисты слов на ветер не бросают. Независимо от социального происхождения в прошлом, все, кто откровенно признают свои ошибки, могут рассчитывать на снисхождение. Тем, кто успешно проходит перевоспитание, срок наказания может быть снижен а отличившиеся в работе могут быть удостоены награды. Все в человеке. Свыше года вы скрывали свои драгоценности, не передавали их властям и нарушали тем самым тюремные порядки. Но раз сегодня, признав свою ошибку, вы сами пришли и откровенно обо всем рассказали, значит, вы раскаялись, и я решил вас не наказывать».

Затем он велел стоявшему за дверью надзирателю разыскать работника хранения и, когда тот пришел, приказал пересчитать и принять все драгоценности и выдать Пу И расписку. Последний стал отказываться от расписки, заявляя, что если правительство не считает нужным их конфисковывать, то он хочет преподнести их в дар. Однако начальник тюрьмы настоял на написании расписки, затем попросив Пу И проверить сделанную опись. С распиской на 468 драгоценных украшений Пу И вернулся в свою тюремную камеру.

С начала весны 1955 г. в исправительный лагерь, где сидел Пу И, зачастили различные военные начальники. Это было связано с тем, что Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай на различных совещаниях стали ставить вопрос о необходимости заботиться о перевоспитании Пу И. Так, в середине марта 1955 г. после официальной церемонии принятия военного и технического оборудования от советских войск, оставлявших по договоренности военную базу в Дальнем, в «гости» к Пу И приехали известные маршалы Хэ Лун и Не Жунчжэнь. За день до этого в исправительный лагерь позвонил сотрудник отделения общественной безопасности Ляонина и потребовал от местного руководства организовать должный прием двум маршалам, подготовить их встречу с бывшими преступниками, включая и Пу И. На следующий день в 9 часов утра два маршала в сопровождении руководящих товарищей Ляонинского провинциального парткома прибыли в лагерь. Там они встретились с двумя братьями: Пу И и Пу Цзе. Маршал Хэ Лун рассказал, что когда они приехали в Далянь, Чжоу Эньлай посоветовал им по дороге в Пекин заглянуть в лагерь. Что маршал уже довольно наслышан о ситуации по их учебе и перевоспитанию и поэтому хотел бы только знать – есть ли у них какие-нибудь трудности? Братья ответили, что никаких трудностей у них нет, все хорошо. Не Жунчжэнь попросил Пу И рассказать о своей жизни в периоды своей молодости и в Маньчжоу-Го. К этой теме проявил большой интерес и Хэ Лун. Он спросил бывшего императора какая пища вкуснее, которую он ел будучи императором, либо та, которую дают здесь. «Здесь пища вкусная, – ответил Пу И.– В прошлом в императорском дворце я заказывал не менее 48 блюд, иногда Вань Жун еще заказывала более десятка. Хотя это были все изысканные закуски и роскошные блюда, однако, все не съедалось, да и не было аппетита. Сейчас здесь хотя нормы приготовления пищи не такие как раньше, но, чувствуешь как вкусно когда ешь, я одним махом могу съесть шесть пирожков, каждый из которых весит по два ляна» – «Целых шесть? Такого не может быть! А можно ли это переварить?» – удивился Хэ Лун.

– Нет вопроса! Подвигаешься, подвигаешься, поработаешь немного и все будет нормально».

Хэ Лун обратил внимание на слово «поработаешь».

– А ты можешь работать? – спросил он. – «Вначале, когда только начинал – не мог, сейчас могу сделать много. Сажать цветы, грузить машину, таскать уголь, вносить удобрения, убирать овощи – я все могу делать – ответил Пу И.

– Работает неплохо! Даже получал поощрения в исправительной колонии, – дополнил начальник колонии Сунь.

Раньше те, кто становились императорами, обычно не доживали и до 50 лет, – сказал Хэ Лун. – А ты живешь по такому распорядку, окреп телом, пища также вкусная, так что можно дожить и до ста лет!» [291].

Пу И не удержался от улыбки: «Да, я тоже чувствую себя почти так!». В комнате послышался смех.

Далее Хэ Лун спросил Пу И – как он сегодня смотрит на позицию и действия, занимаемые им в период Маньчжоу-Го, после нескольких лет перевоспитания и учебы. Услышав такие слова, Пу И немедленно встал и склонив голову сказал: «Я совершил преступления! И им нет достойной кары! За 14 лет Марионеточного государства Маньчжоу-Го, я совершил самые большие преступления, это были самые отвратительные 14 лет. Я прошу прощения у народа, прошу прощения у компартии. Я желаю своей работой искупить свою вину, лучше исправляться, стать новым человеком…».

–Пу И в отношении своих преступлений сделал уже довольно всестороннее и глубокое признание, – вмешался в разговор начальник исправительной колонии Сунь, – он также изобличил некоторые военные преступления Японии».

Это хорошо! Это хорошо! – сказал Хэ Лун, предлагая Пу И сесть. – Ты смог признать свои преступления, смело изобличил преступления японцев – это очень разумная позиция. Сейчас ты еще лучше перевоспитывай себя, только хорошо перевоспитавшись, ты сможешь стать гражданином Нового Китая, только тогда у тебя будет перспектива» [292].

Не Жунчжэнь спросил Пу Цзе, правда ли говорят, что у него жена японка. Тот ответил, что правда, она сейчас в Японии, они расстались, когда его арестовали в Шэньяне в 1945 г. и после этого он с женой не встречался и, скорее всего, уже никогда ее не увидит. Пу И не понравился ответ своего брата и он быстро добавил, что «это даже лучше, что не увидит ее, ведь японские черти принесли нам столько страданий и горести». Маршал Не Жунчжэнь сразу же подчеркнул, что «вражда в отношении страны не должна влиять на ваши семейные отношения», и он думает, что у них еще будет возможность встретиться. Пу Цзе с сомнением ответил, что она привыкла жить в Японии и он не уверен, что она согласиться вернуться в Китай. На что Хэ Лун улыбаясь, сказал, что «человек всегда может измениться, и он думает, что она рано или поздно вернется» [293].

После нанесения визита Пу И, Хэ Лун встречаясь с кадровыми работниками, отвечающими за перевоспитание преступников, особо подчеркивал: «В политическом и идеологическом отношении перевоспитание Пу И совершенно необходимо, однако этого еще недостаточно. Необходимо подумать над тем, чтобы превратить его в действительно нового человека. Вы еще должны обучить его различным жизненным навыкам» [294].

Весть о том, что два маршала посетили бывшего императора и его домочадцев, вскоре разнеслась по стране. В журнале посещений исправительной колонии, где сидели перевоспитавшиеся преступники, вскоре после фамилия Хэ Луна и Не Жунчжэня появилась запись о посещении ее других руководителей партии и страны: Дэн Сяопина, Ли Сяньняня, Лю Яолоу, Ван Пина [295].

Активнее стали интересоваться судьбой и жизнью бывшего императора и его семьи журналисты. Если до 1955 г. их почти никто не посещал, то сейчас положение стало меняться. Хотя в информации для внутреннего пользования (газета «Цанькао сяоси ») и появились сообщения, что некоторые руководители страны посетили место, где перевоспитывались военные преступники, и встречались с их отдельными представителями, однако из-за определенных тактических соображений, имя Пу И не упоминалось. В Китае и за рубежом распространялись слухи, что последнего цинского императора Пу И уже давно нет в живых. Поэтому, чтобы рассеять слухи руководство КНР решило дать разрешение посетить бывшего императора и его домочадцев одного из английских корреспондентов агентства Рейтер. 18 августа 1956 г. в середине дня он нанес визит Пу И. Хотя планировалось, что корреспондент посетит бывшего императора утром, но из-за неполадок с его машиной он подъехал только в полдень. Когда охраннику сообщили о прибытии гостя, он пошел звать Пу И, а последний как раз спал. Он стал собираться на выход, однако из-за спешки вышел к корреспонденту с не застегнутыми пуговицами на одежде, с припущенными штанами. Корреспондент стал сразу же его фотографировать. Это не понравилось бывшему императору. Он, протирая заспанные глаза, высказал свое недовольство тем, что корреспондент опоздал, так как встреча первоначально была назначена на 10 часов утра. Что обычно он выглядит не так, как его сейчас сфотографировал гость. Корреспондент его заверил, что эти фотографии он публиковать не будет. Он шутя сказал Пу И: «Прошу императора не волноваться, я обязательно отберу и опубликую такую фотографию, где будет показана именно ваша манера держаться». Пу И удовлетворенный согласился с этим, сказав «ОК!» по-английски. Он немного привел себя в порядок и корреспондент стал его фотографировать в разных ракурсах. Затем он спросил Пу И, как тому живется? «Мне живется здесь довольно хорошо! – последовал ответ. – Ежедневно определенный распорядок дня, до обеда политическая учеба, после обеда – развлекательная деятельность, один-два раза в неделю – кинофильмы, один раз в десять дней – баня, еда три раза в день: всегда есть рис, мучные изделия, обычно суп, и еще два блюда, где есть мясо. Каждую среду и субботу жизнь улучшается –за ужином дается четыре блюда и суп, в воскресенье уже не едим пельмени, а едим пирожки. Здесь есть туалетная комната, лазарет, библиотечная комната, клуб. Отсюда не видно, там – баскетбольная площадка, есть волейбольная площадка, в комнате стол для настольного тенниса. Сзади еще есть теплицы с овощами…» [296].


Когда бывший император Маньчжоу-Го сидел в тюрьме, то его, как и всех остальных, в воспитательных целях стали заставлять работать и физически. Он работал на крохотном предприятии по выработке кокса, дробил уголь молотком. Затем, как и вся страна, принимал участие в борьбе против «четырех зол»: уничтожил, по его признанию, нескольких мышей, и «ухлопал мух без счета!». Хотя другие китайцы в уничтожении «четырех зол», включая воробьев, отличились намного лучше его. Так, по его данным, за два года борьбы против «четырех зол» всего в Китае было уничтожено полтора миллиарда воробьев, шестьдесят четыре тысячи тонн мух, восемь тысяч тонн комаров.

21. Амнистия

Прошло лето 1959 года. Приближалось 10-летие со дня основания КНР. Руководство Китая решало первую круглую дату юбилея основания республики ответить по особому и основательно. Отметить ее следовало не только в торжественной обстановке с широкой демонстрацией трудящихся и новой техники на площади Тяньаньмэнь, с приглашением иностранных гостей, но и какой-нибудь политической акцией. Возникла идея реабилитировать часть так называемых «скрытых контрреволюционеров» и «правых элементов», репрессированных в прошлые (1953 – 1957) годы. К «правым» тогда отнесли многих членов КПК, интеллигенцию, лиц, занимавшиеся производственно-экономическими и культурно-воспитательными вопросами, среди них были выпускники школ, студенты, военнослужащие, преподаватели учебных заведений, кадровые работники, директора и инженеры заводов и фабрик. Рамки кампании и охват удара были безосновательно расширены, по словам Дэн Сяопина, «был допущен явный перегиб, удар оказался слишком тяжелым» [297]. Это же подтверждал позднее заведующий отделом пропаганды ЦК КПК в те годы Лу Динъи. «Рамки этой борьбы были неоправданно расширены, она затронула многих произвольно названных правыми, множеству интеллигентов были предъявлены несправедливые обвинения» [298].

Как-то летом 1959 года первый секретарь КПК провинции Цзянси Ян Шанкуй в разговоре, при встрече сначала с председателем КНР Лю Шаоци, а затем с председателем ЦК КПК Мао Цзэдуном, совершающим инспекцию по стране, предложил провести правительственную акцию по реабилитации и амнистии части осужденных лиц к юбилею КНР. Мао Цзэдуну сама идея понравилась и он 24 августа 1959 г. написал письмо Лю Шаоци, где говорилось: «Товарищ Шаоци! Относительно вопроса о снятии по всей стране ярлыка правый элемент по срокам и по группам с 450 тысяч правых элементов, о чем говорил секретарь КПК провинции Цзянси Ян Шанкуй, – это важный политический вопрос. Он сказал, что уже говорил с тобой по данной проблеме, и ты согласился, вернувшись в Пекин обсудить этот вопрос. Я считаю, что самое меньшее 70% правых элементов стремятся перевоспитываться. К примеру, в течение семи лет, начиная с сегодняшнего дня (либо за еще более длительный период времени) можно примерно с 10% правых элементов, стремящихся перевоспитываться, ежегодно снимать ярлык «правого» элемента. Прошу тебя поставить это на обсуждение в Постоянном Комитете (Политбюро – В.У.) и Секретариате ЦК КПК, затем издать соответствующие указания ЦК КПК. В период празднования десятой годовщины основания КНР, учитывая действительно изменившуюся обстановку, с первой партии перевоспитавшихся правых элементов, составляющих около 10% от 450 тысяч человек, можно снять ярлык «правого»…. Это будет играть большую роль, они смогут почувствовать реальную перспективу.

…Кроме того, я раздумываю, можно ли в период празднования десятилетия КНР амнистировать группу (но не проводить «большой амнистии»…) осужденных военных преступников и обычных уголовных преступников, совершивших преступления и действительно исправившихся? До празднования юбилея осталось всего лишь чуть более 30 дней, можно ли выполнить это дело? Успеем ли мы ясно разобраться с этим? Если не успеем к юбилейным дням, то можно сделать это осенью, однако, по-прежнему под маркой юбилея десятилетия КНР. Возможно ли это сделать – прошу тебя посоветоваться с заинтересованными товарищами. Я вернусь (из Ханчжоу в Пекин – В.У.) к концу месяца. Мао Цзэдун» [299].

Уже 7 сентября 1959 г. ЦК КПК направил во все парткомы провинций, городов центрального подчинения и автономных районов «Уведомление относительно обсуждения вопроса проведения особой амнистии преступников и снятия ярлыков с исправившихся правых элементов». 16 сентября последовало решение ЦК КПК и Госсовета КНР «По урегулированию вопроса с правыми элементами, которые действительно перевоспитались». (Данное решение было опубликовано в центральной партийной газете «Жэньминь жибао» 18 сентября 1959 года.). 17 сентября ЦК КПК направил новую директиву «Относительно снятия ярлыка «правого» элемента с лиц действительно раскаявшихся и исправившихся» [300].

14 сентября 1959 года от имени председателя ЦК партии в Постоянный комитет Всекитайского собрания народных представителей было направлено послание следующего содержания:

«В Постоянный комитет Всекитайского собрания народных представителей.

ЦК КПК вносит предложение Постоянному комитету ВСНП: в период празднования десятилетия основания Китайской Народной Республики провести особую амнистию группы действительно исправившихся военных преступников, контрреволюционеров и обычных уголовных преступников.

Социалистическая революция и социалистическое строительство в нашей стране уже одержали великие победы. Наша Родина процветает, производство и строительство бурно развиваются, жизнь народа день ото дня улучшается. Правительство народно-демократической диктатуры невиданно упрочилось и стало более сильным. Политическая сознательность народов всей страны и их степень организации невиданно повысились. Политико-экономическая обстановка в нашей стране прекрасна. Политика, проводимая партией и народным правительством в отношении контрреволюционных элементов и других преступников, широко сочетающая великодушие и наказание, трудовое перевоспитание и идеологическое воспитание, уже достигла великих успехов. Большая часть содержащихся под арестом преступников разного рода уже перестроилась в тои или иной степени, имеется немало людей уже действительно исправившихся. Основываясь на этом, Центральный Комитет КПК считает, что в период юбилея десятилетия основания КНР можно обнародовать документ об осуществлении особой амнистии группе уже действительно исправившихся военных преступников, а также контрреволюционеров и обычных уголовных преступников и провести данное мероприятие. Оно будет еще более способствовать превращению негативных факторов в позитивные, будет способствовать продолжению перестройки этих преступников и других, еще находящихся под стражей, будет играть важную воспитательную роль. Это будет способствовать тому, чтобы они почувствовали, что при нашем великом социалистическом строе они будут иметь перспективу только в случае их перевоспитания.

ЦК КПК предлагает Постоянному комитету ВСНП обсудить вышеуказанное предложение, а затем сделать соответствующее решение» [301].

Это предложение официально было опубликовано через четыре дня 18 сентября 1959 года в центральной партийной газете «Жэньминь жибао».

17 сентября 1959 г. на 9-ом заседании сессии ВСНП 2-го созыва было принято решение «Относительно особой реабилитации действительно исправившихся преступников», затем от имени председателя КНР Лю Шаоци было подписан «Приказ о проведении особой амнистии в Китайской Народной Республике», а ЦК КПК распространил директиву «Относительно особой амнистии преступников» [302].

4 декабря 1959 года последовало специальное решение суда об амнистии Пу И.: «На основании приказа о специальной амнистии председателя Китайской Народной Республики от 17 сентября 1959 года, – говорилось в нем, – суд рассмотрел дело военного преступника «Маньчжоу-Го» Айсин Цзяоло Пу И.

Военный преступник Айсин Цзяоло Пу И, мужского пола, 54 лет, по национальности маньчжур, из Пекина, на данный момент содержится под арестом уже 10 лет. В результате трудового и идеологического перевоспитания во время его содержания под арестом он показал себя как искренне перевоспитавшийся человек. В соответствии с решением Суда на основании Приказа о специальной амнистии он должен быть освобожден

Председатель Верховного народного суда КНР» [303].


Когда Пу И дослушал до конца решение о своем освобождении он разрыдался.

Итак, в конце 1959 г. Пу И был освобожден из тюрьмы для военных преступников в городе Фушуне.

Ранним холодным утром 9 декабря 1959 года поезд с бывшим императором, освобожденным из исправительной колонии находящейся на северо-востоке страны, подошел к Пекинскому железнодорожному вокзалу. Через 35 лет внук вдовствующей императрицы Цыси вновь появился в Пекине. Пу И хорошо знал «старый Пекин» с его Запретным городом, императорскими дворцами и парками, летней резиденцией Ихэюань, довольно часто их вспоминал, сейчас он приехал в новый Пекин, и он, глубоко вдыхая свежий столичный воздух, с удивлением рассматривал – какие же произошли изменения, пока он сидел на троне в Маньчжоу-Го и «странствовал» по тюрьмам.

На второй день после приезда в столицу его и шесть братьев и сестер повезли в органы общественной безопасности Пекина, чтобы уладить все формальности по его освобождению и проживанию в столице. Ему должны были сделать гражданский паспорт.

14 декабря он вместе с первой партией из 10 человек амнистированных приехал в правительственную резиденцию Чжуннаньхай для встречи с премьером Госсовета КНР Чжоу Эньлаем, где у них произошла беседа. Пу И рассказывал, что он «немножко нервничал при первой встрече с Чжоу Эньлаем». Премьер, коснувшись амнистии, сказал, что партия и народное правительство амнистировали бывшего императора, в не его преступления. «Вы были императором в конце династии Цин, за это вы не ответственны, – продолжал он, – но вы должны быть в ответе за свои деяния в период марионеточного Маньчжоу-Го».

Затем Чжоу Эньлай дал указание, чтобы им в течение ближайших двух месяцев устроили поездку по стране для знакомства с ситуацией в Китае и жизнью населения.

Временно его поселили в гостинице в восточной части города на Дундане.

Он посетил Чанчуньский автомобильный завод, построенный с помощью СССР. Завод выпускал грузовики «Освобождение». Он через год рассказывал советской журналистке, что своими глазами видел, как самоотверженно помогали китайским рабочим советские мастера и инженеры. Он посетил тогда также завод электроприборов, текстильные фабрики страны, машиностроительные заводы № 1 и № 2, нефтекомбинат.

Сразу же после китайского нового года «Чуньцзе» 16 февраля 1960 года через два месяца после их приезда в Пекин Пу И и других амнистированных вновь принял Чжоу Эньлай. Через несколько дней бывший император со специальным рекомендательным письмом «цзешао синь » уже был в западном районе столицы в Ботаническом саду Института ботаники академии наук Китая.

««Император» прибыл к нам на работу, для нас это большая честь!» – такими словами шутливо встретили ответственные работники Пу И в Ботаническом саду. – «Сейчас я обычный гражданин» – серьезно ответил пришедший и передал рекомендательное письмо. Затем его в общих словах ознакомили с обстановкой в Ботаническом саду, провели к общежитию, где он будет жить. В общежитии его поселили в восемнадцатиметровой комнате вместе с местным бухгалтером. Для Пу И в комнате были приготовлены все необходимые для него вещи, одновременно были подготовлены книги, которые он должен изучать, а также чернила и кисть для письма.

Первые дни в Ботаническом саду бывший император штудировал «Справочник по работе в ботаническом саду», подробно расспрашивал местных рабочих и специалистов, просил их обучать его. Мы знаем из его биографии, что опыта работы в саду у Пу И почти не было. Если не считать его интерес в детском возрасте к муравьям, бегавшим по огромному и старому кипарису в Запретном городе, которых он подкармливал крошками, к сверчкам и дождевым червям, которых он держал в древних фарфоровых чашках и чанах, и за которыми наблюдал в те годы.

Затем все полезные советы он записывал в свою записную книжку. Так он учился, овладевая навыками новой для него профессии. С этого времени он стал получать жалование по 60 юаней в месяц.

В последующие годы Пу И участвовал в «субботниках чистоты», трудился в теплице, изучал иглотерапию, иэрчжэньсю-терапию (это когда от всех болезней можно лечить уколами в определенной области ушной раковины, где находится до 2 тысяч специальных точек).

Он еще будучи императором Маньчжоу-Го интересовался китайской медициной. У него во дворце тогда было довольно много книг по китайской медицине, по изготовлению китайских лекарств. Он сам признавался, что он внимательно читал и изучал такой капитальный труд, как Энциклопедия «Бэнь цао гань му » (Энциклопедия трав, или Materia medica), составленную еще в эпоху Мин (1368-1644 гг.) Ли Шичжэнем, содержащий описание 1892 различных видов лекарственных средств. Этот известный труд стал эпохальным явлением в истории мировой фармакологии той эпохи. Позднее была найдена эта энциклопедия, где рукой Пу И красными чернилами поставлены кружочки у некоторых разделов [304], которые им просматривались и изучались. Он был знаком и с некоторыми другими классическими книгами по китайской медицине.

Известно, что основные теоретические концепции, на которых зиждется китайская медицина, сформировались, в общем, еще более двух тысячелетий назад. Богатейшие теоретические знания, накопленные древней медициной, были собраны китайцами в книге «Нэй цзин » («Внутреннем каноне») еще в доциньскую эпоху (до 221 г. до н.э.) В эпоху Хань (206 г. до н.э. – 222 г.н.э.) появилось ценнейшее и не утратившее своего значения во все последующие века руководство по клинической диагностике и терапии «Шан хань лунь » («Трактат о болезнях, вызванных охлаждением»), составленный Чжан Чжунцзином.

Когда он проходил перевоспитание в китайских тюрьмах и исправительных лагерях он также интересовался китайской медициной и брал уроки у врача китайской медицины, приходившего к ним в тюрьму.

В последнее время его очень занимала проблема: как лечить повышенное давление крови у человека электричеством.

Пу И активно участвовал в массовых движениях по посадке деревьев, озеленению родины и других.

Весной 1960 года, то есть через год после выхода из тюрьмы, в которой Пу И просидел 10 лет, с ним впервые встретилась в Пекине украинская журналистка Олеся Кравець. Встреча произошла в партбюро Академии наук, в присутствии нескольких сопровождавших, в том числе начальника отдела управления внешних сношений Академии наук КНР Чао Цин. Вот какое впечатление произвел на журналистку бывший император, которого не видели советские люди около 10 лет: «Он был сухощав и желтовато-смугл. Держался прямо. Овальной яйцевидной формы красивый череп. Подвижные уши, большие, с мясистыми мочками, что по китайским понятиям свидетельствуют о мудрости. Обыкновенное лицо такого респектабельного служащего, не лишенное известной доли обаяния, но уже лишенное свежести. Большегубый рот с крепкими зубами, такими и чистыми, что казалось, их было у него много больше положенной нормы, и такими красивыми, что все время хотелось смотреть на них.

Глаза агатово-черные скрывались за витринно-толстыми и обширными стеклами очков. Тронутые сединой жесткие редковатые волосы – «пена на море после урагана», как поэтично называют седину в Китае, – расчесаны были на косой пробор по «осенней прическе»…

Одежда скромная – все тот же стандартный, характерный для нынешнего Китая, синий костюм, измятый неопрятной бедностью. Правда, ткань не хлопчатобумажная, а шерстяная.

Единственное, что нарушало общий типично-стандартный вид Пу И, так это его старинного покроя бархатные черные туфли на многослойной войлочной подошве, с обстоятельными круглыми носками, глубокие и удобные. Такие, как носили в старину. В наши дни можно увидеть такую обувь чаще всего на старых картинах или на сцене…» [305].

Пу И говорил глуховатым, осипшим голосом, много курил, затягиваясь, видно было что он волновался. Он сразу же изъявил желание сделать официальное заявление, поблагодарив Советский Союз за бескорыстную помощь. «СССР большой друг Китая, – заявил Пу И, – я понял это, когда путешествовал по стране и видел работу советских мастеров и инженеров на предприятиях Китая» [306].

С марта 1960 г., когда Пу И стал работать в Ботаническом саду Академии наук Китая, он стал получать жалование по 60 юаней в месяц. Его младшая сестра работала в ресторане, имела троих детей и получала в два раза меньше брата – всего 30 юаней в месяц. Пу И рассказывал, что он «немножко нервничал при первой встрече с Чжоу Эньлаем». Премьер при встрече, коснувшись амнистии, сказал, что партия и народное правительство амнистировали бывшего императора, а не его преступления. «Вы были императором в конце династии Цин, за это вы не ответственны, – продолжал он, – но вы должны быть в ответе за свои деяния в период марионеточного Маньчжоу-Го». В том же 60-м году он начал изучать трехтомник статей Мао Цзэдуна, планировал, когда совсем перевоспитается начать писать книгу «Первая половина моей жизни». Но для этого, как он подчеркнул в беседе с советской журналисткой, он должен стать «красным не только снаружи, но и внутри». На просьбу Олеси Кравец написать несколько слов о его дальнейших намерениях и устремлениях, Пу И авторучкой написал:


«Есть компартия Китая, только благодаря ей был создан народный новый Китай, народ стал свободен, и Китай достиг невиданных ранее славы, силы и благополучия.

Перед Китаем, строящим социализм, открылись перспективы коммунистического строительства.

Одновременно только тогда, когда появилась компартия Китая, только тогда в отношении преступников начали применять методы перевоспитания. Вот я, например. Меня, в прошлом «черта», сделали человеком.

Моя жизнь дана мне компартией. Мое лицо дано мне компартией. Я всю свою жизнь буду следовать за компартией. И, взяв за образец жизнь Мао Цзэдуна, буду непрерывно учиться и самопреобразовываться. Я буду бороться за то, чтобы быть и специалистом, и красным. Все это для нашей социалистической родины, для блага народа. Все это для того, чтобы искупить свои прошлые преступления. Такова моя воля. Такова моя твердая решимость на пути в будущее.

17 марта 1960 года, Пекин» [307].


Мы видим, что в этой небольшой записке нашли отражение почти все лозунги КПК тех лет, слышим слова и штампы, которые автоматически произносили китайцы, иногда даже не задумываясь, что они говорят, хотя думали они часто по иному.

Примерно в это же время он начал писать свою «автобиографию». Годом позже, уже будучи сотрудником Комитета по изучению исторических материалов при Народном Политическом Консультативном совете Китая (НПКСК) Пу И всецело занялся своей книгой. В апреле 1962 года он оказался уже депутатом НПКСК. Бывший император активно и с большим удовольствием посещал официальные приемы и банкеты, раздавал направо и налево многочисленные интервью китайским и иностранным корреспондентам, появлявшиеся сразу же на страницах печатных изданий, бойко высказывался по различным международным проблемам.

10 июня 1961 года Чжоу Эньлай в Госсовете устроил прием, на который пригласил Пу И и его ближайших родственников. На приеме, который длился около пяти часов, были также приехавшая из Японии жена Пу Цзе и ее младшая дочь Ху Шэн, их сопровождали мать Сага Хисако и младшая сестра жены Митида Котоко. На встрече присутствовали также маньчжуры – известный писатель Лао Шэ (1899-1966), автор таких знаменитых литературных произведений переведенных на многие языки мира, включая русский, как «Рикша», «Записки о Кошачьем городе», «Под пурпурными стягами», пьес «Лунсюйгоу», «Чайная» и других, погибший в первые дни «культурной революции». Его жена – известный современный художник, супруга известного артиста пекинской оперы Чэн Яньцю (1904-1958). Чжоу Эньлай выступая перед собравшимися, отметил, что среди присутствующих имеется бывшие император и придворная аристократия, сейчас они все живут на равных правах, как и мы. Пу И в Пекинском ботаническом саду изучает тропические растения, а также добровольно участвует в труде. Его брат Пу Цзе изучает садоводство в парке Цзиншань. Их третья сестра – член районного комитета НПКСК Дунчэн, пятая сестра совершенно самостоятельно выучилась на бухгалтера, шестая сестра хороший каллиграф и художник, седьмая – герой труда, отличный преподаватель начальной школы. Кто скажет вам сейчас, когда вы идете по улице – что это бывшие император, аристократия, бюрократы. Сегодня вы все изменились, превратились в рабочих, служащих, преподавателей, все служите народу [308].

Далее Чжоу Эньлай подчеркнул, что только после основания КНР народ всего Китая стал равноправным, сюда же включается и бывший император, который перевоспитался, в других странах такого не могло бы быть. Прошу всех вспомнить, в какой стране мира, после того как свергли феодальный строй и создали республику бывший император мог продолжать жить, да еще занять свое равноправное со всеми место в обществе? Здесь Пу И вставил, что такого дела во всемирной истории еще не было. Родня Пу Цзе поблагодарила премьера Чжоу Эньлая за помощь, оказанную им в том, чтобы они смогли приехать в Китай повидаться с родственниками. Чжоу Эньлай ответил, что это не помощь одного конкретного человека, а это политика нашей страны [309].


К 1964 году «автобиография» Пу И была закончена и в марте этого года она впервые была издана в Пекине под названием «Первая половина моей жизни». Книга представляла собой коллективный труд безымянной группы высококвалифицированных специалистов-историков, привлеченных в помощь «автору». Как считает российский старейший китаевед академик С.Л.Тихвинский «по богатству содержащегося в ней фактического материала, что само по себе требовало проведения специальных исследований, по характеру изложения и своему литературному стилю, эта книга явно выходит за пределы интеллектуального уровня, эрудиции и литературных способностей Пу И» [310]. Это же подтверждали многие зарубежные историки в своих рецензиях на данную книгу [311]. Да и сам «автор» открыто признавал это. «Учреждение, в котором я работал, – писал он, – создало для меня массу удобств, предоставив мне, в частности, множество ценных исторических материалов. Благодаря помощи многих незнакомых мне друзей я смог получить ряд ценных сведений из библиотек и архивов, а также пользоваться материалами, специально найденными для меня. Некоторые из них были слово в слово переписаны из редчайших источников людьми, которых я никогда не видел. Уточнить и проверить многие факты и сведения помогли мне работники издательств» [312].

Об интересе, проявленном к необычной книге населением коммунистического Китая говорит ее многократное переиздание и большие тиражи, причем размеры тиражей шли по нарастающей степени: первое издание – март 1964 год – тираж 34,5 тыс.; второй тираж – ноябрь 1964 г. – 30 тыс.; третий четвертый и пятый тираж – 1966 г. – 50 тыс. (правда, часть тиража в связи с началом «культурной революции» так и не поступила в продажу). Далее, сразу же через год после окончания «культурной революции» в 1977 г. – рекордный тираж 70 тыс.; ноябрь 1978 г. – 50 тыс.; декабрь 1979 г. – 220 тыс.; октябрь 1981 г. –320 тыс.; декабрь 1982 – 380 тыс.; август 1983 г. – 150 тыс.; октябрь 1983 г. – 1,2тыс. Всего же, по далеко неполным данным, только к 1987 году общее количество изданных в Китае книг Пу И «Первая половина моей жизни» достигло астрономической цифры – один миллион 700 тыс. экземпляров [313]. Пожалуй с его книгой могли сравниться только красные «Цитатники» («Мао чжуси юлу ») Мао Цзэдуна, его избранные произведения и «три» и «пять» самых популярных статей, изданных за время «культурной революции» (1966-1976 гг.), тираж которых достигал астрономической цифры – более 5 млрд. экземпляров.

Книга Пу И и он сам, как неординарный автор – бывший император, стали широко известны за рубежом. После выхода книги на имя автора из-за рубежа в отдельные месяцы приходило до нескольких десятков писем. Писали на английском, немецком, французском, испанском языках, просили прислать автограф, фотографию автора, разрешение снять о нем фильм. Многие корреспонденты, литературные деятели, приехавшие в Китай иностранные гости, руководители отдельных стран, работники суда и прокуратуры изъявляли желание встретиться и сфотографироваться с автором.

Книга получила неплохой отзыв у премьера Чжоу Эньлая. Как-то он сказал, что книга «Первая половина моей жизни» – хорошая книга. В партийной газете появилась специальная статья «Решительно следовать по пути, тесно связанному с рабочими, крестьянами и солдатами», где автор процитировал слова Чжоу Эньлая «Пу И вернулся из Советского Союза 16 лет назад, он написал одну книгу, там очень горестные переживания. Мы переделали последнего императора, это беспримерное достижение в мире» [314]. Вообще Пу И, судя по всему, хорошо относился к премьеру Чжоу Эньлаю.

«Но наш премьер очень прост с людьми, – вспоминал Пу И его встречи с Чжоу Эньлаем. – Вместе с ним чувствуешь легкость и радость на душе, как будто ты пришел в счастливую семью».

По приглашению заведующего комитета по делам китайских эмигрантов Госсовета Ляо Чэнчжи, возглавлявшего также Китайский комитет в защиту мира, Пу И был приглашен для участия в мероприятиях иностранного клуба в Пекине. Однажды там Пу И встретился с известным американским корреспондентом Эдгаром Сноу. «О, император прибыл, – пошутил он. – Я должен перед вами сделать коутоу (коутоу – «бить челом», простереться ниц – церемониальный поклон на приеме у китайского императора в старом Китае. Во время аудиенции у Сына Неба китайский или иностранный подданный должен быть трижды стать на колени и при этом трижды поклониться до земли – В.У .)». – «Тот император, который совершал преступления, уже в истории, он скончался. Сейчас перед вами стоит не он, а гражданин Пу И»,– последовал ответ. – «Я вижу, что вы сейчас неплохо выглядите!»,– продолжал Э.Сноу, окинув Пу И оценивающим взглядом. – «Вы говорите верно. Несколько десятилетий императорской жизни сделали меня крайне испорченным. В то время я был похож на кисейную барышню, когда я шел, то не должно было быть даже легкого движения ветерка, иначе в любое время „его высочество могло отойти в мир иной“. Сейчас все далеко не так, я могу целый день ходить, трудиться и ни чуточки не чувствую усталости. Действительно, чем дальше, тем я становлюсь моложе!» [315], – закончил Пу И.

В книге Эдгара Сноу “Красный Китай сегодня” (“Red China today. The Other Side of the River”) мы не найдем этого абзаца, но там имеется несколько иной: ”Мои преступления привели к смерти миллионы людей. Я должен был за это умереть. Но вместо этого я получил шанс раскаяться в содеянном и участвовать в строительстве социализма. Я вполне счастлив своей работой и впервые в своей жизни доволен тем, что я приношу пользу” [316]. – “Сейчас вы поддерживаете социализм? – спросил Эдгар Сноу – Да, конечно!, – сказал он. – “Социализм – это хорошо“. – Затем он предложил тост за дружбу между китайским и американским народами!” [317]. Тогда же Пу И рассказал Э.Сноу, что он работает в ботаническом саду академии наук Китая и специализируется там по тропическим цветам.

В Америке книга Пу И «Первая половина моей жизни», но под другим названием «Последний маньчжур» [318], была переведена и издана в 1967 году, в год смерти императора, затем она несколько раз переиздавалась.

Несколько раз вспоминал о Пу И и Мао Цздун. Это было связано с политикой перевоспитания преступников с помощью трудового воспитания, проводившейся в 50– начале 60-х годов в Китае на различных подведомственных министерству внутренних дел предприятиях.. Мао Цзэдун считал, что «человека можно перевоспитать только в том случае, если политический курс и методы верны» [319]. «В определенных условиях, после того как противник сложил оружие и капитулировал, абсолютное большинство наших врагов может перевоспитаться, но для этого нужны хороший политический курс и хорошие методы, – считал он, – нужно, чтобы они перевоспитывались сознательно, нельзя полагаться только на насилие и подавление» [320]. Министр общественной безопасности Се Фучжи уверял Мао Цзэдуна, что «работа по перевоспитанию японских и китайских военных преступников ведется довольно хорошо, после их освобождения абсолютное большинство, за небольшим исключением, проявило себя хорошо» [321].

Однажды Мао Цзэдуну стали известно, что в работе по перевоспитанию преступников имеются серьезные проблемы. Так, в феврале 1964 г. Мао Цзэдун заявил: «Недавно два кадровых работника, которые были направлены в низовые организации, побывали у меня и рассказали, что идейно-политическая работа на химическом заводе 5-го отдела Пекинского управления общественной безопасности ведется не творчески, что (идейный) уровень руководителей там невысок. По их словам, одному преступнику, после того как с ним была проведена воспитательная работа и он чистосердечно признался во всем, в чем его обвиняли, увеличили срок заключения. Если действительно с ним так поступили, то это должно вызвать тревогу: не признался чистосердечно – можешь выйти из тюрьмы пораньше, признался чистосердечно – тебе добавляют срок заключения. Если это факт соответствует действительности, то это просто удивительно. Когда человек чистосердечно признается, нужно быть к нему более снисходительным. Он же не обманывает тебя – значит, надо быть к нему более снисходительным! Чтобы проверить, имел ли место упомянутый факт, этот завод могут посетить товарищ Се Фучжи (министр общественной безопасности – В.У.) или Сюй Цзыжун. Такие предприятия имеют большое значение, и нужно, чтобы ими руководили люди с более высоким уровнем знаний» [322].

Мао Цзэдун считал, что некоторые чиновники уделяют внимание лишь производству продукции на подведомственных им предприятиях, где трудились заключенные, а не перевоспитанию людей, что у них невысок политический уровень. «Нельзя считать преступников объектом принудительного труда и без конца подавлять их, – заявил он в апреле 1964 года. Следует вплотную взяться за идейно-политическую работу, на первом месте должна быть идеологическая работа, и если ее делать хорошо, то это не только не помешает производству, а наоборот, будет его стимулировать» [323].

Мао Цзэдун даже пытался учить и передавать свой «опыт» по перевоспитанию иностранным гостям, посещавшим Китай. Так, 8 августа 1965 г. он поучал работников просвещения Гвинеи, генерального прокурора этой африканской страны и его супругу: «Людей, совершивших преступления, надо воспитывать. Выучить можно даже животных! Вола можно приучить пахать, коня можно приучить пахать и участвовать в военных действиях. Почему же нельзя научить человека добиваться прогресса? – рассуждал он перед гостями. – Вопрос здесь упирается в курс и политику. Какую политику проводить: политику воспитания людей или политику полного пренебрежения ими? Какой метод применять: метод оказания им помощи или метод их подавления? Постепенно, не спеша, через год, два, восемь, десять лет абсолютное большинство из них может измениться в лучшую сторону, и в это надо верить. Если кто-нибудь в это не верит, можно провести эксперименты и в будущем утверждать это в законодательном порядке, записать это и в гражданском кодексе, и в уголовном кодексе.

Чтобы из преступника сделать человека, надо хоть немного ему верить, помогать. Конечно, его нужно и критиковать. Например, на предприятиях трудового перевоспитания, в госхозах трудового перевоспитания нельзя на первое место ставить производство, на первом месте должно быть политическое перевоспитание, работа с людьми, надо воспитывать людей в политическом отношении, развивать их активность. Если на предприятиях трудового перевоспитания перевоспитание проводится хорошо, то и производство там будет идти лучше» [324]. Уже через год, как мы знаем из новейшей истории Китая, Мао Цзэдун попытался «перевоспитать» все китайское общество с помощью пресловутой кампании «культурной революции». Что из этого получилось хорошо известно не только в Китае, но и во всем мире.

Несколько раз в 1964 году Мао Цзэдун затрагивал вопрос, связанный с перевоспитанием Пу И. Так, 23 июня 1964 года в одной из бесед он заявил: «…Даже и тех, кто боролся против нас, – генералов гоминьдана, взятых нами в плен, – даже их можно заставить перемениться. Когда они прошли перевоспитании, они уже не были так сильно настроены против нас. Кроме того, есть еще император маньчжурской династии, с ним дело обстоит точно так же. Сейчас он работает в Народном Политическом Консультативном Совете над литературными и историческими материалами. Теперь он на свободе и может бегать куда хочет. … Прежде, когда он был императором, он не отваживался бегать, куда ему хотелось, тогда он боялся, что народ выступит против него, а также побаивался уронить свое достоинство. …Отсюда следует, что человека можно перевоспитать. Но не нужно применять насилие, нужно побудить его, чтобы он сам очнулся, нельзя пускать в ход принуждение и нажим. Американцы говорят, что мы занимаемся «промыванием мозгов». Как можно промывать мозги, я и до сих пор не знаю…» [325].

Как-то в августе 1964 г. Мао Цзэдун, рассуждая о методах перевоспитания, заявил, что «молодых людей, совершивших преступные ошибки, не следует исключать» из партии и комсомола, выгонять с работы. «Исключение наносит им вред, наносит вред также и становлению их личности, – утверждал Мао Цзэдун. –. Такой человек как Пу И тоже перевоспитывается. Некоторые молодые люди: члены КПК, китайского комсомола видимо еще недостаточно перевоспитались? Исключение – это слишком упрощенный метод» [326].

22. Родня Пу И

У отца Пу И Цзай Фэна (12.2.1883 –3.2.1951 гг.) было две жены, от которых родились четверо сыновей и семеро дочерей. Вторая жена – мать Пу И, появилась в императорском дворце Гугун уже после Синьхайской революции. Она родила двух сыновей и четверо дочерей.

Младший брат императора Пу Цзе родился в 1907 году. Когда он вслед за маленьким императором появился во дворце, они стали расти и играть вместе, затем Пу Цзе стал учиться совместно с Пу И.

Пу Цзе, во что бы то ни стало, хотел стать военным. Он объяснял это завещанием матери и твердым желанием бороться за реставрацию цинской династии. Но по мнению Пу И, скорее всего он просто завидовал молодым генералам и ему самому хотелось скорее стать офицером. Чжан Сюэлян после смерти своего отца Чжан Цзолиня, как-то предложил Пу Цзэ устроить его в Фэньтяньское офицерское училище и тот согласился. Это вызвало бурную реакцию его отца, который попросил Пу И воспрепятствовать этому. Тогда последний обратился к японскому генеральному консулу в Тяньцзине с просьбой о помощи. У японцев в отношении Пу Цзе были свои интересы. И после телеграммы консула полученной в Люйшуне, японская полиция задержала Пу Цзе, когда он сходил с парохода, и вернула его в Тяньцзинь. Было решено, что после изучения японского языка в Тяньцзине Пу Цзе отправиться в Японию для изучения военного дела. Домашним учителем японского языка стал некий Тояма Такэо, который был членом японского Общества черного дракона и хорошо знал многих японских политиков. Подучив немного японский язык Пу Цзе и муж младшей сестры императора Жун Ци в марте 1929 года выехали в Японию. С 1930 по 1944 г. Пу Цзе трижды выезжал на учебу в Японию, изучал там военное дело. Вернувшись в Маньчжоу-Го, он стал военным чиновником у Пу И. Он был хорошо знаком с китайской литературой и искусством, сам сочинял неплохие стихи, был каллиграфом, знал японский язык. Вместе с Пу И был взят в плен советскими войсками в 1945 г. Затем передан властям КНР. Сидел в китайской тюрьме. Через год после амнистии Пу И в 1960 г. его второй брат Пу Цзэ также был амнистирован. Пу И и его брата Пу Цзе в Пекине принял премьер Чжоу Эньлай, который спросил младшего брата: «Кем бы вы хотели работать?». – «Мне хотелось бы стать человеком, живущим за счет собственного труда. Я готов пойти работать на завод или в деревню»,– последовал ответ.– Чжоу Эньлай улыбнулся: «Это я понимаю. Но скажите мне честно, какая работа вам больше нравится?» – «Я очень люблю литературу и искусство» – ответил Пу Цзе. – «Вот это правильно. Беритесь за посильную работу», – с удовлетворением заметил премьер.– Вскоре Пу Цзе назначили специальным исследователем в Палату по изучению истории и культуры Национального комитета НПКСК, где он стал работать.

В 1961 году к Пу Цзе в Пекин из Японии приехала его жена и ее младшая дочь Ху Шэн, их сопровождали мать Сага Хисако и младшая сестра жены Митида Котоко. Все члены семьи были приняты Чжоу Эньлаем, который рассказал о письме старшей дочери. «Мне нравится эта смелая девушка, – сказал тогда премьер.– У молодых людей должна быть смелость». Тогда жена Пу Цзэ решила не уезжать в Японию, супруги хотели, чтобы рядом с ними осталась и младшая дочь Ху Шэн. Однако та отказалась, настаивая на возвращении в Японию, туда, где она с детства воспитывалась в семье бабушки, там у нее был и кавалер. В семье обострились противоречия. Об этом стало известно Чжоу Эньлаю, и он на встрече сказал младшей дочери Пу Цзэ: «Твоя мать японка, но она вышла замуж за китайца. Ты же китаянка, но если пожелаешь – тоже можешь выйти за японца! Мы можем разрешить тебе часто ездить туда сюда, ты можешь приезжать в Китай повидаться с родителями, они также могут ездить в Японию, чтобы повидать вас…» [327]. Позднее Ху Шэн и ее родители воспользовались этим разрешением Чжоу Эньлая.

Пу Цзе был избран в постоянный комитет ВСНП, работал сотрудником Кабинета по истории НПКСК.

После ареста Пу Цзе в 1947 году его жена с младшей дочкой Ху Шэн вернулись в Японию. Его старшая дочь Дуй Шэн уехала в Японию еще раньше, во время войны, там она жила в семье деда и училась. Когда она узнала, что ее отец арестован и посажен в тюрьму в Фушуне, она тайно от матери и бабушки написала по-китайски письмо премьеру Чжоу Эньлаю, где просила разрешить ей переписку с отцом. Ей разрешили и Пу Цзе оказался первым из военных преступников Маньчжоу Го, кто начал переписку с членами своей семьи.

Когда Дуй Шэн училась в университете, то за ней стал ухаживать один довольно странный и грубый молодой человек. Она не очень желала водить с ним дружбу, однако хотела помочь ему найти себя. Как-то она согласилась на его просьбу пойти вместе с ним в горы погулять и там постараться несколько утихомирить его буйный нрав. Однако это молодой человек, тайно взяв с собой пистолет, гуляя в горах, сначала неожиданно выстрелил в висок Ху Шэн и застрелил ее, а затем выстрелил в себя. Так в декабре 1957 г. неожиданно погибла на горе Амари на острове Идзу девятнадцатилетняя, умная, красивая девушка, дочь Пу Цзе.

Жена Пу Цзэ в память о трагически погибшей дочери написала книгу «Странствующая принцесса», в которой она рассказывала о смерти дочери и своей скитальческой жизни. Книга вызвала большой интерес в стране Восходящего солнца, она переиздавалась там семь раз и по ней был снят фильм.

При встрече с семьей Пу Цзэ Чжоу Эньлай сказал, что он читал книгу «Странствующая принцесса», она рассказывает о тяжелой трагедии ушедший из жизни дочери, книга берет читателя за живое, однако КПК так показана плохо, отдельные места не соответствуют действительности. Жена Пу Цзе обещала еще раз просмотреть книгу и подправить некоторые места [328].

К 1984 году книга была расширена, исправлена и дополнена и вышла в КНР на китайском языке в журнале «Жэньши цзянь» в № 1 и 2.

В 1975 г. Пу Цзе со своей женой ездили в Японию навестить родных. Позже Ху Шэн со своим мужем и четырьмя детьми приезжала навестить родителей в Пекин, они совершили путешествие по Китаю.

Старшая из четырех сестер Вэнь Ин родилась в 1909 году.

Через два года в 1911 г. родилась вторая сестра Вэнь Хэ. Позже сменила фамилию и имя на Цзинь Синьжу. Она очень любила детей, и после основания КНР долгое время работала воспитателем маленьких ребят. В молодые годы Вэнь Хэ жила в Англии, неплохо знала английский язык, работала переводчиком с английского языка, затем ушла на пенсию и воспитывала внуков.

Третья сестра Пу И родилась в 1913 году. Она жила в Японии, знала японский язык, любила пекинскую оперу, вернувшись в Китай после 1949 г. стала работать на театральной сцене. Сменила имя и фамилию на Цзинь Цысю. Жила в Пекине, ее муж является младшим братом жены Пу И Вань Жун, долгое время жил в Японии, затем в КНР работал переводчиком в институте философии Академии общественных наук Китая, являлся членом НПКСК [329].

Четвертая сестра Вэнь Сянь – родилась в 1914 г., затем она сменила имя и фамилию на Цзинь Синсянь. Она была степенной и серьезной, училась основательно, была несловоохотливой. Жила в Японии, знала японский язык. После основания КНР вернулась в Китай и участвовала в работе по наведению порядка в архивах императорского дворца Гунун, который стал музеем. Затем стала контролером продукции одного из заводов. Ушла на пенсию по возрасту. Ее муж из знатных монголов, прожил на Тайване более 30 лет и только в 1982 году вернулся в КНР, стал членом комитета по национальным делам при Пекинской мэрии [330].

Пятая сестра Вэнь Синь родилась в 1917 году, сейчас ее имя и фамилия Цзинь Синсинь. Она жила в Японии, знает японский язык, после создания КНР вернулась на родину, работала в сфере образования, была бухгалтером, имеет трех сыновей и одну дочь, все дети получили хорошее образование. Ее муж также жил в Японии, затем работал переводчиком в издательстве.

Шестая сестра Вэнь Юй родилась в 1919 году. В детстве училась живописи, специализировалась на рисовании цветов и птиц. После основания КНР стала преподавателем живописи в академии живописи. Однако в связи с различными политическими кампаниями в период КНР довольно мало рисовала сама. Муж шестой сестры выходец из аристократов– маньчжуров. Также являлся преподавателем живописи в пекинской академии живописи. Вэнь Юй умерла в 1982 году [331].

Вэнь Юй и седьмая сестра Пу И Вэнь Хуань (1921 г. рождения) длительное время жили вместе, вместе учились, у них были тесные дружеские отношения, они оказывали друг на друга огромное влияние. Затем Вень Юй сменила фамилию на Цзинь Чжицзянь.

О жизни седьмой сестры Вэнь Хуань, с ее слов в Китае была издана книга, написанная Лин Бин и изданная в 1988 году, в которой была литературно обработана ее биография. Название книги на обложке «От сестры императора до гражданки» было лично написано рукой брата Пу И Пу Цзе, сама Вэнь Юй передала в издательство около 30 своих личных фотографий и материалов, которые были в книге опубликованы. Вэнь Юнь вместе со своей родней и братом Пу Цзе несколько раз встречались с премьером Чжоу Эньлаем, начиная с мая 1960 г.

В 1949 г. она познакомилась с Цяо Хунчжи, который был старше нее на два года. Он был родом из бедной крестьянской семьи в Шаньдуне. Цяо Хунчжи работал в четвертой средней школе Пекина заместителем заведующего учебной частью. Их познакомил его друг – учитель истории этой средней школы. Они были знакомы около полугода. 12 февраля 1950 г. они устроили официальную церемонию свадьбы. Церемония была проведена под китайским флагом с пятью звездами и перед портретом председателя Мао, грудь невесты украшал значок с Мао Цзэдуном. Они не устраивали застолья, церемония была очень скромной. Ей тогда было 28 с половиной лет, а в те годы рекомендовалось китайским руководством вступать в брак в 30 лет. Она была первой из своей семьи родственников императора Пу И, устроившей такую простую и скромную свадьбу. Она переехала жить к своему мужу.

С 1959 г. она стала работать в начальной школе заведующей учебной частью. Затем, когда в период «культурной революции» школы были закрыты, она осталась без работы, но с 1975 года вновь стала работать в пекинской средней школе № 227 заместителем заведующего учебной частью, где и проработала до конца 1979 г., когда ушла на пенсию.

Когда 14 апреля 1960 г. ее муж-шаньдунец на поезде возвращался со школьниками со строительства водохранилища, ему в вагоне стало плохо с сердцем и его не успели довести до больницы и он скончался в возрасте 41 года. Для жены это было большой неожиданностью. Они прожили вместе десять лет. У нее на руках осталось трое детей: дочка 1950 г. рождения и два сына – 1952 и 1953 г. рождения. Раньше он часто хозяйничал по дому, готовил еду, присматривал и занимался с детьми, стирал, оказывал жене всяческую помощь, хотя у него было много своих дел по работе.

Вань Юнь активно участвовала в кампании по трудовому перевоспитанию, в 1964 году в движении «четырех чисток» (оно также называлось «кампанией за социалистическое воспитание»): идеологической, политической, организационной и экономической, которая проходила перед «культурной революцией с 1963 по 1966 год, выехав в деревню.

Когда Мао Цзэдуном была развязана «культурная революция», то директор школы, в которой она работала, был сразу же отправлен в «коровник» на перевоспитание, Вэнь Хуань тоже сразу же потеряла работу, в школе и вокруг нее появилось много «дацзыбао» с критикой в ее адрес. Там утверждалось, что она поставлена на ответственный пост в школе «облеченными властью и идущими по капиталистическому пути», что она родом из императорского дома Пу И, что она сестра императора, что они долгое время «сосали кровь трудового народа», что она «должна решительно отмежеваться от своей реакционной семьи», что ей «только разрешается все рассказать правдиво, и не разрешается болтать чепуху» и т.д. От нее хунвэйбины требовали, чтобы она «рассказала всю правду о облеченных властью в школе и идущих по капиталистическому пути», некоторые требовали «вытащить ее на суд масс», заявляли, что она «барсук из одного холма с директором школы». В июне 1967 г. она выехала на уборку урожая в одну из сельских коммун. В это время всю интеллигенцию и ее в том числе называли не иначе как «девятым поганцем», которых надо перевоспитывать и выбивать из их голов всякую дурь.

В декабре 1968 г. Мао Цзэдун, решив, что хунвэйбины сделали свое черное дело по борьбе с оппозицией, дал следующее «высочайшее указание»:

«Совершенно необходимо, чтобы образованная молодежь шла в деревню и принимала новое воспитание со стороны крестьян-бедняков и низших слоев середняков. Надо уговорить кадровых работников и других жителей в городе отправлять в деревню своих сыновей и дочерей, окончивших среднюю школу низшей ступени, среднюю школу высшей ступени или вуз. Давайте развернем мобилизацию. Товарищи в сельских районах должны приветствовать их».

Пекин и другие города в срочном порядке развернули мобилизационную кампанию по отправке «образованной молодежи в сельские и горные районы».

Вэнь Хуань, не дожидаясь никаких указаний сверху, двоих своих детей отправила по призыву Мао Цзэдуна в деревню. Шестнадцатилетняя дочь Цяо Ин, которая только проучилась чуть больше года в начальной ступени средней школы, поехала во Внутреннюю Монголию, где провела в деревне целых пять лет, а старший тринадцатилетний сын Цяо Минь, только поступивший в 1966 г. в начальную ступень средней школе, поехал в провинцию Хэйлунцзян к советско-китайской границе, где провел целых десять лет, поднимая целину. Младшему сыну, в связи с тем, что брат и сестра уехали в деревню, разрешили остаться в Пекине, в 1969 г. он стал рабочим на заводе строительных материалов [332].

Когда один из сыновей в 1979 году приехал с целины в Пекин он поселился у матери, в 1980 г. женился. Его мать, уйдя на пенсию, стала подрабатывать художественной вышивкой, чтобы помочь своим детям.


Четвертый брат Пу Жэнь родился в 1918 году, сейчас его фамилия Цзинь Ючжи. Он любил учиться как в детстве, так и когда жил в Тяньцзине, всегда помогал своим сестрам. Работал в сфере образования, был бухгалтером, уже в зрелом возрасте, когда ему было около 70, работал в одной из начальных школ Пекина, являлся членом комитета народных представителей Пекинского района Сичэн, членом постоянного комитета НПКСК этого района. Его особенность – излагать все ясно, быстро принимать решения, имеет холодную голову. Хороший каллиграф, художник-пейзажист, свои работы дарил друзьям и знакомым, после ухода на пенсию продолжал заниматься штудированием техники рисования. После основания КНР он передал много исторических материалов, имеющих отношение к жизни императорского двора, сам написан несколько статей [333].

В начале 90-х годов ХХ века, уже после смерти бывшего китайского императора, началась тяжба между тремя младшими братьями Пу И, каждый из которых утверждал, что именно его зовут Пу Жэнь, с чем, естественно, не был согласен четвертый Пу Жэнь, проживавший в Пекине [334].


Осенью 1961 г. бывшего императора в свой резиденции в Чжуннаньхае лично принял председатель Мао Цзэдун, они вместе пообедали и сфотографировались. Пу И был хорошо знаком этот бывший императорский комплекс.

Чжунаньхай, расположенный к востоку от императорского дворца Гугун, в прежние времена был частью Императорского запретного города. Чжунаньхай – это часть некогда огромного императорского парка Сиюань (Западный сад), вытянувшегося по берегам трех искусственных озер: Бэйхай, Чжунхай и Наньхай. Первыми эту местность облюбовали правители династии Ляо, и с тех пор, постепенно расширяя водоемы и украшая их берега, императоры всех династий оставляли парк в своей собственности. Сын первого императора династии Мин, получив Пекин в княжеский удел, устроил свою резиденцию в Сиюане, а став впоследствии императором Юнлэ, не оставлял этот паре без внимания. При нем вырыли и наполнили водой южное озеро Наньхай, удлинили и расширили среднее озеро Чжунхай.

Императорский парк Бэйхай был знаменит обилием буддийских и ламаистских святынь. Чжуннаньхай же, объединявший парки по берегам двух других озер, служил императорам династии Мин и Цин своего рода «ближайшей дачей».

Чжуннаньхай обнесен со всех сторон высокой красной кирпичной стеной. Пустынную гладь озера Чжунхай с утопающими в густых зарослях берегами можно обозревать с холма Цзиншань или с моста, отделяющего его от Бэйхая.

Если мы заглянем внутрь, за высокие трехметровые красные кирпичные стены, то перед глазами откроется гладь обширного овального озера Наньхай, берега его в аллеях ивы, мы увидим словно парящий над водой круглый остров, утопающий в яркой зелени и выглядывающими из нее золотистыми кровлями десятка изящных павильонов. Это – Интай, миниатюрный архитектурный ансамбль, возведенный в конце ХУП – начале ХУШ вв., служивший местом занятий и отдыха императоров. С 1898 года он стал внутренней тюрьмой для императора Гуансюя, заточенного там вдовствующей императрицей Цыси, и постоянно охраняемого евнухами Запретного города.

После свержения монархии Чжуннаньхай, как резиденцию президента Юаньшикая, переименовали в Синьхуагун (Дворец Нового Китая), а терем превратили в главные ворота резиденции и назвали, соответственно, Синьхуамэнь.

При Гоминьдане, когда столицей страны стал Нанкин, Чжунаньхай пришел в запустение, старые строения обветшали.

Именно этот императорский парковый комплекс и выбрал в 1949 г. Чжоу Эньлай для правительственной резиденции и места, где должен был жить Мао Цзэдун.

При Гоминьдане, когда столицей страны стал Нанкин, Чжунаньхай пришел в запустение, старые строения обветшали.

После этого старые императорские дворцы и подсобные посещения в 1949 г. реставрировали. Для ЦК КПК и Госсовета КНР построили несколько трехэтажных зданий. Мао Цзэдун и его ближайшие помощники разместились в восточной части усадьбы императора Цяньлуна жившего в ХУШ в., носившей название «Фэнцзэюань» («Храм Милосердного изобилия»), являвшейся местом репетиции весенней церемонии прокладки первой борозды. В усадьбе была богатая императорская библиотека. Над южным входом в библиотеку висела деревянная панель с покрытыми золотом иероглифами, написанными, по преданию, самим императором.

Место, где были апартаменты Мао Цзэдуна, находилось во внутреннем дворе в густой тени кипарисов. Просторная с высоким потолком комната служила одновременно Мао спальней, кабинетом и гостиной. Рядом находилась большая столовая, за ней – спальня Цзян Цин. Дочери Ли Мин и Ли На, а также племянник Мао Цзэдуна Мао Юаньсин жили в соседнем здании под присмотром старшей сестры Цзян Цин.

Многочисленных императорских евнухов заменили личными секретарями и телохранителями председателя. Резиденцию Мао Цзэдуна окружали три неприметных кольца охраны, которую осуществляли сотрудники специального подразделения. Продукты доставлялись из особого, также усиленно охранявшегося хозяйства, а блюда перед подачей на стол тщательно проверяли на наличие яда.

Южные ворота Чжуннаньхая являлись парадными воротами (Синьхуамэнь – ворота Нового Китая). Синьхуамэнь – двухэтажный терем под золотой черепичной крышей с проездными воротами в первом этаже. По бокам ворот стоят мраморные львы и пальмы в кадках. Второй этаж терема опоясывает галерея, под карнизом был укреплен герб КНР. Все детали Синьхуамэнь были покрыты ярким лаком и великолепным орнаментом.

Сквозь распахнутые парадные ворота на самую длинную улицу Пекина Чананьцзе видна только стена-ширма и стоящие у входа охранники в военной форме.

Многие историки Китая считают Мао «главным архитектором» в деле перевоспитания Пу И. Мао Цзэдун лично следил за тем, как перевоспитывался бывший император, знал мелочи из его прошлой личной жизни. При той встрече он спросил Пу И: «Ты еще не женился? – Еще нет, да я и не думаю… – последовал ответ. – Как можно не думать, – улыбаясь, сказал Мао Цзэдун. – «Император» не может не иметь женщины, ты можешь еще раз жениться!» (мы знаем, что сам Мао Цзэдун был женат четыре раза). Пу И слушал, склонив голову. – «Это дело ты должен хорошо провернуть! Жениться надо осмотрительно, нельзя это делать кое-как, надо подобрать подходящий объект, создать семью. Это большое дело, которое связано с твоей последующей жизнью…» [335].

Слова Мао Цзэдуна запали в душу Пу И. В тот же вечер он в своем дневнике рядом со словами «жениться» поставил две жирные точки.

Чжоу Эньлай, который принимал самое активное участие в делах Пу И, также неоднократно поднимал вопрос о женитьбе и даже просил сотрудников НПКСК всеми силами помочь решить эту проблему.

Чжоу Эньлай также просил дядю Пу И Цзай Тао похлопотать об этом деле. Тем более, что дядя в свое время принимал активное участие в выборе первой невесты Вань Жун для императора. Пу И вспомнил о дяде, когда необходимо было выполнить все формальности по разводу с Вэнь Сю и просил его помочь. Дядя Цзай Тао принимал активное участие и в третьей свадьбе Пу И, после болезни и смерти в 1942 г. Тао Юйлин. Поэтому совершенно естественно, что премьер Чжоу попросил дядю, имеющего богатый опыт в этом деле, похлопотать о бывшем императоре.


И Цзай Тао взялся за это дело, придавая ему большое значение. Однажды он пригласил Пу И на вечер с танцами, по случаю какого-то праздника. Там он познакомил его с женщиной 30-ти лет, казалось, что оба друг другу приглянулись. Но когда Пу И узнал, что она является потомком из рода вдовствующей императрицы Цыси, то он сразу же прекратил с ней общение.

Как то при очередной встрече с Чжоу Эньлаем, последний вновь спросил Пу И – как у него дела, что он все еще один-одинехонек? Пу И ответил, что пока он еще не обдумывал это дело, сейчас он все силы отдает работе и учебе. На что премьер, улыбнувшись, сказал: «Ты уж чересчур политизирован!». – «А что же делать? – последовал ответ. – Домашние познакомили меня с несколькими девушками, но это не проблема происхождения, а проблема собственной идеологии, я еще не присмотрел ни одной. Я хочу найти себе такую, которая бы была с передовой идеологией, имела работу, но боюсь, что домашние не хотят, чтобы я…».

– Тогда тебе надо найти какую то серединку! Чтобы по жизни вы заботились друг о друге и ладно, вовсе не следует так уж усложнять эту проблему, как будто ты выбираешь себе принцессу!».

Да, так, да, так, я обязательно еще хорошенько подумаю над этим» [336], – соглашаясь, ответил Пу И.

После этого Чжоу Эньлай при встречах еще несколько раз советовал Пу И в вопросе о женитьбе исходить из реальности, смотреть на это дело объективно, применить уже накопленный бывшим императором опыт. Он не советовал уж слишком привередничать и затягивать время, так как проблема женитьбы влияет на его дальнейший прогресс.

Пу И внимательно обдумал предложение Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая и решил, что действительно не все еще потеряно, ему всего чуть более 50 лет и он не должен быть «бобылем». Он решил, что он действительно уж «слишком политизирован» и надо все же исходить из реальности. Он познакомился с одной девушкой, которая работала медсестрой в больнице, вроде бы они приглянулись друг другу, но когда он узнал, что ей всего 18 лет, он решил, что по возрасту он ей не пара.

После определенных размышлений он пришел к выводу, что «ни в коей-мере не будет жениться на девушке из богатого маньчжурского рода империи Цин», что он «обязательно найдет себе женщину из бедной крестьянской семьи с передовой идеологией».

В это время бывшая жена Пу И Ли Юйцинь, с которой он когда-то развелся, решила приехать в Пекин для сбора материалов и бесед с друзьями и знакомыми лицами в связи с решением написать свои мемуары «Жизнь в императорском дворце». Она намечала встретиться и с бывшим императором и своим мужем Пу И. Когда он узнал о желании бывшей жены встретиться, вначале он не знал что же делать. Хотя они и были разведены и у нее был новый муж, однако у Пу И еще сохранились чувства нежности и привязанности к Ли Юйцинь и он желал ее видеть. Он подумал даже, что они могли бы вновь соединить свои судьбы и попробовать вновь жить вместе. Он решил встретиться с бывшей своей супругой.

Она находилась в Пекине по своим делам довольно длинный период времени. Поэтому у нее была возможность несколько раз встречаться со своим бывшем мужем. Несмотря на то, что пять лет назад они распрощались, отношения между ними были очень теплые и сердечные. При встрече Пу И рассказал ей о своей жизни после расставания, просил передать сердечный привет ее родителям. Несколько раз он приглашал ее в ресторан, бывший император сопровождал ее на прогулку в загородный парк «Сяншань» (Душистые горы), они ездили в храм Спящего Будды (Вофосы), который находится в 20 км от столицы у подножия Западных гор на оживленном загородном туристическом маршруте, связывающем Летний дворец, гору Яшмового источника, Душистые горы и храмы Бадачу. Это место всегда привлекает гостей и туристов своим прекрасным живописным видом, щадящей прохладой в знойный пекинский летний день и свежестью. Они, миновав нарядную деревянную арку, тенистую сосновую аллею и украшенную цветными изразцами трех пролетную арку из камня и кирпича, попадали во дворик с мраморным бассейном, барабанной и колокольной башнями, проходили анфиладу обычных для буддийского храма залов и попадали в зал Спящего Будды (основанный на этом месте во второй половине УП века буддийский монастырь был назван храмом Мирного долголетия. Главной его достопримечательностью стала сандаловая статуя лежащего Будды, погруженная в нирвану. Отсюда и происходит название «храм Спящего Будды». Поскольку монастырь не раз горел, то древняя статуя не сохранилась, вместо нее в 1321 году отлили из бронзы новую фигуру). В этом зале большую часть длины занимает бронзовое изваяние Будды пятиметровой длины, весящее, как утверждают, около 25 тонн. В его изготовлении в 1321 году участвовало почти семь тысяч человек. Статуя изображает Будду Шакьямуни в момент, когда он, погружаясь в нирвану, передает свои наставления двенадцати ученикам. Среди других достопримечательностей Вофосы они посетили миниатюрный сад в восточном дворике и покои для знатных посетителей с большим квадратным бассейном в северо-восточном дворе, где раньше часто останавливались императоры последней династии.

Пу И считал своим долгом также сводить бывшую жену в Пекинский ботанический сад, где он недавно работал.

Однако после неоднократных встреч и бесед двух бывших супругов их точки зрения прояснились. При одной из последних встреч Пу И сказал, что Ли Юйцинь уже создала новую семью, разве это не счастье! Что он хотя иногда и подумывал о том, что они могли бы вновь соединить свои судьбы, однако условия не позволяют этого сделать, и детально все обдумав, он понимает, что они не должны этого делать. После десяти лет перевоспитания он стал понимать – как нужно уважать других, и особенно как он должен уважать свою бывшую жену, как он ее обижал и третировал раньше, он должен уважать и ее семью и родственников. Пу И пожелал ей горячей любви, в дальнейшем крепить складывающиеся счастливые семейные отношения.


У Пу И появились две «свахи», которые однажды в начале 1962 года в клубе культуры познакомили его с одной женщиной тридцати семи лет, уроженкой города Ханчжоу некой Ли Шусянь.

Она работала медицинской сестрой в маленькой больнице в Пекине. Когда ей было всего восемь лет умерла мама, она осталась с отцом, который работал служащим в шанхайском банке. Когда в дом пришла мачеха, жизнь девочки стала невыносимой, она прератилась в маленькую домработницу, в золушку. Когда ей исполнилось 14 лет, отец от них ушел, а ее приемная мать пыталась с помощью обмана продать ее в наложницы к богатому мужчине. Ли Шусянь считала, что такой жестокой судьбы для себя допускать нельзя, и она тайком сбежала в Пекин, там ее приютила двоюродная сестра, оставшаяся вдовой. Там она из-за отсутствия средств к существованию вышла замуж за одного франта. Вскоре после свадьбы ее супруг проявился во всей своей наготе: рестораны, попойки, азартные игры, распутство, часто он ее избивал. Жизнь стала невыносимой [337]. И каждый из двоих пошел по жизни своей дорогой. После основания КНР она поступила учиться, затем окончила специализированные курсы медицинских сестер, обретя профессию.

Однажды товарищ по работе показал Пу И фотографию женщины и спросил – нравится ли она ему?. «Кто она? – спросил Пу И, разглядывая фотографию. – Хочешь, я тебя с ней познакомлю? – последовал ответ. Лицо Пу И покраснело: «Зачем ты смеешься надо мной?» – тихо сказал он.

– Я не обманываю тебя. Сущая правда! – сказал товарищ. – Она медицинский работник больницы.

Знакомые Пу И знали, что предыдущие четыре жены императора – все были выбраны им по фотографиям. Закралась мысль, что возможно и пятую ждет такая же участь. Пу И внимательно разглядывал фотографию, с которой на него смотрела женщина с простенькой одежде, производившая внешне неплохое впечатление. Затем он осторожно положил фотографию на стол и сказал, что хочет по этому вопросу посоветоваться с домашними.

Когда знакомый Пу И рассказал невесте о том, что она приглянулась «императору», та испугавшись, переспросила: «Императору Сюаньтуну? Нет, нет! Я боюсь!» [338].

Ей было сказано, что бояться не следует, сейчас он простой гражданин КНР, бывший император долго перевоспитывался, поэтому на него не следует смотреть как на императора, то, что было в прошлом – ушло и уже не вернешь. Только после таких слов она согласилась увидеться с Пу И. И вскоре знакомство состоялось, они приглянулись друг другу.

Ли Шусянь, увидев впервые Пу И, призналась что он совсем не походит на императора Сюаньтуна, он выглядит довольно простым и сердечным человеком, раньше она считала, что он наверняка должен быть похожим по «большое глиняное изваяние из храма».


По словам последней жены Пу И, они сошлись довольно быстро, у них было всего шесть встреч за шесть месяцев после чего они решили стать мужем и женой, ей тогда было 37, а ему 56 лет. После жизни в императорском дворце, где у него была жена и наложницы, и в Маньчжоу-Го, куда он перевез своих женщин, а затем пяти лет тюремного заключения в советской тюрьме и 10 лет в китайской, Пу И стал жить как простой семейный горожанин.

Как то в первой половине 60-х годов Пу И признался: «В прошлом я никогда не понимал что называется дружбой и еще менее понимал, что называется любовью. Я только понимал отношения: «государь-министр», «хозяин-раб», но не понимал отношений «муж-жена», «я и друзья». В настоящее время у меня есть друзья, имеются настоящие компаньоны. На майские праздники 1962 года я и Ли Шусянь создали нашу теплую семью. И это в моей жизни была первая настоящая семья» [339].

Действительно отношение к женщине в старом Китае было особым и это накладывало отпечаток на все мужское население, включая и императора, и оно было совершенно не похожим на отношение к женщине в средневековой Европе. В чем же заключалась эта «особенность»?

В древнем "Наставлении для женщин" («Нюй цзе»), одном из наиболее тенденциозных сочинений в китайской литературе, автором которого является госпожа Бань Чжао (49-120 г.) – дочь ханьского известного писателя и государственного деятеля Бань Бяо, младшая сестра еще более знаменитого историка и литератора Бань Гу (29-92 гг.), говорится:

"Принципы инь и ян совершенно противоположны, поэтому поведение мужчин и женщин отличается. Достоинство ян заключается в силе, а подчинение лежит в основе принципа инь . Мужчину почитают за его силу, а женщину ценят за ее слабость. Поэтому древняя пословица гласит: «Тот, у кого имеется сын, надеется, что он станет сильным как волк, и опасается, как бы он не стал подобным червю. Тот, у кого есть дочь, мечтает о том, чтобы она стала подобной мыши, и опасается, как бы она не стала тигрицей».

Поэтому женщина не может сделать ничего лучшего, кроме как воспитывать в себе почтительность и через повиновение избегать грубого обращения, поэтому и говорят: "Золотым правилом для женщин являются почтительность и повиновение".

«Я намерена говорить о том повиновении, – говорилось в древнем наставлении для женщин, – которое требуется от жены в недрах семейства, в кругу домашней деятельности, повиновении полном, не ограниченном временем и обстоятельствами, не зависящем от трудности (исполнить то или другое приказание) и от личных вкусов (жены). Такого повиновения могут требовать муж от жены, свекор и свекровь – от невестки. Жена, которая не обладает этой добродетелью во всей полноте, недостойна высокого имени супруги; жене, оказывающей повиновение только отчасти, нечего будет сетовать, если с ней станут поступать по всей строгости законов».

«Жена, которая любит своего мужа и в свою очередь любима им, без труда повинуется ему: в данном случае она следует только своей склонности и притом уверена, что будет исполнять себе самой угодное и что, во всяком случае, получит одобрение со стороны того, кому она нравится. Жена, послушная при этих условиях, не выполняет и половины своей задачи: такое послушание будет оказываться только до тех пор, пока жена находится в согласии с мужем, а это согласие разве не может навсегда исчезнуть от какого-либо даже самого неважного обстоятельства? Но и при постоянном согласии разве не выходит, что жена, в сущности, исполняет свою собственную волю, хотя и показывает вид, будто действует по воле мужа? Допустим, что таким поведением жена приобретает к себе уважение со стороны мужа, но свекор и свекровь будут ли смотреть на нее теми же глазами? Невестка не должна самообольщаться: если она не вполне послушна свекру и свекрови, если не и исполняет в точности, чего они требуют, то они сделают ей предостережения, употребят угрозы, примут более серьезные меры к ее исправлению или прикажут своему сыну исправить свою супругу; если после всего этого свекор и свекровь увидят, что невестка остается неисправимою и не слушается, они поступят с нею так, как позволяет закон, – отлучат от сына его непослушную жену, которая служит для него дурным примером и препятствием к исполнению главных требований сыновьего благочестия. Хотя бы это отлучение и не было в собственном смысле разводом, тем не менее, оно столь же действенно, столь же постыдно для жены, как и последний. Только абсолютное повиновение как мужу, так свекру и свекрови может оградить от каких бы то ни было упреков жену, исполняющую все другие свои обязанности».

«Женщина, – говорилось в древнем наставлений, – должна быть в доме тенью, эхом. Тень заимствует форму от тела, и эхо только повторяет звук».

Отец китайской цивилизации, как его считают в Поднебесной, Хуанди как-то спросил своего первого министра:

Сегодня наши мужчины слабеют уже в пятьдесят лет, тогда как в прежние времена они достигали вдвое большего возраста, причем их источник Жизненного Субстрата не иссякал до самого конца их дней. Не значит ли это, что мы, сами того не зная, нарушаем законы Природы?

Вот что ответил первый министр:

В прежние времена люди жили по принципам инь и ян и знали Гармонию, ибо были двумя половинами целого. Инь была теневой стороной холма, ян – его солнечной стороной, и при наслаждении этой целостностью они не испытывали ни беспокойства, ни неудовлетворенности. Сегодня люди опьяняют себя вином, пресыщаются едой, не желают работать и в то же время постоянно предаются утехам Облаков и Дождя. Но это лишь усиливает их неудовлетворенность, ибо по мере того, как аппетит их растет, удовлетворять его становится все труднее, а поскольку люди перестали подниматься по утрам и вечером отходить ко сну в часы, предписанные законами Природы, тела их истощаются к пятидесяти годам.

Если мы посмотрим на эволюцию иероглифа "женщина" от надписей на иньских костях до написания, употребляемого сегодня, то увидим, что, прежде всего, иньская графема, изображающая женщину (нюй), представляет собой коленопреклоненную человеческую фигуру, у которой отличительной чертой являются диспропорционально огромные груди. Подтверждением того, что изображены именно груди, а не, скажем, руки в широких рукавах или опущенные на бедра сжатые кулаки, является рисунок, обозначающий «мать» (му), в котором прорисованы соски. Таким образом, первые иероглифические изображения женщины иньцами дают нам возможность предположить, что они воспринимали женщину прежде всего как кормящую мать.

По утверждению одного из крупнейших теоретиков легизма Хань Фэя, жившего в Ш в. до н.э. в самой седой китайской древности, "люди знали своих матерей, но не знали своих отцов". Это говорило о том, что в древнем Китае существовал матриархат и роль женщины-матери была очень значительной. Однако много воды утекло с тех пор и от былой женской самостоятельности почти не осталось следа. Уже в древнем Китае, когда в семье рождалась девочка, родителям подносили битую черепицу и кирпич как символ того праха, который каждый будет попирать ногами. Когда мужу случалось упоминать о своей жене, он говорил о ней как о "той, что служит ему совком и метелкой" – тоже нечто имеющее отношение к мусору.

В одной из песен "Шицзина " («Книге песен» Х1-УШ вв. до н.э.) кратко описываются обычаи, связанные с рождением ребенка. Так в песне «Новый дворец» говорится:

Коль сыновья народятся, то спать

Пусть их с почетом кладут на кровать,

Каждого в пышный оденут наряд,

Яшмовый жезл как игрушку дарят.

Громок их плач… Заблестит, наконец,

Их наколенников яркий багрец –

Примут уделы в царский дворец!

Если ж тебе народят дочерей,

Спать на земле уложи их скорей,

Пусть их в пеленки закутает мать,

В руки им даст черепицу играть!

Зла и добра им вершить не дано,

Пищу варить им да квасить вино,

Мать и отца не заставить страдать.

(перевод А.А.Штукина)


Мы видим, что уже тогда, в зависимости от того – кто был новорожденным: мальчик или девочка, предопределялся дальнейший статус рожденного и отношение к нему. И женщину ставили ниже мужчины уже в силу того, что любая женщина от природы уступает любому мужчине.

В уже упоминавшемся "Наставлении для женщин" Бань Чжао говорилось: "В былые времена, когда в семье рождалась девочка, на третий день ее клали на пол под кроватью и давали ей в качестве игрушки прялку. Потом родители держали пост и оповещали о ее рождении в зале предков.

Ее держали на полу, чтобы показать, каково ее низкое положение, и приучить к повиновению. Прялка, которую ей давали в качестве игрушки, должна была приучить ее к работе и к послушанию. Оповещение же предков о ее рождении означало, что ее долгом является продолжение рода ее господина".

В "Книге Песен", древнейшем собрании народных песен Поднебесной, говорится: "Когда рождается мальчик, его кладут на постель и дают ему играть с яшмой; когда рождается девочка, ее кладут на пол и дают ей играть с черепком". Здесь уже хорошо проявляется отношение древних китайцев к девочке, а потом уже к женщине. Женщина признавалась и ценилась лишь постольку, поскольку была необходима для функционирования семьи и ведения домашнего хозяйства (она должна была "играть с черепком"). Девочка не могла продолжить мужской род, и ее предстояло выдать замуж – для родного дома она была "отрезанный ломоть".

Все прочие качества официальная мораль китайского общества старалась игнорировать.

Впервые на роль женщин, их достоинства и недостатки еще в 1 в. до н.э. обратил внимание хранитель императорской библиотеки, имевший сановный титул "великого мужа" (дафу), каноновед Лю Сян (77-6 гг. до н.э.) в своей книге «Жизнеописания знаменитых женщин». Автор сгруппировал всех известных женщин по таким, как считал Лю Сян, характерным разделам, как: жизнеописание образцовых матерей, жизнеописания милосердных и мудрых, жизнеописание целомудренных и смиренных, жизнеописание красноречивых и разумных, жизнеописание добродетельных и верных долгу, жизнеописание грешных и развратных женщин. Почти все героини, упоминаемые в книге, являются воплощением конфуцианских добродетелей, каждая из представленных в трактате женщин, оставила свой яркий след в китайской традиции и истории. Но, пожалуй, самыми впечатляющими остаются все-таки образы «роковых женщин» в последнем разделе «грешных и развратных» труда древнего каноноведа, служащие как бы предостережением мужской половине о том, что таких довольно много в мире и надо держать ухо востро.

Среди "роковых женщин" мы находим трех самых знаменитых отрицательных персонажей – Да Цзи, Бао Сы и Чжао Фэйянь (последняя известна в литературе, как "Летящая Ласточка"), на которых традиционная китайская история возлагала вину за гибель трех великих династий древности: Иньской, Чжоуской и Ханьской.

В разделе о "жизнеописании образцовых матерей" Лю Сян рассказывает о матери древнего философа Мэн-цзы, которая разъясняет чем должна заниматься супруга в первую очередь:

"Обязанности у супруги состоят в том, чтобы уметь приготовить пять яств, подать на стол вино и соус, ухаживать за свекром и свекровью, шить одежду. Поэтому долг женщины – заботиться во внутренних покоях и хозяйстве, и у нее не должно быть желания покинуть родные края". Далее она подчеркивает, что "женщина поступает не как ей вздумается, а следуя трем установлениям: в молодости слушается отца и мать, выйдя замуж, слушаться мужа, а после его смерти сына. Так требует этикет".

В уже упоминавшемся "Наставлении для женщин" говорится: "В соответствии с ритуалами, мужчина имеет право взять себе несколько жен, но для женщины недопустимо иметь двух хозяев. Ибо говорится: "Муж подобен Небу, а игнорировать Небо нельзя". Поэтому жена не может бросить своего мужа. Тот, кто оскорбляет высших духов, понесет небесное наказание. Если жена нарушает ритуалы и правила, то муж станет ее презирать".

Говоря о традициях в старом Китае, следует отметить, что в обществе, где господствующая роль принадлежала издревле мужчинам, положение женщины было исключительно низким и ей приходилось делать только то, что от нее требовали мужчины. Женщина во взаимоотношениях с мужчиной была лишена всех прав. По конфуцианскому домострою женщина при любых обстоятельствах должна была покорно следовать долгу жены-служанки, матери-служанки, невестки-служанки, вдовы-служанки. Поскольку мужчинам в первую очередь нужны были жены для функционирования семьи, продления рода и ведения домашнего хозяйства, необходимо было, чтобы определенная часть женщин выполняла в первую очередь именно эти функции. Воспитание детей и ведение домашнего хозяйства, которое полностью занимало их время, являлось серьезным и почтенным времяпрепровождением и большего от них никто не требовал. Умение женщины, занятой домашним хозяйством, играть на музыкальных инструментах, танцевать, красноречиво выражать свои мысли, рисовать и, наконец, кокетничать в лучшем смысле слова считалось бы нарушением отведенной ей роли. Еще Конфуций говорил: "О женщине ничего не должно быть слышно за пределами ее дома". Он же приравнивая женщину к слуге, замечал, что "в доме труднее всего иметь дело с женщинами и слугами. Если их приблизить, они становятся дерзкими. А если отдалить – озлобляются". Непременным условием счастливой жизни в обществе считалось, когда женщина беспрекословно знала свое место. Конфуцианские правила приличного поведения (ЛИ) женщины были строго расписаны от начала до конца. Ранний конфуцианский трактат "Нюйцзе " («Идеальная женщина») начинался с утверждения о том, что подчиненное положение инь должно устанавливаться при рождении и что новорожденную девочку в знак искреннего раскаяния от родителей следует немедленно спрятать под кровать. Раннее воспитание и обучение девочки должно было быть исключительно нацелено на то, чтобы приучить ее прислуживать и угождать мужчинам в семье, а наивысшими ее добродетелями считались скромность и послушание. Девочку не учили, ум ее не развивали, ей не давали мыслить. Она должна была, пятясь, выходить из любой комнаты, в которой находились мужчины, и даже сама мысль о том, чтобы пожаловаться, была для нее недопустимой. Секрет достижения такой покорности заключался в том, что женщина всегда в любом споре должна была считать себя неправой и думать, что ей еще повезло, если удалось избежать сурового наказания. Конфуцианство пыталось решить проблему взаимоотношений полов самым радикальным образом – путем полного запрета на общение посторонних мужчин и женщин, даже родственников. Конфуций, по преданию, запретил мужчинам и женщинам ходить по одной стороне улицы и даже сидеть за одним столом. Женщинам вообще полагалось находиться во «внутренних покоях» дома, и в лучшем случае только тайком наблюдать из-за какого-нибудь укрытия за мужской компанией. Девочкам с самого детства запрещали играть с мальчиками.

Замужняя женщина, когда посещала дом своих родителей, в соответствии с трактатом «Ли цзи », не могла сидеть со своими братьями вместе на одной циновке и есть с ними из одних и тех же сосудов.

Предписания об изолированности полов, существовавшие издревле, не позволяли даже врачам смотреть на своих пациенток. Эскулапам разрешалось только прощупывать пульс на руке, протянутой к ним из-за постельных занавесок, и по нему определять болезнь. Поскольку, согласно древнекитайским медицинским практикам, по пульсу человека можно дать диагноз почти всех болезней, считалось, что кроме прощупывания пульса врачу ничего и не требуется. Однако чтобы дать врачу точное представление о жалобах пациентки, ее супруг или родственница могли указать это место на статуэтке обнаженной женщины из слоновой кости, которая у врача всегда имелась при себе. Такие «врачебные фигурки» обычно были около 10 см в длину и изображали женщину, лежащую на спине с руками, заложенными за голову.

Таким образом, умственное развитие мужчины было намного выше, чем китайской женщины. Девушка, особенно в Северном Китае, не получала никакого образования, она жила затворницей вначале в доме родителей, выполняя роль прислуги, являясь как бы лишней домашней вещью, девочка не могла продолжить мужской род и ее предстояло выдать замуж – для родного дома она была "отрезанный ломоть". Девочек часто даже не посвящали в секреты семейного ремесла, чтобы, выйдя замуж, они не могли раскрыть их чужим людям. При рождении девочки китайцы говорили: родилась служанка, указывая тем самым на ее назначение в жизни и пол новорожденной.

Девушке предписывалось блюсти "добродетель" и почитать "трех": дома подчиняться отцу, в замужестве мужу, после смерти мужа – сыну. Она была обязана хранить верность мужу и после его смерти, не имея права выходить замуж вторично. Таким образом, ее удел: только всегда быть покорной отцу, мужу, родить для семьи мальчика, который бы был продолжателем рода, хранителем родового принципа и выразителем культа почитания предков. Заметьте, что иероглиф «благо», «хорошо» «хао » состоит из двух частей: иероглифа «нюй » – женщина, девица и иероглифа «цзы » – сын (то есть благо бывает тогда, когда у девицы, вышедшей замуж родиться сын). А понятие о полном благоденствии в старом Китае выражалось словами «сань – до » три много, три изобилия: «до фу» – много богатства и удачи в делах, «до шоу » – много лет жизни, «до нань » – много мужчин, то есть детей мужского пола.

Жена бесплодная или рожающая только девочек становилась злом в семье, если не было финансовых средств купить для усыновления мальчика или взять еще вторую жену или наложницу. Иногда в Китае были случаи, когда отец, у которого родилась дочь, а не сын, поручал повивальной бабке купить у какого-нибудь бедняка новорожденного мальчика и отдать им вместо сына новорожденную девочку, это называлось «заменить феникса драконом».

В одном из наиважнейших произведений конфуцианской литературы – "Книге установлений" или "Книге ритуалов" "Ли цзи ", где описан идеальная конфуцианская модель социального механизма, в основе которой лежит принцип ли – ритуал, то, что в Европе долгое время было принято называть «китайскими церемониями», мы можем найти следующее разъяснение места женщины в доме: «В основе ритуалов лежат правильные отношения между мужчиной и женщиной. В доме, где они проживают, их сферы строго ограничены: мужчины живут во внешних покоях, а женщины – во внутренних. Последние пребывают в задней части дома, двери в них запираются на ключ и охраняются евнухами. Без уважительной причины мужчины туда не заходят, а женщины оттуда не выходят». Мы видим, что женщина была безгласна: муж мог выгнать ее из дому под любым предлогом.

Бесплодие жены по китайским законам было одной из семи главных "официальных" причин права мужа требовать развода. "Нет детей – отправится навек в дом отца преступная жена", – констатировал известный ханьский поэт Цао Чжи (родился в 192 г.). Другими шестью причинами, позволяющими совершить развод, были: 1) нарушение женой супружеской верности, 2) беспутство и ревность, 3) дурное обращение с родителями мужа, непокорность и непослушание, 4) склонность к воровству, 5) неизлечимые болезни (проказа и т.п.) и 6) болтливость.

Но было три случая, когда муж не имел права разводиться со своей женой. Это: во-первых, если у его жены нет ни отца, ни матери, которым можно было бы вернуть жену; во-вторых, если жена носила траур, по положению, в продолжении трех лет после смерти своего свекра или свекрови; в-третьих, если муж был не богат до женитьбы и разбогател уже потом.

Развод мог состояться и по взаимному согласию супругов. Если же муж по каким-то причинам не захочет требовать развода по поводу нарушения женой супружеской верности, то он может наказать ее, избив батогами. Если же женщина во время отсутствия мужа вступила в новый брак, то ее могли осудить на смертную казнь путем удушения. "Женщины, оставившие мужа, находящиеся в бегах и в связи с этим вторично вышедшие замуж, – говорилось в "Законах Великой династии Мин", – караются смертной казнью путем удавливания". Такое же наказание следовало "развратным женам, даже не знавшим о факте преступления, в случае убийства прелюбодеем мужей", а также "женам, избившим до смерти родственника мужа из младшего поколения" либо "женам, намеренно убившим сына старшего или младшего брата мужа".

Строгое наказание следовало и в случае, если жена сильно избивала мужа или доводила мужа до самоубийства. "Жен или наложниц, угрозами принудивших мужа к смерти, – говорилось в "Законах Великой династии Мин", – согласно положению закона об избиении женою мужа, приведшем к превращению его в калеку, наказывать удавливанием".

Вот как описывалось В.П. Врадием наказание жены за убийство мужа, которое считалось одним из самых ужасных: «осужденной отрезают сперва руки по локоть, потом по плечи, отрезают нос, грудь, распарывают живот и уже после всего этого отрубают голову».

Неудивительно, что в китайской классической литературе в большинстве случаев обходится молчанием яркое любовное чувство, страстное любовное томление и даже легкий мимолетный любовный флирт. Там мы не находим места и для любовной страсти, как это мы часто видим в русской и западной литературе.

"Даже в состоятельных и богатых семьях умственный кругозор китайской женщины до крайности узок, – писал русский врач В. Корсаков, проработавший 5 лет в цинском Китае, – выдаваемая рано замуж, часто не зная и даже не видя своего будущего мужа, выходя по воле родителей, китаянка не вносит в семью мужа ни умственной жизни, ни душевной теплоты. Жена в семье играет роль низшего существа, она не имеет даже имени, которым ее называли, она только вещь для мужа. Спросить китайца о здоровье его жены – значит сделать величайшее невежество, обидеть его".

От девушек и невест требовались скромность и послушание. И девушки старались выполнять как могли эти требования. Еще в ХШ в. Марко Поло поражало то, что девушки Поднебесной «не имеют равных себе в отношении добродетели и скромности. Они не предаются шумным и неприличным развлечениям, они не танцуют, они никому не докучают; девушка никогда не стоит у окна, чтобы разглядывать лица прохожих или выставлять напоказ свое собственное лицо».

Далее он с большой похвалой говорит о китайских девушках, что «они не прислушиваются к непристойным речам и не посещают празднеств или мест увеселений. А если выходят из дома, то идут в сопровождении матерей и при этом не глядят бесстыдно людям в лицо: во время прогулки их взоры всегда обращены вниз».

Однако, на наш взгляд, Марко Поло несколько идеализировал девушек и женщин Китая, хотя в его рассуждениях и есть доля правды. Воспитание таких девушек было целиком направлено на их подготовку к тому, что считалось главной целью их жизни, – замужеству и материнству.

И вот такие далеко не прогрессивные взгляды на роль женщины в китайском обществе, насаждаемые тысячелетиями, сидели и в голове Пу И. Поэтому ему было довольно трудно изменить свой взгляд на роль женщины в новом китайском обществе и «перевоспитание» шло довольно трудно и долго.

Практически изменение взглядов произошло только перед свадьбой с последней пятой по счету его будущей женой весной 1962 года.

К 20 апреля 1962 г. «молодожены» наконец решили о дате свадьбы и официально объявили об этом своим друзьям и знакомым, назначив официальную церемонию на 1 мая. В тот же день во второй половине дня Пу И, как было положено в те годы в КНР, официально сообщил об этом в Комитет по изучению исторических материалов при Всекитайском Народно-Политическом Консультативном Совете, где он работал. Через два дня руководство Комитета нашло Пу И для беседы по данному вопросу. Бывшему императору было заявлено, что это серьезный акт, он требует определенных расходов, ведомство поможет с организацией церемонии свадьбы и что большую часть свадебных расходов (одежда, предметы первой необходимости для семейной жизни) возьмет на себя Комитет [340].

Пу И этим был очень растроган тем, что в период тяжелых экономических трудностей (в то время в некоторых районах Китая из-за стихийных бедствий, ошибок авантюристического курса «большого скачка» и создания «народных коммун», направленных на «коммунизацию» деревни, развязанного Мао Цзэдуном, был голод, люди ели кору с деревьев и глину, так как иной пищи не было) партия и правительство так заботятся о нем, он решил, что свадебные мероприятия должны быть как можно скромнее, чтобы зря не тратить ни одной лишней копейки.

Как вспоминала его будущая жена, 25 апреля 1962 г. были заготовлены два специальных письма «цзешао синь »: один в центральный универмаг, другой – в магазин «Дружба», где в основном отоваривались иностранцы и китайские эмигранты хуацяо. Это было связано с тем, что в то время из-за экономических трудностей в КНР была нехватка основных продуктов питания и предметов первой необходимости и дефицитные товары продавались в специализированных магазинах. По дороге в магазин Пу И сказал Ли, что расходы на свадебную церемонию взяло на себя государство, поэтому мы должны экономить, купим только самое необходимое из предметов первой необходимости: котел для варки пищи, чашки, тарелки, черпак. Из одежды он ей разрешил купить только одну вещь, а остальное подкупим в дальнейшем. Ли подумывала о приобретении по такому случаю нескольких вещей из одежды и материи, но после слов Пу И согласилась с его доводами и купила только женскую юбку западного образца. Себе они не стал ничего покупать, заявив, что его костюм еще вполне хорош, а новый он себе справит в будущем.

Как вспоминала его будущая жена, 25 апреля 1962 г. были заготовлены два специальных письма «цзешао синь »: один в центральный универмаг, другой – в магазин «Дружба», где в основном отоваривались иностранцы и китайские эмигранты хуацяо. Это было связано с тем, что в то время из-за «большого скачка» и последовавших экономических трудностей в КНР была нехватка основных продуктов питания и предметов первой необходимости и дефицитные товары продавались в специализированных магазинах. По дороге в магазин Пу И сказал Ли, что расходы на свадебную церемонию взяло на себя государство, поэтому мы должны экономить, купим только самое необходимое из предметов первой необходимости: котел для варки пищи, чашки, тарелки, черпак. Из одежды он ей разрешил купить только одну вещь, а остальное подкупим в дальнейшем. Ли подумывала о приобретении по такому случаю нескольких вещей из одежды и материи, но после слов Пу И согласилась с его доводами и купила только женскую юбку западного образца. Себе они не стал ничего покупать, заявив, что его костюм еще вполне хорош, а новый он себе справит в будущем [341].

К свадьбе молодожены получили от друзей и знакомых около 200 поздравлений. 30 апреля в семь часов вечера в актовом зале дворца культуры НПКСК состоялась сама церемония свадьбы. На ней присутствовало более ста приглашенных гостей, в том числе многие родственники Пу И, а также близкие друзья и знакомые невесты. На церемонии были также представители от НПКСК, Отдела единого фронта ЦК КПК, от руководителей Пекинских горкома партии (включая Ляо Моша), мэрии, Пекинского ботанического сада и Комитета по изучению исторических материалов.

Пу И тогда своем дневнике записал: «…Мы выбрали этот день для свадебной церемонии именно потому, что это был праздник трудового народа. Мы хотели запомнить этот день, всегда учиться у трудового народа, учиться его таким отличным качествам, как смелость, трудолюбие, простота и прямодушие. Учиться его пролетарской идеологии. … После десяти лет перевоспитания, сегодня я превратился в славного трудящегося человека, живущего своим трудом. Я являюсь садоводом, работником по изучению истории и культуры, Моя жена является медицинским работником, уважающем меня. Мы – простые труженники, которые в праздник труда создали семью трудящихся. Это действительно счастье, к которому я стремился. И сейчас это счастье перед моими глазами. Его дали мне партия и народ, его дал мне председатель Мао.

Тогда, во время свадьбы перед гостями я от имени нас двоих поклялся, что мы обязательно будем воодушевлять друг друга, в любое время преодолевать ошибки и недостатки, на любом трудовом посту всегда будем преданными Родине и народу, и все свои скромные силы отдадим нашей славной партии!» [342].

Скоро новость о женитьбе Пу И разнеслась по стране, она стала известна и за рубежом. Однажды с визитом в семью Пу И приехал английский корреспондент ежемесячного журнала “Atlantic Ocean”. Он сказал, что ему очень хотелось бы узнать об отце Ли, его профессии. Ли ответила, что его отец был работником банка, но он уже давно умер. Корреспондент затем задал вопрос Пу И: «Как мог человек, бывший императором взять себе в жены женщину с простой специальностью: такое на его родине, в Великобритании совершенно невозможно! С точки зрения западного человека это просто необъяснимо». Пу И ответил, что не следует забывать, что он сейчас является простым гражданином страны, и что он гражданин Китая – это уже наполняет его гордостью. Затем последовал вопрос – каждый ли день его супруга ходит на работу? – «Да, она работник больницы, простая медсестра» – последовал ответ [343].

Друзья Ли Шусянь часто интересовались ее домашней жизнью с бывшим императором, ведь это было так необычно и интересно. Она однажды рассказывала своим подругам: «Скажу я вам, и не боюсь, что вы будете смеяться, Пу И такой человек, кажется как будто он никогда не отходит от меня. Я всякий раз, когда выхожу на улицу, он тащится за мной, не было такого случая, чтобы он меня не сопровождал. Дома он также все время вертится вокруг меня. Даже тогда, когда я мою лицо, он стоит рядом и смотрит когда я закончу. Я на кухне готовлю еду, он следует за мной спереди либо сзади, как хвостик вертится туда сюда».

Пу И всегда ходил к больнице встречать свою жену после смены. Если она задерживалась, он педантично ждал, когда она освободиться со смены. Часто он ждал ее до 11-12 часов ночи. Если ее очень долго не было, он приносил ей вещи либо что-то съестное. Когда начальство больницы узнало об этом, то приняло решение освободить товарищ Ли от ночных смен. Жена рассердилась на Пу И. «Ты зачем все время ходишь за мной: Боишься, что я убегу!», – как-то заявила она. – «Раньше я не знал, что такое любовь, только лишь встретив тебя, я понял, что среди людей существует такая сладкая вещь» [344], ответил он на ее реплику.


«Я нашла Пу И довольно честным человеком, – рассказывала Ли Шусянь в апреле 1995 года, – человеком который безнадежно нуждался в моей любви и был готов дать мне столько любви, сколько мог». Она рассказывала, что когда они заболевала, он очень опасался, что она могла умереть, и просиживал целые ночи напролет у ее кровати, пока она не выздоравливала.

Когда жена болела, он вел маленький дневник, где отмечал все изменения происходившие с ней, записывал в нем какое лекарство она принимает, какова температура. За ночь он вставал несколько раз, готовил ей лекарство, мерил температуру, приносил кипяченую воду. Днем она любила сидеть перед окном и спокойно наблюдать, что делается на улице. Он, опасаясь, что она может простудиться от сквозняка, тихонечко прикрывал окно, либо опускал штору.

Эта внимательность Пу И глубоко трогала супругу. Когда Пу И тяжело заболел и его прооперировали, отняли левую почку, затем встал вопрос и о правой, она по собственной инициативе предложила пересадить ему ее собственную почку [345].

Вдова вспоминала, что ее супруг был совершенно не приспособлен к домашним делам. Из-за этого у них иногда возникали стычки.

Так, в первый месяц после женитьбы Пу И решил, что в связи с тем, что он по время свадебной церемонии купил только минимум вещей, так как их оплачивало государство, докупить то, что не было куплено тогда. Получив зарплату, он, не советуясь с женой, пошел в универмаг и купил кучу вещей: одеколон, масло для волос, туалетное мыло, зубную пасту, полотенца, нижнее белье, что в то время считалось почти «предметами роскоши». Когда он с этими вещами пришел домой и радостный развернул и показал свои покупки жене, неожиданно для него супруга очень рассердилась. «А твоя зарплата? – спросила недовольно жена. Он, как нашкодивший маленький ребенок, показал ей пустой кошелек. – «Как ты можешь так попросту тратить деньги? Это никуда не годится. Разве эти красивые, но бесполезные вещи можно есть? Мы живем только на зарплату. Если сразу же попусту истратить зарплату, то, на что мы должны жить дальне?» [346]. Вечером, немного успокоившись Ли усадила супруга и стала растолковывать ему как складывается семейный бюджет. Опечаленный супруг, наконец, понял, что он совершил серьезную ошибку, он дал супруге слово, что больше не будет зря тратить деньги. Он сказал, что за бюджет семьи теперь будет отвечать жена, и все полученные деньги он будет отдавать ей на ведение хозяйства.

Он не мог сам даже постирать свои носовые платки. Однажды, когда она не выдержав его беспомощности и неуклюжести, вскипела и заявила, что разведется с ним, Пу И услышав это упал перед ней на колени и со слезами на глазах просил ее простить его. «Я никогда не забуду, что он сказал мне: «Я не смогу существовать в этом мире без тебя, ты являешься моей женой. Если ты уйдешь, и я умру».

После свадьбы они жили в маленьком одноэтажном домике во дворе НПКСК. Хотя там было и не очень просторно, но они были довольны, считая и это гнездышко можно со временем сделать теплым и уютным, где им будет радостно жить. Однако в связи с интересом, проявляемым к Пу И и его семейной жизни китайскими и зарубежными корреспондентами и гостями, руководство обсудив этот вопрос, решило предоставить ему квартиру побольше. И вот в июне 1963 года он переезжает жить в другое место: в западный район Пекина (Сичен цюй дунгуань иньсы). В новом месте у него было полностью новое жилье, состоящее из двух спален, двух гостиных, одной столовой комнаты, ванной и уборной, кухни и кладовой. Он даже несколько раз говорил руководству, что для обычного гражданина – простого смертного не надо такой большой площади.

У Пу И осталась любовь к чтению книг, однако интересных книг в то время было ни так много. Он заново перечитывал один из замечательных памятников китайской литературы ХУШ в., роман Цао Сюэциня (1724-1764) «Хунлоумэн » («Сон в красном тереме»). Роман был очень популярен как до основания КНР, так и после. Об этом говорят и крылатые слова, бытующие в китайском языке: «Грош цена всем толкам о поэзии и классике, если не касаешься „Сна в красном тереме“».

В романе на фоне экономического упадка и духовного вырождения феодальной аристократии была показана судьба трех поколений китайской аристократической семьи, от ее возвышения до трагического финала. Автор романа сумел на фоне жизни китайского общества ХУШ в. создать замечательные образы, отличающиеся тонкостью психологического анализа, глубиной и меткостью характеристик.

Пу И иногда зачитывался до глубокой ночи. Его интерес к роману был вызван также и тем, что в то время когда он сидел в китайской тюрьме, в КНР развернулась идеологическая кампания вокруг романа «Сон в красном тереме», отзвуки которой проникали за тюремные решетки. Два молодых литературоведа, Ли Сифань и Лань Лин, в 1954 г. опубликовали в провинциальном научном журнале статью с критикой посвященных роману работ известного ученого старой школы Юй Пинбо. Непосредственным объектом критики была публикация в 1954 г. статьи «Коротко о «Сне в красном тереме» в журнале «Синь цзяньшэ» № 3, но досталось и главной работе Юй Пинбо – книге «Исследование «Сна в красном тереме»», опубликованной еще в 1923 г. и переизданной без концептуальных изменений в 1952 г. Молодые критики, явно не без подсказки сверху, объявили эти работы методологически порочными, написанными с позиций буржуазного идеализма. Они упрекали Юй Пинбо в отрыве литературного анализа от социального и исторического фона; в том, что он, увлекшись фактологическими изысканиями, за деталями и незначащими мелочами не увидел большого общественного значения романа.

Эта статья «привлекла внимание» Мао Цзэдуна. И он 15 октября 1954 г. написал специальное закрытое «Письмо по поводу исследования романа «Сон в красном тереме» в адрес членов Политбюро ЦК КПК и других заинтересованных товарищей. «Прилагаю к письму две статьи, критикующие Юй Пинбо, прошу с ними ознакомиться, – писал Мао Цзэдун.– За последние 30 с лишним лет впервые серьезно открывается огонь (Мао Цзэдун очень любил термин «открывать огонь», и неоднократно в истории КНР сам его «открывал», вспомните хотя бы его первую в «культурной революции» августовскую «дацзыбао» 1966 г. «Открыть огонь по штабам», которая стала сигналом к погромам в этой кампании – В.У.) по ошибочным воззрениям так называемого авторитета в области исследования романа «Сон в красном тереме». Авторы – два члена Союза молодежи. Сначала они запросили журнал «Вэньи бао», можно ли критиковать Юй Пинбо. Запрос был оставлен без внимания. Им ничего не оставалось, как написать письмо своему преподавателю в родной вуз – Шанхайский университет. Там их поддержали, а печатный орган университета – «Вэньшичжэ» – опубликовал их статью с критикой «Заметок о романе «Сон в красном тереме»». Вопрос опять вернулся в Пекин. Некоторые предложили перепечатать эту статью в газете «Жэньминь жибао», чтобы вызвать дискуссию и развернуть критику. Но их предложение под разными предлогами (главный из которых, – это-де «статья маленьких людей», «партийный орган – не место для свободной полемики») было отвергнуто некими людьми и не смогло осуществиться. Дело кончилось тем, что пошли на компромисс и разрешили перепечатать эту статью в журнале «Вэньи бао». После этого газета «Гуанмин жибао» в рубрике «Литературное наследие» опубликовала еще одну статью этих двух юношей, критикующую написанные Юй Пинбо «Исследования романа Сон в красном тереме»» [347]..

Далее в письме он обрушился на «большие фигуры» в идеологическом руководстве, которые-де не только зажимали «маленьких людей», критикующих буржуазные концепции, но и «образовали единый фронт с буржуазным идеализмом… с готовностью стали пленниками буржуазии» В том же «Письме» было как бы вскользь сказано и о необходимости борьбы с «буржуазным идеализмом группировки Ху Ши [348], которая в течение 30 с лишним лет отравляла молодежь, занимающуюся классической литературой». Итак, как признается сегодня в «Краткой истории КПК», «Мао Цзэдун возглавил очередную кампанию широкой критики, направленной против буржуазного идеализма, представленного Ху Ши и его сторонниками» [349].

Через неделю после письма Мао Цзэдуна 23 октября 1954 г. «Жэньминь жибао» в большой статье поддержала критику Юй Пинбо и позиции «Вэньи бао», а на следующий день Отделение классической литературы Союза писателей КНР организовало в Пекине дискуссию о понимании романа профессора Юй Пинбо.

Через неделю после письма Мао Цзэдуна 23 октября 1954 г. «Жэньминь жибао» в большой статье поддержала критику Юй Пинбо и позиции «Вэньи бао», а на следующий день Отделение классической литературы Союза писателей КНР организовало в Пекине дискуссию о понимании романа профессора Юй Пинбо. Последний был обвинен в идеализме, непатриотическом отношении к национальному культурному наследию, приверженности идеям Ху Ши.

Руководителям фронта культуры – Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства и Союзу китайских писателей пришлось вплотную заняться «делом» Юй Пинбо. Этому разбирательству было посвящено восемь совместных заседаний президиумов упомянутых творческих союзов; в кампанию критики активно включилась центральная и местная печать. На совместном заседании президиума Китайской академии наук и Союза китайских писателей в декабре 1954 г. с докладом «Мы должны бороться» выступил заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК КПК Чжоу Ян.

В результате подобающей и глубокой «самокритики» руководства («больших людей» по выражению Мао Цзэдуна) основным виновником всего случившегося представили редакцию «Вэньи бао». Было принято решение о ее реорганизации, с поста главного редактора был удален Фэн Сюэфэн – старый член КПК, соратник известного китайского писателя Лу Синя. Итогом же критики взглядов Юй Пинбо было то, что его объявили последователем бежавшего на Тайвань буржуазного ученого Ху Ши, концепции и научную деятельность которого и надлежало впредь сделать главной мишенью полемики.

Уже в декабре 1954 г. была реорганизована редколлегия журнала «Вэньи бао», который якобы не сумел по достоинству оценить статью Ли Сифэна и Лань Лина.

Начавшаяся в декабре 1954 г. кампании критики взглядов Ху Ши продолжалась на протяжении всего следующего года. За год была исписана гора бумаги, опубликовано море статей (восемь томов только «Избранных материалов» по критике Ху Ши [350] – лишь небольшая часть опубликованного), посвященных критике Ху Ши.


Пу И любил есть мучное. Часто он просил жену приготовить ему лепешки из кукурузной муки, любил он и кекс, сделанный из кукурузной и пшеничной муки. Некоторые гости подшучивали над ним, говоря, что император не может любить изделия из кукурузной муки, которые ест простой народ. Он отвечал, что да, раньше даже никогда не видел кукурузной муки, но это ничего не значит, так как изделия из этой муки самые полезные.

Пу И стал заниматься традиционной китайской гимнастикой – тайцзицюань. Каждое утро, встав с кровати, он шел во двор и делал гимнастические упражнения. Вечером после ужина он тащил жену на улицу, они гуляли один-два часа.

После того, как Пу И была сделана операция, в дом стали брать домработниц. Независимо от того, как долго они работали в его доме, к ним всегда было очень уважительное отношение. В обычное время они ели вместе с хозяевами за одним столом, когда Пу И получал от своего ведомства билеты в театр или кино, он делился ими с домработницей. Если у домработницы возникали какие-то трудности, он старался ей помочь. Однажды к нему обратилась его бывшая домработница со слезами на глазах: у нее не было денег, чтобы заплатить за учебу дочки (в КНР учеба как в начальной, так и средней школе в те годы была платной). Он поехал в школу и внес плату за учебу дочки. Он оплачивал ее учебу в течение целых трех лет [351].

Но их брак был недолгим, они вместе прожили всего чуть более пяти лет.

23. Болезнь и смерть последнего императора

В 1966 году началась развязанная Мао Цзэдуном так называемая «великая пролетарская культурная революция».

Внутрипартийная борьба между Мао Цзэдуном, группой его сторонников, с одной стороны, и так называемой «оппозицией», с другой, обострилась с новой силой уже с сентябре 1965 г. Она развертывалась в верхних эшелонах руководства КПК и внешне проявлялась в ставшей в КНР уже «традиционной» форме «кампаний по проработке» представителей интеллигенции. Началась она с кампании «критики У Ханя», сотрудника Пекинского горкома КПК, заместителя мера столицы, писателя и драматурга.

По свидетельству «Жэньминь жибао», Мао Цзэдун поставил вопрос о критике У Ханя в сентябре-октябре 1965 г. на заседании Постоянного Комитета Политбюро ЦК КПК с участием представителей всех региональных бюро ЦК КПК. Мао Цзэдун заявил на этом заседании, что «соль драмы» У Ханя «Разжалование Хай Жуя» – защита осужденной на Лушаньском пленуме 1959 г. «группы», возглавляемой министром обороны КНР Пэн Дэхуаем, поскольку автор в аллегорической форме пытался изобразить Мао Цзэдуна императором Цзя Цином, а Пэн Дэхуая – Хай Жуем. Мао Цзэдун потребовал придать кампании с самого начала острополитический характер, предлагая рассматривать У Ханя в качестве защитника осужденной в 1959 г. «группы» Пэн Дэхуая.

Итак, сигналом к началу «культурной революции» должна была послужить статья с критикой члена столичного горкома и мера Пекина, историка У Ханя «О новой редакции исторической драмы «Разжалование Хай Жуя». Подготовка данной статьи имела свою длительную предысторию.

Известный историк У Хань в ответ на призывы Мао Цзэдуна перенимать бесстрашный дух Хай Жуя, прозвучавшие в апреле 1959 г. на 7-ом пленуме ЦК КПК 8-го созыва, по предложению секретаря Мао Цзэдуна Ху Цяому написал и в июне 1959 г. опубликовал статью «Хай Жуй ругает императора», а 21 сентября он уже опубликовал статью «О Хай Жуе».

Затем он по предложению главного режиссера Пекинской театральной труппы пекинской оперы написал пьесу «Хай Жуй», в постановке театра пекинской музыкальной драмы Шанхая постановка называлась «Хай Жуй представляет доклад», в дальнейшем по совету друзей переименованная в «Разжалование Хай Жуя». Пьеса была опубликована в первом номере журнала «Бэйцзин вэньи» за 1961 г. Сюжет пьесы составляла история о том, как славящийся прямотой и справедливостью минский чиновник Хай Жуй, видя бедственное положение народа и бесчинства властей, отправляется в столицу, надеясь найти там справедливость. Однако он убеждается, что в столице народу живется плохо, а столичные чиновники еще бездушнее, чем на местах. Им нет дела до народа, они пекутся только о том, чтобы сохранить свои посты и блага. Не надеясь на их помощь, он решает представить доклад императору, изложив в нем правду о бедствиях страны и об их причинах. Отдавая себе отчет в том, что, подав доклад с критикой императора, он обретает себя на гибель, Хай Жуй заранее покупает себе гроб.

Герой пьесы, обращаясь к императору, в частности, говорил: «Раньше ты еще делал кое-что хорошее, а что ты делаешь теперь? Исправь ошибки, дай народу жить в счастье. Слишком много ошибок ты совершил, а сам считаешь, что во всем прав, и потому отвергаешь критику».

Итак, в пьесе речь шла об историческом персонаже времен Минской династии, ратовавшем о «возвращении земли крестьянам» и «исправлении судебных ошибок».

Однако уже в 1962 г., вышедшая после болезни на политическую арену жена Мао Цзэдуна Цзян Цин, посмотрев 6 июля пьесу, считала, что у этой пьесы есть «проблемы». Уже где-то через месяц с небольшим она нашла двух заместителей отдела пропаганды ЦК КПК и двух заместителей министра культуры и заявила им, что необходимо начать критику пьесы, так как демонстрируемые в кино и на театральной сцене произведения являются «в большей своей части буржуазными и феодальными». Однако она не встретила «понимания» с их стороны, и тогда решила сама организовать критическую статью. Она была недовольна положительным рецензиям и статьям на пьесу «Разжалование Хай Жуя», опубликованным в прессе в 1963 г. При встрече с Кан Шэном, Цзян Цин высказала ему свои взгляды. Тот, выслушав ее, сказал, что с этим надо подождать, сейчас не время говорить о каком-то Хай Жуе, когда народ голодает, к этому можно будет вернуться через определенное время. И они вернулись к этой теме уже в 1964 г.

В 1964 г. на пекинском «смотре» Цзян Цин иносказательно критиковала пьесу Хай Жуя. Во второй половине 1964 г. она видимо с санкции Мао Цзэдуна попыталась уговорить взяться за перо и раскритиковать пьесу известного литературного критика Ли Сифаня, зная, что он в 1954 г. поддержал ее и подверг в прессе критике «теорию маленького героя», однако на этот раз он отказался с ней сотрудничать.

В это время китайский Берия Кан Шэн имел специальную беседу с Мао Цзэдуном, напомнив последнему о его словах об использовании художественной литературы в целях антипартийной деятельности. Далее Кан Шэн сказал, что эта оценка относится и к некоторым пьесам, назвав в качестве примера «Разжалование Хай Жуя». Подчеркнув, что он думал над этим вопросом 2-3 года и пришел к следующему выводу – эта пьеса имеет отношение к Лушаньскому совещанию 1959 г., она пронизана одной идеей – реабилитировать и приукрасить Пэн Дэхуая. «Мы критиковали Пэн Дэхуая,– заявил он,– они приукрашивают Пэн Дэхуая. Разве это не оппозиционные действия?». Очевидно, эти слова запали глубоко в душу Мао Цзэдуну, и он стал продумывать план действий.

«Я,– вспоминал Мао Цзэдун весной 1967 г.,– предложил тов. Цзян Цин организовать статью с критикой пьесы «Разжалование Хай Жуя».

Кампания осуждения У Ханя готовилась не в Пекине, а в Шанхае, куда и выехала супруга Мао. Там она немедленно связалась с 1-ым секретарем Шанхайского горкома КПК Кэ Цинши, попросив его найти ей достойного человека для написания критической статьи. Ей были предложены кандидатуры заведующего отделом пропаганды и кандидата в члены секретариата Шанхайского горкома КПК Чжан Чуньцяо и главного редактора газеты местного горкома партии «Цззефан жибао», публициста Яо Вэньюаня, проявившего себя уже в период борьбы с «правыми» в 1957 г. Цзян Цин осталась довольна предложенными кандидатурами и вскоре началась подготовка критической статьи. Яо Вэньюань даже попросил отпуск, не оглашая для каких целей. Цзян Цин не хотела, чтобы об их деятельности узнал Чжоу Эньлай. Подготовкой разгромной статьи против У Ханя, длившейся 8 месяцев, начиная с февраля 1965 г., руководил лично Мао Цзэдун. Он же санкционировал ее публикацию. Роль связного между ним и Шанхайской группой выполняла в то время Цзян Цин, трижды выезжавшая с этой целью в Шанхай. Подготовка велась в духе лучших детективных романов. Около десяти вариантов рукописи статьи отправлялись из Шанхая в Пекин на самолете в магнитофонной кассете звукозаписи музыкальной драмы «Взятие хитростью горы Вэйху». Как утверждает историк КНР Цун Цзинь, о подготовке статьи не знали ни Чжоу Эньлай, ни Дэн Сяопин, ни Лю Шаоци, ни Чэнь Юнь и Чжу Дэ, не знал о ней и Пэн Чжэнь.

Каждый вариант тщательно обсуждался в узком кругу доверенных лиц. К концу сентября 1965 г., когда статья была в основном готова и Мао Цзэдун просмотрел ее трижды, он поднял вопрос о необходимости критики У Ханя на заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК с участием членов всех региональных бюро ЦК КПК. Причем он предлагал это делать под лозунгом «необходимости критики реакционной буржуазной идеологии». На совещании он прямо спросил Пэн Чжэня: «Можно ли критиковать У Ханя?»– На что получил ответ, что «У Ханя по некоторым вопросам критиковать можно».

Мао Цзэдун последний раз прочитал окончательный вариант статьи и хотя он считал, что в ней еще не все сказано, она «не бьет по стратегическому пункту», однако в той обстановке уже не было способов поднять ее уровень выше, следовало спешить, он дал согласие на ее публикацию без информирования об этом членов Политбюро ЦК КПК.

Итак, 10 ноября 1965 г. в шанхайской газете «Вэньхуй бао» появляется статья Яо Вэньюаня «О новой редакции исторической драмы «Разжалование Хай Жуя»

Дальнейшее развитие событий показало, что за кампанией «критики У Ханя» и «работой в области литературы и искусства» стоял значительно более широкий замысел группы Мао Цзэдуна – массированный поход против руководящих органов партии, в первую очередь ее идеологических учреждений, где, как он считал, засела оппозиция.

Не случайно Мао уже в марте 1966 г. дает указание «взять под контроль» столичные газеты, «отобрать» у Ляо Мроша и У Ханя теоретический журнал Пекинского горкома КПК «Цяньсянь» [352].

8 мая жена Мао Цзэдуна Цзян Цин под псевдонимом Гао Цзюй в «Цзефанцзюнь бао» опубликовала статью «Откроем огонь по антипартийной антисоциалистической черной линии», где острие критики было направлено против бывшего главного редактора партийной газеты «Жэньминь жибао» Дэн То, мера Пекина У Ханя, заведующего единым фронтом столичного горкома Ляо Моша, а также таких изданий как столичных «Бэйцзин жибао» и «Цяньсянь». Статья требовала «открыть огонь» по «черной линии» и «довести до конца великую культурную революцию». В тот же день появилась аналогичная статья заместителя главного редактора «Хунци» Гуань Фэна под псевдонимом Хэ Мин в «Гуанмин жибао». Хотя по размерам эти статьи были небольшими, но они производили значительный эффект. Мао Цзэдун положительно оценив последнюю статью, заявил: «Статью Хэ Мина я смотрел, мне понравилась». 9 мая первую статью перепечатала «Жэньминь жибао».

10 мая вступили в бой шанхайские газеты «Цзефан жибао» и «Вэньхуй бао», опубликовав статью Яо Вэньюаня «О селе трех» или реакционная суть «Вечерних бесед у горы Яньшань» И «Записок из «Села трех семей», на следующий день перепечатанную в «Хунци» и во всех газетах страны. В статье говорилось, что автором материалов, опубликованных в «Бэйцзин ваньбао» под рубрикой «Вечерних бесед», является Дэн То, а авторство «Записок из «Села трех семей» принадлежит «черному притону» – Дэн То, Ляо Моша и У Ханю.

О чем же здесь шла речь.

С марта 1961 г. по октябрь 1962 г. в «Бэцзин ваньбао» под рубрикой «Вечерние беседы у горы Яньшань» одна за другой стали появляться острые публицистические заметки второго секретаря Пекинского горкома КПК, бывшего главного редактора «Жэньминь жибао», известного журналиста и историка Дэн То, в которых он привлекал внимание членов КПК и широких кругов общественности к опасным тенденциям, получившим распространение в стране. В иносказательной форме, однако совершенно недвусмысленно, он высмеивал установки того времени, ведущие к примитивизации образования («Привет цзацзя»), разоблачал расточительство в подходе к использованию рабочей силы («Учение о бережном отношении к рабочей силе»), необоснованные репрессии на основе «искусственно раздутых и сфабрикованных дел» («Дело Чэнь Цзяна и Ван Гэна»). Вскрывая насаждавшийся в стране антисоветизм, он призывал сохранять сплоченность с Советским Союзом, «радоваться, когда друг сильнее тебя» («Законы дружбы и гостеприимства»), подчеркивая, что «кто высоко мнит о себе и после первых успехов отталкивает от себя учителя, тот ничему не научился» («От 3 до 10000»).

С аналогичных позиций с октября 1961 г. в ежемесячнике Пекинского горкома КПК «Цяньсянь» под рубрикой «Записки из Села трех» вместе с Дэн То стали выступать У Хань и бывший заведующий отделом единого фронта столичного горкома партии Ляо Моша (под общим псевдонимом У Наньсин). В их публикациях острой критике и сатирическому осмеянию подвергались проявления культа личности Мао Цзэдуна: его «теоретические» постулаты типа «Ветер с Востока одолевает ветер с Запада» характеризовались как «великое пустословие», как неверность обязательствам, предательство дружбе, клеймилась насаждавшаяся враждебность к Советскому Союзу. В одной из своих статей, опубликованных в этом же журнале на историческую тему, У Хань обратился к судьбе «разжалованного по ложному доносу» Юй Цяня, делая акцент на том, что даже в условиях императорского Китая он был в итоге «реабилитирован», назначен главой военной палаты», а его «политические противники потерпели поражение».

В статье «Поговорим о скромности» У Хань подверг критике «самодовольство» некоторых партийных работников, заявляя, что оно вредит работе. Он призывал «постоянно выявлять имеющиеся ошибки и недостатки, учиться на них и овладевать новыми знаниями и навыками». Последняя статья из рубрики «Записки из Села трех» была озаглавлена «Несмотря на встречающиеся трудности, идти вперед», само название свидетельствовало о трудностях, с которыми встречались авторы рубрики, и об их желании несмотря на эти трудности «идти вперед».

В статье Яо Вэньюаня Пекинский горком КПК обвинялся в том, что он превратил журнал «Цяньсянь», газеты «Бэйцзин жибао» и «Бэйцзин ваньбао» в «орудие оппозиции партии и социализму», что они «целенаправлено, планово и организовано вели антисоциалистическое контрнаступление». В статье бросался призыв «вырвать с конем «Село трех», а также очиститься от их «последователей» в «прессе, культуре, образовании и научных кругах».

На следующий день 11 мая в «Хунци» вместе со статьей Яо Вэньюаня была опубликована статья Ци Бэньюя «О буржуазной платформе журнала «Цяньсянь» и газеты «Бэйцзин жибао», в которой говорилось, что они долгое время служили орудием в руках Дэн То, У Ханя и Ляо Моша для «бешеного наступления на партию». И наконец, 14 мая «Жэньминь жибао» выступила со статьей Линь Цзе «Разоблачить антипартийное, антисоциалистическое обличье Дэн То», поставив все точки над «i».

Пу И внимательно следил за разворачивающимися событиями. Так как он был хорошо знаком с критикуемыми, Ляо Моша был у него на свадьбе в 1962 году, а с двумя остальными он неоднократно встречался, произносил тосты и фотографировался на различных встречах и банкетах. Он не мог понять, как эти коммунисты, такие уважаемые в Китае люди вдруг стали «антипартийными элементами», выступающими «против социализма», против партии и что особенного непонятно «против самого Мао Цзэдуна».

Неожиданно на политической арене Китая появилось несколько десятков миллионов хунвэйбинов – красных охранников и цзаофаней-бунтарей, молодых людей в возрасте от 8-9 до 25 лет, малограмотных юнцов, которые должны были осуществлять «культурную революцию» в качестве штурмовых отрядов под руководством «великого кормчего» Мао Цзэдуна.

Его жена вспоминала, что когда появились хунвэйбины, то вскоре пришла новость, что они начали борьбу с Ляо Моша, Пу И очень расстроился за почтенного Ляо и захотел посмотреть что же происходит на самом деле. Тогда супруга проводила мужа на так называемый «митинг борьбы» с Ляо Моша. То, что он увидел – его потрясло. На шее Ляо Моша была повешена большая деревянная квадратная доска размером около 60 см. На ней было размашистыми иероглифами написано, что это «черный бандит», «антипартийный элемент Ляо Моша». Несколько учащихся с повязкой «хунвэйбин», размахивая руками, выкрикивали какие то лозунги, другие с силой наклонили голову Ляо Моша к земле, эта поза у них называлась «реактивный самолет». Пу И не мог больше этого выдержать, он резко развернулся и ушел.

В те дни он уже не осмеливался, да и не желал выходить за ворота своего дома. Так как, куда бы он не пошел, он везде слышал голос ревущей толпы «Долой Пэн Чжэня! (первого секретаря Пекинского горкома партии, члена политбюро ЦК КПК) Долой Ляо Моша! Долой…, Долой…! Зажарим того-то!». Многие фамилии руководителей, которые доносились до его уха из горла рычащей и разъяренной толпы, он хорошо знал, раньше ему доводилось с ними встречаться. На улице он неожиданно встречал машины, в кузове которой находился хорошо ему знакомый тот или иной руководитель с завязанными руками, поникшей головой, на которую был надет шутовской колпак с написанными на нем ругательными иероглифами, окруженный молодыми «бунтарями», что-то кричащими и размахивающими руками. Все это на него производило удручающее впечатление.

Во время Х1 пленума ЦК КПК в августе 1966 года, который проходил в Пекине секретно, 8 августа было передано по центральному радио а затем и опубликовано «Постановление Центрального Комитета КПК о Великой пролетарской культурной революции» (так называемые «16 пунктов»), единственный документ обнародованный открыто из принятых пленумом. В нем, обосновывая развязывание новой политической кампании под названием «культурная революция», говорилось: «Хотя буржуазия уже свергнута, она тем не менее пытается с помощью эксплуататорской старой идеологии, старой культуры, старых нравов и старых обычаев разложить массы, завоевать сердца людей, усиленно стремится к своей цели – осуществлению реставрации. В противовес буржуазии пролетариат на любой ее вызов в области идеологии должен отвечать сокрушительным ударом и с помощью пролетарской новой идеологии, новой культуры, новых нравов и новых обычаев изменить духовный облик всего общества» [353]. И далее излагались дальнейшие цели кампании: «Ныне мы ставим себе целью, – говорилось в документе, – разгромить облеченных властью лиц, идущих по капиталистическому пути, раскритиковать буржуазные реакционные „авторитеты“ в науке, раскритиковать идеологию буржуазии и всех других эксплуататорских классов, преобразовать просвещение, преобразовать литературу и искусство, преобразовать все области надстройки, не соответствующие экономическому базису социализма, с тем, чтобы способствовать укреплению и развитию социалистического строя» [354].

В партийной документе оправдывались и поощрялись действия хунвэйбинов (хотя сам термин «хунвэйбин» еще отсутствовал в документе) на политической арене. «Отважным застрельщиком выступает большой отряд неизвестных дотоле революционных юношей, девушек и подростков. Они напористы и умны», – утверждалось в «16 пунктах» [355].

В Китае сначала в рамках новой по масштабам и размаху невиданной ранее политической кампании началась борьба «со старыми обычаями, привычками, традициями и культурой», а затем начались погромы. Громили «ревизионистов» внешних и внутренних, «шпионов» и «спецагентов», якобы имевших связи с заграницей, «контрреволюционных и правых элементов».

Хотя первые хунвэйбиновские отряды появились в конце мая 1966 года, однако в КНР днем их рождения считалось 18 августа 1966 года. Именно в тот день Мао Цзэдун и его ближайшее окружение устроили хунвэйбиновским отрядам прием в форме массового митинга на центральной площади Тяньаньмэнь. Митинг проходил под председательством главы Группы по делам культурной революции, специально сформированной в мае 1966 года. В выступлениях на митинге министра обороны Линь Бяо и премьера Чжоу Эньлая неоднократно подчеркивалась мысль, что Мао Цзэдун одобряет создание новых организаций. Оба оратора призвали участников митинга «сметать всю и всяческую нечисть» в китайском обществе, подчеркивая активную роль Мао Цзэдуна в «культурной революции» и называя его «верховным главнокомандующим» и «полководцем» кампании. Кульминационным моментом этого митинга явилось вручение «революционными учащимися» Мао Цзэдуну, Линь Бяо и другим партийным руководителям повязок с иероглифом «хунвэйбин» (красный охранник). Мао Цзэдун, как в прошлом император Китая, благосклонно принимая эту повязку, произнес единственную за весь митинг фразу: «Я решительно поддерживаю вас». Этим он хотел еще раз показать, что лично узаконил организацию хунвэйбинов, санкционировал все действия этих военизированных ударных отрядов фанатичной молодежи, специально предназначенной для осуществления массового политического террора в китайском обществе.

Данный митинг широко транслировался по центральному радио и телевидению. Пу И, внимательно прослушав основной документ Х1 пленума ЦК КПК 8-го созыва и посмотрев многомиллионный митинг, устроенный на площади Тяньаньмэнь в присутствии Мао Цзэдуна, отлично понимал, что наступают «окаянные дни» в жизни страны и в лично его жизни. Следовало ожидать плохих вестей.

Появились дацзыбао хунвэйбинов и цзаофаней (бунтарей) с требованием уменьшить зарплату членам Народного Политического Консультативного совета Китая (НПКСК) первого разряда (а Пу И как раз в это время был ее членом) на 50% – 30%. Пу И прикинул, что это значит он будет вынужден получать всего около 100 юаней, и на эти деньги будет очень трудно прокормиться двум слабым и больным людям. Он открыто высказал свое мнение, что им нужно для существования хотя бы 150 юаней, однако, вскоре испугавшись, что его могут обвинить в каких то «особых привилегиях», снизил запрашиваемую сумму до 120 юаней [356].

В эти дни хунвэйбины по указке сверху стали «ниспровергать» старые привычки, обычаи, идеологию и культуру («четыре старых») и устанавливать новые («четыре новых»). Красные охранники и «бунтари» выступили с требованием уничтожения старых феодальных и буржуазных пережитков, выражавшихся в том, что в столице КНР, центре пролетарской революции, продолжают оставаться на улицах «всякие дурно пахнущие названия, данные империалистами, феодалами и капиталистами». Они начали переименовывать названия, так хорошо знакомые Пу И по его прошлой жизни, центральных улиц столицы, магазинов, больниц, кинотеатров, ресторанов, парикмахерских, ателье, аптек и других заведений.

Примеру хунвэйбинов столицы сразу же последовали красные охранники других городов страны, представители которых присутствовали на том знаменательном митинге в Пекине 18 августа 1966 г. Так, в городе Гуанчжоу, который находится недалеко от Гонконга, хунвэйбины переименовали двадцать четыре улицы и три переулка города, семь кинотеатров, шесть театров, а также парки, гостиницы, магазины, заводы и фабрики. Только по официальным далеко не полным данным, было переименовано более семидесяти учреждений Гуанчжоу. Такие же действия совершали красные охранники в Шанхае, Тяньцзине, Нанкине, Ухане, Чанша, Наньчане, Гуйчжоу, Хэфэе, Цзинани, Харбине, Чанчуне, Хух-Хото, Урумчи, Синъине, Тайюани, Чэнду, Чунцине, Наньнине, Гуйяне, Куньмине и других городах.

Пу И в этот период не мог забыть друзей из отдела единого фронта, которые воспользовавшись большой передовой статьей из журнала «Хунци» о том, что необходимо получить новое воспитание со стороны рабочих, солдат и крестьян, его, чтобы отгородить от наскоков хунвэйбинов, как критикуемую «нечисть» отправили на «воспитание» на завод. Там он спокойно прожил около месяца, и это было последнее спокойное время в его жизни в те «окоянные дни». Как только он вновь вернулся в здание НПКСК появились дацзыбао с требованиями его «трудового перевоспитания», «уменьшения зарплаты» и т.д. Он вновь стал объектом открытой критики и борьбы со стороны многих хунвэйбиновских организаций.. Красные охранники врывались в его дом, разбили каменных львов, стоящих перед входом в его жилище, хотели схватить и унести фотографию, где он сфотографирован вместе в председателем Мао, принуждали Пу И передать государству диван, железную кровать, телефон и письменный стол, которые были в свое время предоставлены ведомством Пу И для создания удобства при приеме иностранных гостей.

В эти «окоянные дни» Пу И решил, что ему безопаснее находиться в официальном здании НПКСК чем дома, утром пораньше он уходил и прятался там. Через несколько дней было объявлено, что НПКСК прекращает заниматься служебными делами, все без исключения лица возвращаются домой для самовоспитания. Позднее он слышал, что данное мероприятие было предпринято премьером Чжоу с целью защиты руководителей демократических партий и беспартийных от наскоков хунвэйбинов. Ему вновь пришлось вернуться и жить дома.

Однажды 15 сентября 1966 года Пу И получил длинное письмо от члена «революционного боевого отряда» города Чанчуня, бывшего сироты, юношей работавшего у него во дворце, затем вступившего в партию, ставшего «передовиком» труда города. В письме-ультиматоме, в частности, говорилось следующее: «Говорю тебе! Я вновь перелистал твои 80 страниц «Первой половины жизни» и настаиваю, чтобы ты мне ответил. В противном случае я призову рабочих, крестьян и солдат всей страны подвергнуть тебя критике, раскритиковать тебя от первой до последней страницы, раскритиковать тебя так, чтобы ты признал, наконец, свои ошибки. Ты должен заявить, что твоя книга – от начала до конца это большая ядовитая трава, а полученный свой гонорар в размере пяти тысячи юаней ты должен немедленно вернуть государству. Я тот, кто не совершает тайных (скрытых) дел, я призываю тебя подготовиться к идеологической перековке» [357]. Пу И после получения письма в тот же день несмотря на сильное недомогание решил ответить на него. Написав длинное размером более 1,5 тыс. иероглифов самокритичное ответное письмо, Пу И сообщил о принятом решении – оставшуюся часть гонорара в размере более 4 тыс. юаней вернуть НПКСК. По словам его жены, после получения первого письма Пу И очень разволновался и испугался, он плохо спал. На второй день в соответствии с предложением, имеющимся в данном письме, свой гонорар от книги он передал в учреждение НПКСК. 16 сентября 1966 года в своем дневнике, который вел Пу И, записал: «Свой гонорар в размене 4 тысяч юаней передал руководителю учреждения НПКСК. Из другой тысячи юаней – шестьсот передал людям в благодарность за оказанную мне помощь и предоставленные материалы, около 400 юаней потратил на лечение Сянь (имеется в виду его жена Ли Шусянь –В.У.). Сейчас оставшиеся 4 тысячи юаней передал в учреждение для возврата государству» [358].

Однако письмо адресату не очень понравилось, через десять дней пришло новое критическое письмо из Чанчуня. Несмотря на то, что Пу И из дома вновь попал в больницу, очередное письмо нашло его и там. Эти письма сводили его с ума, у него было такое впечатление, как будто он ведет сражение на поле боя, они наводили на него большую душевную тоску. После ответа на четвертое письмо, он уже сам был не в состоянии отвечать на следующие письма, и он попросил своего младшего брата Пу Цзе отвечать за него, он также обратился к своим близким друзьям помочь ему, обсудить вопрос – как можно заключить перемирие с этим писакой…

Совершенно очевидно, что давление, которое он при этом испытывал, было огромным, и его духовные силы были крайне истощены.

А тут на него напала еще одна напасть.


14 октября 1966 года вечером несколько приезжих в Пекин для смычки и передачи опыта « культурной революции» хунвэйбинов, которые временно жили в помещении прекратившей занятия в связи с новой политической кампанией начальной школы, недалеко от дома Пу И, от кого-то узнали что здесь живет бывший император Китая. Они решили коллективно его «удостоить своим почтением». Пу И пригласил их в гостиную. Незваные гости, осмотревшись в доме, довольно нагло заявили хозяину: «Ты почему имеешь столько? Ешь белый рис, спишь на мягком диване, ведешь такую жизнь…» [359]. После слов последовали конкретные дела – разбросав все в доме, они заявили, что в дальнейшем всем этим он не имеет права пользоваться. Затем они сразу же издали «приказ» следующего содержания: «Пу И, поднимись наверх дома и разбей каменного льва!». Пу И оказался в довольно затруднительном положении. Ему удалось довольно быстро связался с местными полицейскими, один из них пришел, нашел руководителя хунвэйбинов и проверил – есть ли у них специальный документ «цзешао синь » («разрешительное письмо»), кто им разрешил приехать сюда? После проведения с хунвэйбинами определенной беседы их руководитель вместе со своей группой ретировался [360].

27 октября 1966 г., судя по дневнику Пу И, к нему пришли его сослуживцы по работе посмотреть как он живет. Они ему сказали, что если будут непрошеные гости, чтобы он немедленно звонил в полицию. Один сослуживец Пу И, бывший гоминьдановский чиновник высокого ранга, сказал ему, что некий ответственный товарищ из министерства общественной безопасности сообщил ему, что имеется указание ЦК КПК, не трогать таких людей как мы в «культурной революции», эта директива имеется в министерстве общественной безопасности, в отделении общественной безопасности и в их учреждении. «В противном случае кто бы мог защитить таких людей как мы?» [361]– сказал он на прощанье.

Пытаясь оградить Пу И и ряд других деятелей от хунвэйбиновских наскоков, Чжоу Эньлай, по китайским данным, якобы предложил в виду особенности обстановки в Комитете по изучению исторических материалов НПКСК разрешить им не принимать участие в «культурной революции». Однако это «неучастие» продолжалось недолго, всего половина месяца, вскоре данное решение было отменено уже другими лицами [362].

По мере углубления и развития «культурной революции» обстановка в стране становилась все напряженнее.

В начале января 1967 г. отряды цзаофаней и хунвэйбинов Шанхая, опираясь на поддержку армии, захватили редакции городских газет «Цзефан жибао» и «Вэньхуэй бао» и после недели кровопролитной борьбы и штурма овладели зданиями горкома партии и народного комитета Шанхая. Эта акция была названа январским «захватом власти». Мао Цзэдун лично одобрил действия своих сторонников в Шанхае и призвал всю страну последовать их примеру. «Это – великая революция, утверждал «великий кормчий». – Это великое событие несомненно сыграет огромную стимулирующую роль в развитии движения великой пролетарской культурной революции во всем Восточном Китае, во всех провинциях и городах» [363]. Эти события в Шанхае в истории «культурной революции» получили название «январского шторма».

Один из участников «банды четырех», которых через месяц после смерти Мао Цзэдуна в 1976 г. арестовали и осудили, Чжан Чуньцяо, характеризуя этот период вспоминал: « В то время, когда мы только-только захватили власть, еще вовсе не было придумано таких слов, как «январский шторм». Только потом, с целью отражения контрнаступления буржуазного экономизма и был проведен захват власти. Об этой обстановке мы доложили в ЦК, председатель Мао утвердил эти действия, считая, что захват власти совершенно необходим и правилен. Только тогда и появился термин «захват власти». Он был предложен председателем Мао» [364].

В январе вслед за Шанхаем было объявлено о «захвате власти» в Пекине, в провинциях Шаньси, Гуйчжоу и Хэйлунцзян. В Пекине цзаофани начали атаку на отдел единого фронта ЦК КПК.

В это время неожиданно из Северо-восточного Китая в Пекин приехала его бывшая жена периода Маньчжоу-Го Ли Юйцинь, у которой дома возникли некоторые серьезные проблемы. Вскоре, как только началась «культурная революция» тридцатидевятилетняя Лю Юйцинь, ее семья и родственники подверглись наскокам красных охранников, которые обвинили Лю в том, что она была «женщиной императора». С ней стали вести борьбу, ее сильно презирали и она не могла участвовать в «революционных организациях» для ведения «культурной революции», ее отстранили от должности, начали вести расследование. В такой сложившейся невыносимой обстановке она решила ехать вместе с женой ее старшего брата в Пекин и от Пу И потребовать письменных свидетельств: как конце концов Ли Юйцинь попала в во дворец? Является ли она женщиной императора? Имеет ли какое либо отношение ее родные к родне императора? Однако они приехали не вовремя. Пу И с каждым днем становилось все хуже.

В Пекине эта «гостья» узнала адрес, где проживает император и его ближайшие родственники. Пу И в это время уже тяжело болел и лежал в больнице. Она пришла домой к брату императора Пу Цзе и узнала от него, что Пу И тяжело болен – у него рак печени, который неизлечим. Однако несмотря на такое сообщение она заявила Пу Цзе, что приехала рассчитаться с Пу И, вести с ним борьбу, что его брат будучи императором угнетал ее и он за это ответит, и получить письменные свидетельства. В Пекине она вошла в сговор с хунвэйбинами «Красного третьего штаба» столицы. В 9 часов утра 30 января 1967 г. она вместе со снохой появились в здании больницы, где лежал Пу И. Ворвавшись в палату, она заявила, что является представителем народа Северо-восточного Китая и должна рассчитаться по старым счетам с Пу И.

Она потребовала, чтобы Пу И написал для нее «свидетельские материалы», передав ему заготовленные тезисы из 14 пунктов, после чего покинула палату больного. С помощью брата Пу И постарался ответить на эти пункты, написав длинные свидетельские показания, объемом более 3 тыс. иероглифов. Он сообщил, как Лю попала во дворец, о выдвинутых «двадцати одном» и «шести» запретов для супруги в отношении ее родственников, запретив ей видеться с ними.

Затем вечером 7 февраля 1967 г. она вновь появилась в палате Пу И приведя с собой группу бунтарей. Стоя перед лежащим и мучающимся от страшных болей бывшим императором они устроили «собрание критики». «Мы страстно желаем схватить тебя и вернуть в Северо-восточный Китай, – кричали бунтари, – разбить твою собачью голову!»

В своем дневнике 10 февраля 1967 г. Пу И записал: «За совершенные мной перед народом преступления в истории я был амнистирован председателем Мао и партией и вновь стал человеком. И вдруг сегодня появились лица, которые подстрекая не знающих действительного положения дел людей, хотят от имени народа Северо-востока Китая нападать на меня, сами действуя беззаконно» [365].

Со «свидетельскими материалами» Пу И Лю вернулась домой, однако эти материалы не изменили ее судьбы, хотя деятельность хунвэйбинов по «расследованию» ее дела была прекращена, вскоре она также получила работу.

Волны «культурной революции» накатывались одна за другой. 1 апреля 1967 г., когда Пу И вновь попал в больницу, в «Жэньминь жибао» была опубликована статья члена «Группы по делам культурной революции», историка по образованию, в прошлом референта в канцелярии Мао Цзэдуна Ци Бэньюя «Патриотизм или национальное предательство? (О реакционном кинофильме «Тайные истории Цинского двора»)», перепечатанная всеми крупными газетами.

Фильм этот, снятый в Сянгане еще до создания КНР, повествовал о событиях 1900 г., когда шла борьба между императрицей Цыси, хотевшей в союзе с ихэтуанями воевать против объединенной армии восьми держав, и молодым императором Гуансюем, искавшем путей к соглашению с иностранцами ввиду явной невозможности победы над ними.

Статья была формально посвящена развернувшейся дискуссии 50-х годов, после выхода на экраны художественного фильма «Тайные истории цинского двора» [366], на самом же деле она использовалась как повод для атак на председателя КНР, члена Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, второго по значимости человека в государстве Лю Шаоци, который якобы очень ценил данный фильм, называя его «патриотическим». А Мао Цзэдун же считал этот фильм «предательским». Данная статья спровоцировала новые группы хунвэйбинов и цзаофаней, которые в апреле– июне 1967 г. пытались найти Пу И и вести с ним «критику» и «борьбу». Материалы, опубликованные Ци Бэньюем, подтолкнули китайское агенство новостей на создание документального фильма «Пу И – последний император Китая», в котором также звучали различные угрозы в адрес бывшего императора. Такие действия властей оказывали отрицательное влияние как на больного Пу И, так и на сотрудников больницы, где он лежал. Его палата превратилась в какое то судилище, он стал новой мишенью критики, он вынужден был тайком сбежать из больницы домой.


Он все время чувствовал внешнее давление, напряжение и волнение, был неспокоен, что обостряло его неизлечимую болезнь. Причем такие наскоки на реабилитированного страной, «перевоспитанного» Коммунистической партией Китая императора отрицали и саму политику перевоспитания, которой так бахвалились в прошлом пекинские власти и лично Мао Цзэдун.

По-видимому, всякий диктатор, стремящийся – пусть даже искренне – облагодетельствовать своих подданных, испытывает раздражение и гнев в связи с неподатливостью человеческого материала, с нежеланием людей подчинить свою волю и стремления предначертаниям «верховной воли». И по-видимому, всякий диктатор стремится во что бы то ни стало, вопреки очевидности и здравому смыслу, добиться осуществления своей воли.

В дневнике Пу И мы находим следующую запись: «…Вопросы, поднятые в фильме, раньше самими же не признавались как ядовитые травы. Считалось, что та жизнь, которую я стал вести, превратившись в нового человека, стала возможной благодаря идеям Мао Цзэдуна, благодаря преобразованию мировоззрения, перевоспитанию человека под руководством партии и председателя Мао. Это является блестящим достижением страны по перевоспитанию преступников» [367].


Из дацзыбао, появившихся повсюду стало известно, что сослуживцы Пу И и его руководители также подвергались грубым атакам и шельмованию, заместитель заведующего отделом Сюй Бин после шельмования и критики покончил жизнь самоубийством [368]. Все эти безрадостные новости приводили больного Пу И в крайнее уныние. Действия хунвэйбинов и цзаофаней по всему Китаю по «вытаскиванию на свет предателей» и «борьбе» с ними, требования, предъявляемые к нему, чтобы он вспомнил, написал и передал им списки «всех амнистированных» в 1959-1960 гг., «списки предателей, агентов, шпионов», распространяемые «красными охранниками» и «бунтарями» по стране – все это укорачивало последние месяцы жизни бывшего китайского императора.

Итак, в этой кровавой «мясорубке» под названием «культурная революция», которая продолжалась десять лет до смерти Мао Цзэдуна в 1976 году, погибло несколько десятков миллионов человек. По официальным китайским данным, около 100 млн. человек в той или иной мере пострадали от «культурной революции». Многие сошли с ума, заболели на нервной почве, их количество не поддавалось статистическому учету. В 1967 году в ряде мест дело уже доходило до гражданской войны, Мао Цзэдун вынужден был ввести военный контроль в большинстве районов теряющей рычаги управления страны. Именно 17 октября 1967 г. в два часа тридцать минут утра по пекинскому времени в больнице от рака печени скончался последний китайский император Пу И. «Как я могу забыть ту ужасную ночь? – вспоминала вдова последний день жизни своего супруга. – Когда он приходил в сознание, он собирал все свои оставшиеся силы и просил меня: «Пожалуйста, пожалуйста схорони мой прах рядом с моим приемным отцом, вместе с Юй Лин…»

Однако на второй год «культурной революции» это было сделать просто невозможно. Даже если бы такие похороны состоялись, то они рассматривались бы как «старорежимные», «феодальные», да у вдовы не было такого количества денег, чтобы совершить похоронный обряд по всем правилам. Однако, как утверждала Ли Шусянь, она никогда не забывала о своей ответственности как супруги Пу И.

Пу И заболел в середине мая 1962 года, через две недели после последней женитьбы. Сначала появились небольшие выделения крови в моче – признак рака почек. Как вспоминала его жена позднее, Пу И обнаружив капли крови в моче пошел в народную больницу на обследование, однако там на это не обратили серьезного внимания, только назначив инъекцию витамина К в кровь. Пу И, глубоко уверовав в китайскую медицину, часто обращался к одному врачу из больницы военно-морских сил КНР для амбулаторного лечения. Врач поставил диагноз: «воспаление мочевого пузыря», прописал китайское лекарство, которое надо было принять в три приема и выделения крови прекратятся. К большому сожалению ни западная, ни китайская медицина не смогли на ранней стадии определить, что появились раковые клетки [369].

В 1963 году раковые клетки уже разрослись по всему телу Пу И. В тот год у него часто подскакивала температура, он грипповал, была постоянная слабость в организме. Внешне же он выглядел еще неплохо, настроение было тоже отличным. В 1964 году он дважды путешествовал по стране, у него был хороший аппретит, у него не было бессонницы. В августе он, посетив Северо-запад страны и центральную равнину, вернулся в Пекин. У него вновь появилась кровяные выделения в моче, жена повела Пу И в народную больницу на обследование, врач решил, что у него воспаление предстательной железы (простаты). Вновь ему назначили инъекции витамина К. И вновь врач не смог определить, что у Пу И рак. Количество крови в моче увеличивалось, положение становилось все серьезнее, только тогда в ноябре 1964 г. его положили в больницу. Чжоу Эньлай случайно узнал, что Пу И лежит в больнице. Он потребовал, чтобы Пу И вылечили. В больницу был приглашен для консультаций знаменитый уролог страны, после осмотра больного он сказал, что есть «серьезные проблемы». По инициативе премьера Чжоу Эньлая Пу И перевели в известную больницу «Сехэ». После обследования у него была обнаружена злокачественная опухоль. Ему была сделана операция. Через определенный период времени его выпустили из больницы. Но вскоре кровавые выделения вновь появились в моче Пу И. 25 мая 1965 г. его вновь положили в больницу «Сехэ». В июле ему сделали вторую операцию, а в декабре третью. По поручению Чжоу Эньлая и члена Политбюро ЦК КПК, мера Пекина, первого секретаря Пекинского горкома партии Пэн Чжэня в больнице Пу И посетили заведующий отделом Единого фронта и отвественные работники НПКСК.

Через какой то период времени его выписали из больницы, но в феврале 1966 г. он вновь оказался в этой больнице. В марте к нему пригласили одного из ведущих специалистов по китайской традиционной медицине, который пытался использовать в лечении традиционные методы китайской медицины. Больному стало немного лучше. 29 апреля 1966 г. Пу И вновь был доставлен в больницу. Врачи продолжали бороться за его жизнь. За четыре года с мая 1962 по май 1966 года Пу И четырежды лежал в больнице, ему сделали несколько операций [370]. 15 октября 1967 г. дежурный врач больницы после осмотра больного Пу И заявил его родне, что он больше уже не протянет, только лишь день-два! [371].На следующий день большую часть времени он пролежал в бессознательном состоянии, иногда только слышно было, как он шептал: «премьер Чжоу…, перевоспитание…, гражданин…».

17 октября 1967 г. в 2 часа 30 минут утра сердце Пу И перестало биться.

Через два дня 19 октября 1967 года агенство Синьхуа на страницах «Жэньминь жибао» опубликовало краткое сообщение следующего содержания:

«В два часа тридцать минут 17 октября 1967 года на шестидесятом году жизни в Пекине после тяжелой и продолжительной болезни скончался член Всекитайского комитета Народного Политического Консультативного Совета Китая, господин Айсин Цзюэлуо Пу И» [372]. Диагноз болезни, сообщенный агенством Синьхуа, был следующим: рак печени, уремия, малокровие, болезнь сердца.

На второй день после смерти Пу И ответственный представитель канцелярии премьера Чжоу Эньлая пришел домой к вдове выразить свои глубокие соболезнования по поводу смерти ее мужа. Гость также сказал, что «премьер очень беспокоится, что в условиях «великой культурной революции» условия лечения господина Пу И возможно были недостаточными, поэтому премьер приказал нам расследовать это дело» [373].

На второй день после смерти Пу И ответственный представитель канцелярии премьера Чжоу Эньлая пришел домой к вдове выразить свои глубокие соболезнования по поводу смерти ее мужа. Гость также сказал, что «премьер очень беспокоится, что в обстановке «великой культурной революции» условия лечения господина Пу И возможно были недостаточными, поэтому премьер приказал нам расследовать это дело». Насчет места захоронения Пу И премьер Чжоу Эньлай заявил, что надо поступить в соответствии с изъявлением семьи – где они хотят захоронить прах Пу И, он уже дал соответствующие указания. Родные заявили, что в связи с тем, что Пу И стал простым гражданином, поэтому его прах должен быть захоронен на народном кладбище так же как и других граждан КНР. Было решено захоронить его прах на народном кладбище Бабаошань [374]. И уже 19 октября 1967 г. бывший император был кремирован на известном правительственном кладбище Бабаошань, а урна с прахом Пу И была оставлена в народном зале этого крематория [375].

Информация о его перезахоронении после «жарких» лет «культурной революции» появилась только в 1980 году, когда по специальному решению правительства 29 мая в актовом зале НПКСК в Пекине состоялась траурная церемония, посвященная памяти умершего тринадцать лет назад последнего императора династии Цин, члена Всекитайского комитета Народного Политического Консультативного Совета Китая Пу И, и еще двух членов ПНКСК [376]. На церемонии перезахоронения присутствовало более 300 человек, среди них известные партийные и государственные деятели КНР, члены политбюро ЦК КПК жена Чжоу Эньлая Дэн Инчао, Уланьфу, Пэн Чун, заместитель председателя всекитайского комитета НПКСК Ли Фан, венки были присланы от имени заместителя председателя ВСНП Чжу Юньшаня, заместителей председателя всекитайского комитета НПКСК Ли Фана, Ван Шоудао, Лю Ланьтао, Ли Вэйханя, от отдела Единого фронта ЦК КПК, от НПКСК, от Комитета исторических материалов НПКСК [377]. Причем и информация о перезахоронении Пу И в «Жэньминь жибао» была намного подробнее, чем семь лет назад.

Урна с прахом бывшего императора Пу И была установлена в первом мемориальном Зале героев революции, находящемся на знаменитом кладбище Бабаошань в Пекине, где хоронят всех известных политических и партийных деятелей КПК и КНР.

«Однажды декабрьской ночью 1994 года, – вспоминала вдова Ли Шусянь, – во сне она увидела друга, который предложил ей живого дракона, размерами около метра, и просил ее позаботиться о нем. Я решила держать его под землей в старом колодце на моей территории. Инстинктивно я почувствовала, что этот сон напоминает мне о прахе умершего мужа».

Через два дня гонконгский бизнесмен Чжан Шии приехал, чтобы увидеться с Ли и предложил захоронить прах Пу И на кладбище, которое он только что открыл на возвышенности Западного кургана (Силин) недалеко от захоронения императора Гуан Сюя.

История создания этого мемориального комплекса захоронений императоров династии Цин такова. Этот комплекс расположен в 125 км от Пекина в уезде Исянь. Он включает гробницы четырех императоров династии Цин, девять императриц, 57 императорских наложниц и 76 принцев и принцесс. Начало строительству здесь положил император Юнчжэн (1722-1735 гг.), не пожелавший быть похороненным рядом с отцом – императором Канси. В 1729 г. Юнчжэн поручил своему доверенному лицу – младшему брату Юньсяну подобрать подходящее место для будущей усыпальницы. Через год с помощью геомантов такое место было найдено, и развернулось строительство, продолжавшееся семь лет и завершенное лишь спустя два года после смерти императора. Гробница получила название Тайлин, в ее «подземном дворце» заняли место саркофаги Юнчжэна, императрицы Сяоцзинсянь и наложницы Дуньсухуан. Тайлин – самое крупное сооружение Западных гробниц. К западу от нее находится усыпальница императора Жэньцзуна, девиз правления Цзяцин (1796-1820 гг.), наследовавшего трон после императора Цяньлуна. Здесь обычно привлекает посетителей пол Зала Великой мудрости, выложенный не «золотым кирпичом», а полированными гранитными плитами.

Гробница Мулин в западной части комплекса принадлежит императору Сюаньцзуну, девиз правления Даогуан (1821-1850 гг.). Строили ее в 1832-1836 гг. после того, как неудача постигла строителей на Восточных гробницах. Чтобы умилостивить местных подземных драконов император повелел украсить все постройки и «подземный дворец» возможно большим числом изображений мифического чудовища. В результате отделка Мулин далеко превосходит по богатству соседние гробницы, хотя в ее ансамбле отсутствуют башня со стелой и аллея каменных изваяний. Самая поздняя из императорских гробниц Китая – Чунлин, расположена на восточной окраине Цинсилин. Принадлежит она императору Дэцзуну, правившему под девизом Гуансюй (1875-1908). Лишь в конце 1908 года было решено приступить к выбору места и сооружению гробницы императора Гуансюя, о чем в свое время вдовствующая императрица Цыси не распорядилась, а придворные не осмелились напомнить.

Сановники Пу Лунь и Чэнь Би с геомантами отправились на западные гробницы для определения «места вечного счастья». Здесь при помощи компаса, астрономических приборов и списка из двадцати четырех условий расположения гробницы выбрали подходящее место и установили вешку. Когда настал благоприятный для начала строительства день, на месте вышки вырыли круглое углубление, называемое «золотой колодец» и установили над ним деревянный короб, чтобы внутрь гробницы никогда не проникал свет солнца, луны и звезд.

В основание «подземного дворца» уложили подушку из утрамбованной глины, песка, извести и крупной каменной крошки. Затем из плотно подогнанных плит возвели склеп. Вокруг склепа поднялась круговая кирпичная стена, подобная городской, внутри стены над «подземным дыворцом» насыпали из глины и песка курган. Несколько последующих дней сотня подростков из окрестных деревень утрамбовывала курган ногами. Каменные ворота склепа имели особую конструкцию: в нижней части створок вырезались желоба, в них вкладывались каменные шары, так что при окончательном закрытии створок шары опускались в лунки, устроенные в полу, и навсегда блокировали ворота.

Строительство еще не было завершено, когда в стране началась Синьхайская революция, и в 1912 г. император Сюаньтун (Пу И) отрекся от престола. Тем не менее, в «Льготных условиях для императорского двора», принятых новым республиканским правительством специальными пунктами оговаривалась сохранность императорских гробниц и достройка последней гробницы императора Дэцзуна. В отдельные периоды на строительстве последней гробницы было занято до шести тысяч человек, два десятка заводов и мастерских поставляли необходимое оборудование и материалы, так что гробницу удалось завершить всего за полтора года.

Вот как происходили похороны императора Гуансюя – последние императорские, хотя и не самые пышные, но весьма знаменательные для истории Китая.

Еще в начале века к главному входу Цинсилин подвели железнодорожную ветку. Зимой 1908 года специальным поездом саркофаг императора Гуансюя доставили на конечную станцию. Неподалеку находятся ламаисткий храм Юньфусы (Вечного счастья) и путевой дворец – временная резиденция императоров при посещении гробниц. В главном павильоне этого дворца саркофаг установили до окончания всех строительных работ. В начале 1913 года скончалась императрица Лунъюй, и в путевом дворце мастера высшей квалификации под строгим присмотром приступили к покрытию лаком обоих саркофагов. В течение нескольких месяцев на деревянную поверхность в сорок девять слоев наносился золотисто-коричневый лак, затем на тщательно отполированной крышке саркофага императора был изображен золотой дракон, а императрицы – разноцветный феникс.

По мере приближения даты погребения императора начались работы по ремонту покрытия Священной дороги, ведшей к месту погребения, мостов и каналов. На всем пути следования кортежа был рассыпан чистый желтый песок. В тоннеле и залах «подземного дворца» уложили деревянные брусья и на них установили специальную тележку, покрытую циновками, сплетенными из пальмового волокна. Несколько раз с начала до конца отрепетировали траурное шествие: был сделан специальный Драконов паланкин, впереди которого была укреплена резная голова, а сзади – хвост дракона. Его накрыли покрывалом, расшитым золотыми драконами, и установили копию саркофага. Этот саркофаг должны были поднять и нести 128 носильщиков, от них требовалась точная согласованность действий. Для этого два барабанщика, шедших впереди, должны были задавать ритм движения всей процессии. Внутри паланкина кроме саркофага установлены были кресло и стол. На столе находилась чаша, до краев наполненная водой, а в кресле сидел ответственный чиновник, следивший, чтобы за все время шествия не расплескалось ни капли.

Траурная церемония продолжалась в путевом дворце три дня. Наконец, в 6 часов утра 13 декабря 1914 года саркофаг вынесли на Священную дорогу, где уже выстроился кортеж. Огромная процессия, насчитывавшая несколько тысяч человек, преимущественно из маньчжурской знати, более двух часов преодолевала около километра пути до ворот гробницы. Впереди следовали всадники Зеленого знамени, дворцовая гвардия и жандармерия. Затем двигались буддийские монахи в желтых халатах и белых куртках с кусками фиолетового шелка в руках. Младшие монахи несли бронзовую ритуальную утварь, за ними следовала живописная группа монахов-даосов в халатах, расшитых изображениями символов бессмертия. Вслед за монахами шли князья и высшие сановники бывшей империи Цин, одетые в серые куртки и халаты. Завершали процессию три паланкина с саркофагами. Первый – императора Гуансюя – несли 128 носильщиков, второй – императрицы Лунъюй – 96, замыкал их третий, самый скромный, принадлежащий трагически погибшей любимой наложницы императора Чжэньфэй (когда летом 1900 года в Пекине восставшие ихэтуани при поддержке правительственных войск осадили квартал иностранных посольств и пытались взять его штурмом, тогда на побережье Китая высадился военный десант, в который входили отряды девяти государств, в том числе Великобритании, Франции, США, России и Японии. В середине августа десант подошел к Пекину и взял его штурмом, сняв осаду посольств. Императорский двор бежал в город Сиань, а накануне бегства разыгралась драма. Вдовствующая императрица Цыси сообщила любимой наложнице Гуансюя Чжэнь, что путь далек и полон трудностей, неприятель может захватить караван и надругаться над женщинами, поэтому Чжэнь предлагалось покончить жизнь самоубийством. Чжэнь попыталась что-то возразить, но Цыси холодно усмехнулась и произнесла: «Нечего болтать, умрешь на моих глазах». Несмотря на мольбы о пощаде и душераздирающие крики наложницы никто не смел вступиться на нее и перечить императрице. Присутствующие рыдали, один из евнухов схватил Чжэнь и, удушив, втиснул ее тело головой вниз в узкое отверстие колодца. Впоследствии этот евнух был повышен в ранге. И только в 1901 году останки Чжэнь извлекли оттуда и захоронили на пустыре за городскими воротами Сичжимэнь. Впоследствии было принято решение о перенесении их на Западные гробницы одновременно с погребением императора Гуансюя).

Вот рядом с этими захоронениями в районе Силин и было создано бизнесменом из Гонконга Чжан Шии частное кладбище.

Чжан объяснил вдове Пу И, что его кладбище предназначено для богатых китайских эмигрантов, которые желают быть захороненными в Китае. Захоронение здесь Пу И, по его словам, будет иметь огромную коммерческую ценность. Чжан согласился и обещал покрыть все издержки, включая и захоронение Ли, после ее смерти. Он планировал расширить простую могилу Пу И и превратить ее в мавзолей, где будет лежать прах троих.

В январе 1995 года урну с прахом Пу И перезахоронили на Цинсилин поблизости от гробницы императора Гуансюя. Современная надгробная плита сделанная из мраморной крошки, где была выгравирована надпись императора, была положена в 300 метрах от гигантского мавзолея его приемного отца и предка императора Гуансюя.

Так неожиданно внимательно отнеслись китайские коммунисты к памяти последнего монарха, «искренне раскаявшегося в своем прошлом» и сурово осудившем его в своем известном на весь мир произведении «Первая половина моей жизни».

Такова шестидесятилетняя жизнь и судьба последнего императора Китая, который после пяти лет советской тюрьмы и десяти лет тюрьмы и перевоспитания в Китайской Народной Республике превратился в простого гражданина.

Насколько потрясения первых лет «культурной революции», активные действия цзаофаней и хунвэйбинов способствовали ускорению смерти последнего китайского императора Пу И – об этом можно только догадываться. Навряд ли история сможет нам ответить на этот вопрос.

Примечания

1

Первая половина моей жизни. Воспоминания Пу

2

Там же. С.42.

3

Там же.

4

Подробнее о «Союзе возрождения Китая» см.: Л.Н.Борох. Союз возрождения Китая. М.1971.

5

Там же. С.174.

6

Шэньши (буквально «мужи, носящие пояс») – ученое сословие, обладатели ученых степеней, из которых формировался государственный аппарат

7

Кан Ювэй родился 19 марта 1858 г. в уезде Наньхай провинции Гуандун. Выходец из помещичье-чиновничьей семьи, насчитывавшей 13 поколений ученых. Получил традиционное домашнее образование, учился у известного специалиста по сунскому неоконфуцианству Чжу Цыци. Редактор и издатель единственной тогда в Пекине неофициальной газеты реформаторского толка «Чжунвай цзивэнь» (1895) и ежемесячного журнала «Бужэнь цзачжи» (1913). Организатор политических клубов и ассоциаций – «Общества усиления государства» (Цянсюэхуй), «Гуандунского научного общества» (Юэсюэхуй), всекитайского «Общества защиты государства» (Баогохуй) (1898), «Общества конституционного правления» (Сяньчжэнхуй) (1903).(Китайская философия. Энциклопедический словарь. М.1994. С.143).

8

Обычай бинтования ног у женщин в Китае практиковался на протяжении почти 1000 лет. Это важный культурно-исторический феномен в истории мировой цивилизации и в первую очередь китайской, несмотря на влияние Китая на соседние страны: Японию, Корею, Вьетнам, он нигде кроме старого Китая не привился и продолжал существовать около десяти веков, вплоть до Синьхайской революции 1911 года, а его последствия можно еще заметить и в современном Китае.

9

Новая история Китая. М.1972. С.311-312.

10

Лин Бин. Цун юймэй дао пинминь (От императорской младшей сестры в гражданки). Пекин.1988. С.2.

11

Первая половина моей жизни. С. 58.

12

Там же. С.59.

13

Нефрит – это естественный минерал, сотворяемый самой природой в недрах гор и речных поймах в течение многих тысячелетий. Однако только умелая обработка, полировка и филигранная резьба позволяют ему явить все свое естественное великолепие, дотоле пребывающее втуне.

14

В древности и средневековье наложниц и служанок хоронили вместе с умершим императором. Порядок жертвоприношения наложниц строго выполнялся вплоть до смерти императора Инцзуна, а затем был отменен. Вот как это событие описывает Чэнь Цзянь в своей книге "Общее описание Минской династии": "На восьмой год правления Тяньшунь (1464 г.) император заболел тяжелой болезнью: он приказал, чтобы впредь наложниц не погребали вместе с императорами, и повелел евнуху записать высочайшее повеление". Имеется и иной вариант в книге "Питайлу": "Перед смертью вызвал Инцзун сына и заявил ему: "Я не потерплю человеческих жертвоприношений при погребении; мною пусть завершится это навсегда, и да будет повторено наследниками моими – сыновьями и внуками!". С тех пор было прекращено умерщвление наложниц. Нам не очень важно, в какой форме это было сказано, важно то, что этот обычай был прекращен. Перед смертью Инцзун поступил в соответствии с древней китайской пословицей: "Птица, почуяв смерть, грустно поет, человек перед кончиной говорит добрые слова".

15

Там же. С.256.

16

Там же. С.83-84.

17

Китай. 1994. № 4. С.40.

18

Первая половина моей жизни. С.84.

19

Там же. С.84-85.

20

Там же. С.85.

21

Там же. С.85-86.

22

Китай. 1994. № 4. С.41.

23

Первая половина моей жизни. С. 148.

24

Вернувшись в Англию, Джонстон в специальной комнате своего дома выставил подаренные императором Пу И вещи, включая дворцовую одежду, шапки и прочее.

25

Л.С.Переломов. Конфуций. Лунь юй. М.1998. С.347.

26

Первая половина моей жизни. С.166.

27

Байнянь Чжунго.(Китай за 100 лет). Цзинань. 2000. С.133.

28

Первая половина моей жизни. С.70-71.

29

Там же. С.78.

30

Там же. С.80-81.

31

Хуанди чэнла гунминь ихоу: Пу И хоубаньшэн ишилу (После того, как император стал гражданином – биография второй половины жизни Пу И). Пекин. 1985. С.25.

32

Байнянь Чжунго (Китай за 100 лет). С.132.

33

Первая половина моей жизни. С.155.

34

Там же. С. 160-161.

35

Там же. С.399-400.

36

Ван Цинсян. Хуанди чэнла гунминь ихоу. Пекин. 1985. С.29.

37

Там же. С.29.

38

Там же. С.31.

39

Первая половина моей жизни. Воспоминания последнего императора Китая Пу И. Санкт-Петербург. 1999. С.467.

40

Е.А.Белов. Краткая история Синьхайской революции 1911-1913. Учебное пособие.М., 2001. С.62-63.

41

Там же. С.63.

42

Новая история Китая. С. 503.

43

Е.А.Белов. Ук.соч. С.80.

44

Там же. С.504.

45

Новая история Китая. С.502.

46

Первая половина моей жизни. С.147-148.

47

Там же. С.190-191.

48

Чтобы отличить ранг чиновника имелись определенные атрибуты: пояс (чиновник первого класса носил красный пояс с пряжкой из нефрита и рубинов, чиновник девятого класса – пояс с пряжкой из рога буйвола); шарик на шапочке (чиновники первого класса носили рубиновые шарики, второго класса – коралловые и т.п.). Отличившихся чиновников награждали павлиньими и вороньими перьями, которые прикреплялись сзади шапки с наклоном вниз.

49

Там же. С.16.

50

Там же. С.206

51

Там же. С.208.

52

Там же. С.209-210.

53

Ее развод осудил ее старший брат. В Тяньцзиньской газете «Шан бао» он опубликовал открытое письмо, в котором обвинил сестру в неблагодарности цинскому двору. «…Наша семья уже 200 лет пользуется щедрыми милостями императоров цинской династии. Наши предки в течение четырех поколений были самыми высокопоставленными сановниками. Император никогда не обращался с тобой жестоко, но, даже если бы это было так, ты должна была терпеливо сносить все, вплоть до смерти… Став супругой императора, ты одеваешься в парчу и шелка, питаешься изысканными кушаньями, окружена слугами и служанками, жалованье которым выплачивается из дворцовой кассы, оттуда же выплачиваются все твои покупки и траты; кроме того, ты ежемесячно получаешь 200 юаней на личные расходы.

54

Первая половина моей жизни. С.214-215.

55

Там же. С.216.

56

Там же. С.218.

57

Г.М.Семенов родился в Читинской области 13 сентября 1890 г. В 1917-1920 гг. главарь контрреволюции в Забайкалье, генерал-лейтенант (1919). Окончил Оренбургское военное училище в 1911 г. Участник Первой мировой войны 1914-1918 гг., есаул. С июля 1917 г. комиссар Временного правительства в Забайкальской области по формированию контрреволюционных добровольнических частей. В ноябре-декабре 1917 г. поднял мятеж против советской власти, потерпел поражение и бежал в Маньчжурию. Как только началась война с Японией, японцы не раз предлагали Семенову специальный катер для бегства на юг Кореи, но он категорически отказывался. Все последние дни, по воспоминаниям современников, он был бодр, а когда в Дайрэн (Дальний) начали прибывать эшелоны с советскими войсками, надел генеральскую форму, ордена, нацепил шапку и, попращавшись с семьей, поехал на извозчике на вокзал. Никому из своих не разрешил себя провожать, поехала с ним только его родственница Елизавета Михайловна. Как раз прибыл эшелон. На перроне Семенов подошел к одному из офицеров, который был навеселе, и, взяв под козырек, громко представился: «Я – Семенов!» Офицер от неожиданности захлопал глазами, попятился и вдруг дико заорал: «Оружие!». Тут же атамана окружили, отняли шашку, прощупали карманы. Появились люди с повязками на рукаве, атамана, подталкивая в спину дулами автоматов, увели (А.Кайгородов. Маньчжурия: август 1945. – Проблемы Дальнего Востока.1991. № 6.С.100-101). Так в сентябре 1945 г. был захвачен советскими войсками в Маньчжурии Г.Семенов и по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР повешен. (БСЭ.М.1976. Т.23.С.675). Следует добавить, что к Семенову было отношение особое. К примеру, за несколько дней до ареста белого атамана на станции Барим (западная ветка КВЖД) были расстреляны два русских пастуха за то, что плодили и берегли семеновских лошадей, а главное, не проявили большой радости при экспроприации табуна. Вдобавок пытались утаить нескольких коней. Известно, что две дочери и жена атамана сгинули в лагерях Колымы. О Г.М.Семенове 5 августа 1990 г. «Правда» поместила довольно пространную статью, снабдив ее официальной документацией (показаниями свидетелей) от бывших соратников атамана до японцев высокого ранга.

58

Коллекция ЦГАОР СССР: Дальний Восток. Записка, составленная ген. Лукомским. Не для печати. Париж, 1 июня 1927 г.

59

Там же: Николай – Лукомскому. Шуаньи, 31 июля 1924 г.

60

Л.К.Шкаренков. Агония белой эмиграции. М.1987. С.143.

61

Г.М. Семенов. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. Харбин, 1938. С.191.

62

Первая половина моей жизни. С.245.

63

Там же. С.246.

64

П.Балакшин. Финал в Китае. Том.1. Сан-Франциско, Париж, Ною Йорк. 1958. С.246-247.

65

Газета “Вперед” от 11 августа 1920 г. Цит. по: М.А.Персиц. Дальневосточная Республика и Китай. Роль ДВР в борьбе советской власти за дружбу с Китаем в 1920-1922 гг. М., 1962. С.153.

66

Хунхузы, как «неуловимые мстители», были везде и нигде. Хунхуз работает с артелью, убирает улицы, торгует. Вы его встречаете на улице, на базаре, в чайной, и никто не поручиться, что это мирный обыватель, а не временно занявшийся работой член многочисленной желтолицей хунхузской вольницы. Он в доме европейца в роли слуги, конюха, прачки, дворника. Хунхуз служит в полиции, едет конвойным, сторожит банк, зажигает уличные фонари, работает извозчиком, комиссионерствует. В определенные часы они встречаются в условленном месте, договариваются о ближайшей «операции», и ваш покорный слуга или садовник неожиданно исчезает на некоторое время. Приходят известия о нападениях на банк, на угольные копи или торговый караван, на китайского помещика-самодура или обсчитавшего рабочих русского подрядчика. Минует неделя-две, и ваш повар опять, как ни в чем не бывало, общипывает на кухне утку или готовит вам душистый цветочный чай.

67

«Шанхайская жизнь» от 27 июня и 8 сентября 1920 г.

68

М.А.Персиц. Ук. соч. С.155.

69

Очерки истории российской внешней разведки. Т.3.1933 –1941.М.1997. С.224.

70

Первая половина моей жизни. С.236

71

Одним из наиболее активных помощников резидентуры был Иван Трофимович Иванов-Перекрест, который имел обширные связи среди японских военнослужащих, сотрудников жандармерии, китайцев, служивших в японских учреждениях. "Перекрест является групповодом, занимается вербовкой агентуры, – писал разведчик Зарубин. – Добывал очень ценные материалы о деятельности японской военной миссии в Маньчжурии".

72

П.Балакшин. Ук. соч. С.174-175.

73

Подробнее об этом см.: Новейшая история Китая. 1928-1949. М., 1984. С.51-61.

74

Первая половина моей жизни. С.280.

75

Там же. С.323-324.

76

С.Белоусов. Дважды перевербован (по материалам книги А.Веспы «Секретный агент Японии») – Проблемы Дальнего Востока. 1991.№4. С.139.

77

Первая половина моей жизни. С.139.

78

В брошюре, распространяемой среди японских офицеров и солдат в те годы, предлагалась и художественная версия данного инцидента, приписывающая спасение поезда чуду и якобы «доказывающее божественное происхождение японской нации»:

79

См.: БСЭ.Т.38.М.,1938. С.71.

80

Судебный процесс по делу руководителей антисоветских белогвардейских организаций, агентов японской разведки атамана Семенова, Родзаевского и др. – Правда. 1946, 28 августа.

81

Судебный процесс по делу руководителей антисоветских белогвардейских организаций, агентов японской разведки атамана Семенова, Родзаевского и др. – Правда. 1946, 28 августа.

82

Си Ся 26 сентября 1931 г. провозгласил независимость провинции Гирин от нанкинского правительства, а себя – генерал-губернатором. Позже он стал военным министром в правительстве Маньчжоу-Го. Другая часть войск Гиринской провинции во главе с Дин Чао осталась верна Нанкину и образовала свое правительство в Харбине (т.н. «старогиринцы»).

83

Первая половина моей жизни. С.283.

84

Доихара – 1894 г. рождения, впервые приехал в Китай еще в 1913 году и служил в Квантунской армии. В Японии он окончил стрелковое отделение военного училища и военную академию. Свыше 10 лет он был адъютантом генерал-лейтенанта Саканиси Хатиро, советника северо-восточных милитаристов. Его специализация – подрывная деятельность против Китая и СССР. Особенно тесные связи существовали у него с Чжан Цзолинем. В 1924 году, когда началась междоусобная война между милитаристами чжилийской и фэньтяньской группировок, он подстрекал Квантунскую армию помогать Чжан Цзолиню. Однако в 1928 г., когда Квантунская армия решила убрать Чжан Цзолиня, Доихара также принимал участие в заговоре. Именно Доихара якобы благословляет старого маршала на его последнюю поездку в Мукден. И через два дня после покушения, когда факт смерти Чжан Цзолиня еще скрывался японцами, не кто иной как Доихара заявил в интервью, что 6 июня в четыре часа пополудни собственными глазами видел маршала Чжана, раны которого «заживают, как на черте». Вскоре после покушения и интервью он был произведен в ранг полковника и назначен начальником разведки в Шэньяне. Помимо «военных заслуг перед Японией», исключительной хитрости, упорства и безжалостности, карьере Доихары далеко не в последнюю очередь способствовало то обстоятельство, что его сестра – любовница наследника японского престола.

85

Первая половина моей жизни. С.299.

86

Там же. С.312.

87

Великая маньчжурская империя. К десятилетнему юбилею. Харбин, 1942. С.11.

88

Там же. С.319.

89

Там же. С.320-322.

90

Первая половина моей жизни. С.324-325.

91

Там же. С.326.

92

Там же. С.328.

93

Великая Маньчжурская Империя. С.12-13.

94

Первая половина моей жизни. С.332.

95

Там же. С.335.

96

Там же. С.335.

97

Великая маньчжурская империя. С.14. Имеется и несколько иной вариант перевода этого заявления. (См.: Первая половина моей жизни. С.333)

98

Н.Е.Аблова. Ук. соч. С.160.

99

Р.А.Мировицкая. Советский союз в стратегии гоминьдана (20-30-е годы). М.,1990. С.132.

100

Документы внешней политики СССР. Т.16. М., 1970. С.192-194.

101

Первая половина моей жизни. С. 330-331.

102

История Японии. Под редакцией А.Е.Жукова. М.1998. Т.2 .С. 343.

103

«Мансюкоку бэнран» («Маньчжоу-Го. Справочник»). Синьцзин, 1932. С.17-18.

104

История Японии. Т.2. С.365.

105

J.Formann.Manchukuo–aPipetCountry.Boston, 1938.P.83.

106

Л.Н.Смирнов, К.Б.Зайцев. Суд в Токио. М., 1984. С.84-85.

107

Там же. С.341-242.

108

«Маньчжурская империя обязуется подтвердить и соблюдать все права и интересы, возникшие в пределах территории маньчжурской империи в пользу Ниппонской империи или ниппонских подданных на основании существования международных договоров, соглашений и другого рода обязательств, заключенных между Ниппон и Китайской республикой, а также публичных и частных актов, за исключением тех случаев, когда на будущее время между Ниппонской империей и маньчжурской империей будут заключены особые соглашения» (Великая маньчжурская империя. С.14).

109

«Маньчжоу-Го и Япония признают, что всякая угроза территориальным интересам или общественному порядку одной из договаривающихся сторон будет рассматриваться как одновременная угроза территориальным интересам и общественному порядку другой договаривающейся стороны.

110

Полный текст протокола был опубликован в ‘Japan-ManchoukuoYearBook’,London, 1934.P.593-594.

111

Оккупация Маньчжуриии и борьба китайского народа. Под редакцией Г.Войтинского. М., 1937.С.82-86.

112

С.Белоусов. Дважды перербован.– Проблемы Дальнего Востока.1991.№4. С.144.

113

О.Н.Розанов. Эволюция наградной системы Японии в Х1Х-ХХ1 вв. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. ИДВ РАН. М., 2002. С.138-139.

114

Л.Смирнов, Е.Зайцев. Ук. соч. С.92.

115

Там же. С.93.

116

Там же. С.93.

117

Великая Маньчжурская империя. С.15.

118

Первая половина моей жизни. Санкт-Петербург. С.475-476.

119

Там же. С.397.

120

Там же. С.398.

121

Дай Минцзю. Ук. соч. С.1; Первая половина моей жизни. Санкт-Петербург. С.396.

122

Первая половина моей жизни. С.278.

123

Н.Е.Аблова. История КВЖД и российской эмиграции в Китае (первая половина ХХ в.). Минск. 1999. С.76. Следует отметить, что судьба многих «тридцатников» была трагична: почти все они, за исключением уже к этому времени эмигрировавших в латинскую Америку, были арестованы после прихода Советской Армии в Маньчжурию в 1945 г. по обвинению «во вредительстве против колхозов». (А.Кайгородов. Маньчжурия: август 1945.– Проблемы Дальнего Востока. № 6. С.102.)

124

Весь Харбин на 1923 год \ Под редакцией С.Т.Тернавского. Харбин.1923.С.94.

125

П.Фиалковский. Выпускники Харбинского Политехника действуют. – Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 1. С.192-193.

126

Весь Харбин на 1923 г. С.94.

127

Н.Е.Аблова. Ук. соч. С.72.

128

Л.Чугуевский. 100-летие Харбина. – Проблемы Дальнего Востока. 1998. № 3. С.120.

129

Там же. С.73.

130

Там же. С.74-75.

131

Там же. С.74-75.

132

Там же. С.75.

133

Н.Е.Аблова. Ук. соч. С.77.

134

Там же. С.170. Кислицин герой Первой мировой войны, перенесший 14 ранений, являлся одной из ярких фигур белого движения. Он занимал ответственный пост в армии генерала Миллера на юге России, откуда совершил переход в Сибирь, где, командуя бригадой, вел тяжелые арьергардные бои, завершив их ледяным походом. Прибыв в Читу, генерал Кислицин возглавил 1-ю Кавалерийскую дивизию, а затем 1-ю Сводную Маньчжурскую дивизию, принимая участие в последнем этапе белой борьбы в Забайкалье. Генерал Кислицин умер в мае 1944 года в Харбине, после тяжелой болезни.

135

Великая маньчжурская империя. С.85-86.

136

Трехречье – район на северо-западе Маньчжурии в бассейне трех рек: Ган, Дербул, Хаул, вблизи границы с СССР.

137

А.Кайгородов. Маньчжурия: август 1945. – Проблемы Дальнего Востока. 1991. № 6.С.95-96.

138

Л. Маркизов. Это было полвека назад. – Проблемы Дальнего Востока. 1995, № 5. С.117-118.

139

Великая Маньчжурская империя. С.172.

140

Первая половина моей жизни. С.240.

141

Там же. С.340.

142

А.Лишин. Пути развития Маньчжурии, Восточное обозрение. Кн.2. С.67-69.

143

Первая половина моей жизни. С.166.

144

Великая Маньчжурская империя. С.173.

145

Там же. С.341.

146

Там же. С.167.

147

Там же. С.228.

148

Там же. С.221.

149

П.Балакшин. С.184.

150

Первая половина моей жизни. С.226.

151

П.Балакшин. Ук. соч. С.180.

152

Генерал В.В.Рычков одно время был начальником Западного отделения железнодорожной полиции. Однако вскоре генерал умер и на его пост был назначен бывший генерал-лейтенант Забайкальского казачьего войска, 1873 г. рождения, уроженец Читинской области А.П. Бакшеев.

153

Е.Е.Аурилене. Русские в Маньчжоу-диго: эмигрантская политика оккупационных властей (1932-1945 гг.) – Годы, люди, судьбы. История российской эмиграции в Китае. Материалы конференции. Москва. 19-21 мая 1998 г. М., 1998. С.7-8.

154

К.В.Родзаевский родился в 1907г. в городе Благовещенске Амурской области в семье нотариуса. В 1925 г. выехал в Харбин, где окончил Юридический факультет. Вернуться в СССР не захотел. Будучи убежденным антикоммунистом посвятил свою жизнь борьбе с советской властью.

155

Ю. Мельников. Русские фашисты в Маньчжурии (К.В.Родзаевский: трагедия личности). – Проблемы Дальнего Востока. 1991. №2.С.110.

156

А.А.Вонсяцкий сын жандармского полковника, офицер Добровольнической армии, в эмиграции он сначала сотрудничал в «Братстве русской правды». Женившись на богатой американке (ей было 44 года, ему 22), Вонсяцкий использовал ее средства для финансирования антикоммунистической деятельности. В мае 1933 г., после прихода к власти в Германии нацистов, он основал в США всероссийскую фашистскую организацию, рассматривая ее как продолжательницу «лучших» традиций «белого движения»

157

Л.К.Шкаренков. Агония белой эмиграции. М.,1987.С.150.

158

Н.Е.Аблова. Ук. соч. С.233.

159

Там же. С.233.

160

Подробнее см.: С.Лазарева «Союз русских женщин» со свастикой. – Проблемы Дальнего Востока. 1994. № 3.С.151-154.

161

Н.Е.Аблока. Ук. соч. С.225.

162

С.Онегина. Ук. соч. С.92-93.

163

Н.Е.Аблова. Ук. соч. С.226.

164

После создания КНР он был репрессирован за контрреволюционную деятельность.

165

Л.Н.Смирнов, Е.Б.Зайцев. Суд в Токио. М.,1984. С.86.

166

Когда Итагаки в первом кабинете Конноэ летом 1938 г. стал военным министром, Тоцзио занял пост его помощника.

167

Генерал Тодцио родился в 1884 г. в префектуре Иватэ. Отец его был генерал-лейтенантом. По окончании Академии генерального штаба молодой Тодцзио в 1919-1922 гг. был военным атташе в Германии, затем инструктором Академии генерального штаба и с 1929 г. командиром полка Токийской дивизии. Получив весной 1933 г. чин генерал-майора, Тодзио был назначен начальником отдела военных исследований генерального штаба. В декабре 1936 г. его назначают начальником жандармерии Квантунской армии, а затем начальником штаба этой армии. Лица, знавшие Тодзио, характеризовали его как человека чрезвычайно властолюбивого, весьма энергичного, ничем не проявившего себя в военной области, но ловкого и искусного политического деятеля (В.Аварин. Борьба за тихий океан. С.260-261).

168

История войны на Тихом океане. Т.1. Перевод с яп. Б.В.Поспелова. М.,1958. Прил. С.365-369

169

Б.Г.Сапожников. Китай в огне войны (1931-1950). М., 1977. С.41-42.

170

Первая половина моей жизни. С. 356-257.

171

Б.Г.Сапожников. Ук. соч. С.43.

172

K.S.Normann.TheTreacheryinChina.NewHaven, 1936.P.191.

173

Цит.по: Международные отношения на Дальнем Востоке. М., 1972. С.107.

174

Первая половина моей жизни. С.356.

175

В конце правления династии Цин Кудо Тэцусабуро служил у Шэн Юня и оказывал последнему активную поддержку в его действиях, относящихся к реставрации. Когда Пу И находился Люйшуне. Японец не выступал с позиций японского военного ведомства, как это делали Амакасу и Каеисури, а стоял на стороне Пу И, иногда даже выражая скрытое недовольство действиями Квантунской армии. Однажды Пу И показалось, что чай в стакане имел какой-то подозрительный цвет. Боясь, что кто-нибудь мог подсыпать яд, Пу И приказал унести его и проверить. Японец Кудо тут же взял стакан с чаем и отпил глоток. Пу И считал, что у этого японца честности и преданности нисколько не меньше, чем у цинских ветеранов, поэтому он дал ему китайское имя Чжун (верный) и рассматривал его как своего человека.

176

Первая половина моей жизни. С. 357.

177

Нью-Йорк Таймс от 5 декабря 1934 г. Цит. по: П. Балакшин. Ук. соч. С.165.

178

Великая Маньчжурская империя. С.56.

179

Орден Хризантемы на Большой ленте предназначался для награждения японцев и иностранцев из числа членов императорских и королевских семей и высшей аристократии, а также глав иностранных государств. Орден Хризантемы имел звезду выпуклой формы. Ее диаметр – 91 см. В центре имеется красный эмалевый кабошон, окруженный 32 позолоченными и покрытыми белой эмалью двойными лучами. Эта композиция наложена на расходящиеся вертикально и горизонтально четыре группы более длинных двойных лучей (по три луча в группе) из серебра, покрытых белой эмалью, которые формируют крест. Между этими группами помещены серебряные хризантемы, покрытые желтой эмалью и обрамленные серебряными листьями с зеленой эмалью. На обороте иероглифическая надпись: «Большая награда за заслуги». (О.Н.Розанов. Ук. соч.С.50-51.)

180

Орден драгоценной короны был учрежден императорским эдиктом 4 января 1888 г. По своему рангу считается равным ордену Восходящего солнца. Первый женский орден: предназначался для награждения «благородных дам, которые оказали исключительные услуги государству» и до 1919 г. оставался единственной «женской наградой». Орден имеет восемь степеней, высшие степени рассматриваются как исключительно придворные: ими, как правило, награждаются только члены императорских и королевских семей, а также представители высшей аристократии. Орденом Драгоценной короны были награждены жены глав некоторых государств, посещавших Японию с визитами.

181

О.Н.Розанов. Ук. соч.С.139-140.

182

Великая Маньчжурская империя. С.67.

183

Там же. С.68.

184

Там же. С.67.

185

Великая Маньчжурская империя. С.72.

186

Там же. С.71.

187

Первая половина моей жизни. С.384.

188

Великая Маньчжурская империя. С.73-74.

189

Там же. С.73.

190

Ван Цинсян. Вэй дигун нэйму (За кулисами дворца императора марионеточного режима). Чанчунь.1987. С. 180-181.

191

Первая половина моей жизни. С.380.

192

Первая половина моей жизни. С.375-376.

193

Первая половина моей жизни. С.387.

194

Б.Г.Сапожников. Ук. соч. С.153.

195

История Китая. Под редакцией А.В.Меликсетова. М., 1998. С.539.

196

Дагун бао от 23 сентября 1940 г.

197

ManchukuoYearBook, 1942.P.206

198

В последующие годы до августа 1945 он работал при японском Генеральном Штабе в отделе по русским делам. После окончания Второй мировой войны японские власти повезли Люшкова в Маньчжурию для выдачи советским властям в обмен на захваченного в плен сына премьера принца Коноэ. Но Люшкова, по воспоминаниям бывшего служащего японской военной миссии в Маньчжурии по русским делам Матсуо Иошино, довезли только до помещения японской военной миссии в Дайрене, где он устроил отчаянную попытку побега и где был задушен японскими офицерами.

199

П.Балакшин. Ук. соч. С.227.

200

Правда от 25 сентября 1931 г.

201

Советско-китайские отношения 1919-1057. Сборник документов. М., 1959. С.155-158.

202

Н.Е.Аблова. Ук. соч. С. 162.

203

Там же. С.162.

204

Амурская правда от 19 декабря 1932 г.

205

РЦИДНИ. Ф.17 (особая папка политбюро), оп.162,д.15,л.117. Цит. по: В.Н.Усов. Коммунист– интернационалист Цзи Чжи (к 100-летию со дня рождения).– Проблемы Дальнего Востока. 2002. № 1.С.138.

206

В.Н.Усов. Коммунист– интернационалист Цзи Чжи.С.138.

207

Н.Е.Аблова. Ук. соч. С.163-164.

208

М.Ф.Юрьев. Вооруженные силы КПК в освободительной борьбе китайского народа 20-40-е годы. М..1983. С.123.

209

Советский Союз в годы Великой отечественной войны. С.666.

210

Новейшая история Китая 1928-1949.М.,1984 С.194.

211

Там же. С.195.

212

А.А.Кошкин. Крах стратегии «спелой хурмы». Военная политика Японии в отношении СССР, 1931-1945 гг. М., 1989. С.101-108.

213

Советский Союз в годы Великой отечественной войны. С.666.

214

Очерки истории российской внешней разведки. Т.4. 1941-1945 годы. М., 1999. С.515.

215

Ёсукэ Мацуока родился в марте 1880 г. в префектуре Ямагути. В 20 лет окончил юридический факультет Орегонского университета в США, отлично овладев английским языком. В 24 года он уже японский консул в Шанхае, затем занимает различные должности в Дайренском губернаторстве. Осенью 1907 г. его отзывают в Токио. Его направляют третьим секретарем посольства в Бельгию. Затем вновь четыре года он проводит в Китае, но уже в качестве второго секретаря посольства. В 1912-1913 гг. он второй секретарь японского посольства в Санкт-Петербурге. В 36 лет он уже первый секретрь посольства в Вашингтоне. В феврале 1919 г. его командируют в качестве члена японской делегации на мирную конференцию в Версаль. В 1921 г. он ухолит из министерства иностранных дел Японии. Его назначают директором Южно– Маньчжурской железнодорожной компании. В Маньчжурии он с небольшими перерывами работает 18 лет. С кресла директора он пересаживается в кресло заместителя председателя, а затем и председателя компании ЮМЖД. Одновременно он избирается членом парламента, членом правительственной комиссии, которая призвана создать нефтяную компанию и руководить ею, членом другого, еще более важного правительственного комитета, имеющего целью организовать кампанию «По освоению Северного и Центрального Китая» оккупированного к 1938 г, японскими войсками.

216

Там же. С.516.

217

Там же. С.525-526.

218

Там же.516.

219

Великая Маньчжурская империя. С.6.

220

Там же. С.7.

221

Первая половина моей жизни. Санкт-Петербург. С.395.

222

А.М.Василевский. Дело всей жизни. Книга вторая. М., 1980. С.256.

223

Архив МО СССР, ф. 132-А, оп.1642, д. 39, л. 162-163; С.М.Штеменко. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. М. С.399.

224

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т.3. Документы и материалы. М.1947.С.362-363

225

NationalArchivesatCollegePark,Wash.Record Group (RG) United States Military Mission to Moscow, October 1943 – October 1945. Box 16. Запись беседы В.М.Молотова с А.Гарриманом и Арчибальдом Керром 8 августа 1945 года. Цит. по: Б.Н.Славинский. СССР и Япония – на пути к войне: дипломатическая история, 1937-1945 гг. М.,1999. С466.

226

NationalArchivesatCollegePark,Wash.Record Group (RG) United States Military Mission to Moscow, October 1943 – October 1945. Box 16. Р.2

227

Б.Н.Славинский. Ук. соч. С.467.

228

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т.3. С. 365.

229

Там же.

230

Военная история Отечества с древнейших времен до наших дней. Т.2. М., 1995.С.398; Б.Н.Славинский. Ук. соч. С.479.

231

История второй мировой войны 1939-1945. Т.11. С.182.

232

Первая половина моей жизни. С..404.

233

Там же. С.407-408.

234

Дай Минцзю. Ук. соч. С.19.

235

Там же. С.27-28.

236

Б.Н.Славинский. Ук. соч.С.473.

237

Того Сигэнори. Воспоминания японского дипломата. М., 1996. С.469-471.

238

Б.Н.Славинский. Ук. соч. С.486.

239

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т.3. С.384.

240

Первая половина моей жизни. С.409.

241

Там же. С. 411.

242

Архив МО СССР, ф.234, оп.3213, д. 397,лл.155-156. Цит. по: Б.Н.Славинский. Ук. соч. С.492.

243

Советский Союз в годы Великой отечественной войны 1941-1945. М.,1978. С.686.

244

Китайский историк Цзай Минцзю, основываясь на определенных фактах, выдвигает версию, что между военным руководством СССР и Японии была достигнута тайная договоренность, по которой японцы отдавали Пу И советским войскам в качестве «подарка» за определенные услуги и обещания советской стороны. Однако об этом не были поставлены в известность низшие чины. Поэтому и была предпринята не очень понятная поездка Пу И из Тунхуа в Шэньян, хотя рядом была Корея, куда можно было быстро перебраться, чем лететь более трех часов на самолете в Шэньян. Затем не очень понятно, почему советские самолеты не атаковали японский самолет с Пу И в воздухе, хотя известно, что в это время у них было явное превосходство в воздушном пространстве, и он свободно летел несколько часов. Далее кажется довольно странным, что посадка Пу И в Шэньянском аэропорту и высадка десанта происходили почти одновременно, что десантники знали о том, что император находится в Шэньяне и т.д. (Цзай Минцзю. Ук. соч. С.34-35.)

245

Имеется и несколько иная версия ареста Пу И, изложенная генералом-майором в отставке, комендантом Мукдена (Шэньяна) в 1945-1946 гг. А.И.Ковтун-Станкевич. «Когда наш самолет сел на аэродроме, – продолжал Притула, пишет А.И.Ковтун-Станкевич, – никто из нас не знал, что здесь в Мукдене, находится Пу И. Он, по всей видимости, готовился улететь в Японию. Во всяком случае, на аэродроме мы увидели готовый к отлету самолет. Нас это заинтересовало. В это время к самолету направлялся стройный, довольно еще молодой человек в военной форме. Мы остановили его. Из расспросов выяснили, что это и есть император. Принимаю решение его захватить, благо наш самолет также на ходу. Начинаю вести с Пу И разговор через переводчицу, незаметно оттесняя его к нашей машине. Подойдя к нашему «Ли-2», вежливо обезоруживаем его, усаживаем в самолет и под охраной отправляем в Читу. Все это было проведено настолько стремительно, что охрана Пу И и персонал аэродрома узнали о случившемся лишь после того, как наш самолет взмыл в воздух. Так закончилась деятельность марионетки». (А.И.Ковтун-Станкевич. Комендант Мукдена. – На китайской земле. Воспоминания советских добровольцев 1925-1945. М.1974. С.353).

246

Смена. 1975. № 5

247

В.Галицкий. Архивы о лагерях японских военнопленных в СССР. Проблемы Дальнего Востока.1990.№ 6. С.115.

248

Очерки истории российской внешней разведки. Т. М.,1999. С.519.

249

Н. Сидоров. Последний император Китая. – Спецслужбы и человеческие судьбы. М. 2000. С.237.

250

Там же. С.410.

251

Н. Сидоров. Последний император Китая. – Спецслужбы и человеческие судьбы. С.249

252

Н. Сидоров. Последний император Китая. – Спецслужбы и человеческие судьбы. С.238.

253

Первая половина моей жизни. С.411.

254

Байнянь чао. Пекин. 1998. №2. С.78.

255

Н. Сидоров. Последний император Китая. – Спецслужбы и человеческие судьбы. С.240.

256

Н. Сидоров. Последний император Китая. – Спецслужбы и человеческие судьбы. С.239.

257

Л.П.Смирнов, Е.Б. Зайцев. Суд в Токио. М., 1984. С.116.

258

Там же. С.124-125.

259

Там же. С.125.

260

Там же. С.126.

261

Там же. С.127.

262

Тораносукэ Хасимото, во взглядах и поступках которого мирно уживались милитарист, жандарм и епископ, был взят в плен вместе с Пу И советскими войсками в августе 1945 г.

263

Л.Смирнов, Е. Зайцев. Ук. соч. С.84-87.

264

Там же. С. 88-92.

265

Л.Смирнов, Е.Зайцев. Ук. соч.С.95-100.

266

Там же. С.101.

267

Первая половина моей жизни. С.413.

268

Там же. С.243.

269

Там же. С.414-415.

270

Н. Сидоров. Последний император Китая. – Спецслужбы и человеческие судьбы. С.241.

271

Там же. С.241.

272

Первая половина моей жизни. С.412.

273

Там же. С.416-417.

274

При сличении опубликованных двух одинаковых документов в разных статьях обнаружены разночтения. Это одно из них. (Н.Сидоров. Последний император Китая. С.244).

275

Н.Сидоров. Последний император Китая. С.244

276

В.Галицкий дает несколько иную цифру – 971 человек (В.Галицкий. Ук. Соч.– Проблемы Дальнего Востока. 1990.№ 6. С.116)

277

ГАРФ.9401. Оп.2.Д.269.Л.399-400: Цит. по: «Великая отечественная». М.1996. Том 13. С.521-532.

278

Первая половина моей жизни. С.417.

279

Там же. С.419.

280

Первая половина моей жизни. Санкт-Петербург. С.426-627.

281

Там же. С.429-430.

282

Там же. С.434.

283

И.М.Попов. К вопросу о вступлении Китая в войну в Корее. – Война в Корее 1950-1953 гг.; взгляд через 50 лет. М.2001. С.130.

284

Там же. С. 130-131.

285

В.Усов. Кто направил китайских добровольцев? – Проблемы Дальнего Востока. 1990.№ 6. С.108.

286

Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. М., 1988. С.351-352.

287

Дай Минцзю.Хуанди чуюй –Модай хуанди Пу И хоцзе цяньхоу (Император после выхода из тюрьмы – Последний император Пу И после освобождения). Пекин. 1999.С.155-156.

288

Первая половина моей жизни. Санкт-Перетбург.С.460.

289

Там же. С.462.

290

Первая половина моей жизни. С.446.

291

Дай Минцзю. Ук. Соч. С.239-240.

292

Там же. С.240.

293

Там же. С.241.

294

Там же. С.242.

295

Там же.

296

Там же. С.243.

297

Дэн Сяпин. Избранное (1975-1982). Пекин.1985. С.307 (на рус. яз.)

298

Гуанмин жибао от 7 мая 1986 г.

299

Цзянго илай Мао Цзэдун вэньгао (Рукописи Мао Цзэдуна начиная с основания КНР) Том.8 (Январь 1959– декабрь 1959). Пекин,1993. С.475-476.

300

Там же. С.478.

301

Там же. С. 476-477; From Emperor to Citizen – The Autobiography of Aisin-Gioro Pu Yi. Peking, 1961. Volume Two. P.466-467.

302

Рукописи Мао Цзэдуна, начиная с основания КНР. С.478.

303

FromEmperortoCitizen. С.472.

304

Ван Цинсян. Вэй дигун нэйму (За кулисами дворца императора марионеточного режима Маньчжоу-Го). Чанчунь. 1987. С.169-170.

305

Олеся Кравець. Аудиенция у императора. – Радуга. Киев. 1969.№ 9.С.93.

306

Там же. С.94.

307

Там же. С.112.

308

Лин Бин. Ук. соч. С.252.

309

Там же. С.253.

310

Первая половина моей жизни. Воспоминания Пу И – последнего императора Китая. М.1968. С.11.

311

HenryMcAleavy,FromEmperortoCitizen.BookReview. –TheChinaQuarterly,N 27, 1966.P.180-182.

312

См. Айсинь Гиоро Пу И. Воды цянь бань шэн. Пекин. 1964.

313

Цзя Инхуа. Модай хуанди дэ хоубаньшэн (Вторая половина жизни последнего императора). Пекин. 1989. С.374.

314

Ван Цинсян. Ук. соч. С.98.

315

Ван Цинсян. Ук. соч. С.80-81.

316

EdgarSnow.Red China today. The Other Side of the River. New York. 1970. Р.70.

317

EdgarSnow.RedChinatoday. Р.71

318

PuYi.TheLastManchu.NewYork. 1967.

319

Выступления Мао Цзэдуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. М. Прогресс. 1976.С. 4

320

Выступления Мао Цзэдуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. С.5.

321

Там же. С.5.

322

Выступления Мао Цзэдуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. С.3.

323

Выступления Мао Цзэдуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. С.3-4.

324

Там же. С.7.

325

Выступления и статьи Мао Цзэдуна разных лет, ранее не публиковавшиеся в печати. Сборник. Выпуск шестой. М.1976. С.169.

326

Ван Цинсян. Ук. соч. С. 99.

327

Лин Бин. Цун юймэй дао пинминь (От императорской младшей сестры к обычной гражданке). Пекин, 1988. С.255.

328

Лин Бин. Ук. соч. С.254-255.

329

Линь Бин. Ук. соч. С.26.

330

Там же. С.26-27.

331

Линь Бин. Ук. соч. С.27-28.

332

Там же. С.322-323.

333

Там же. С.27-28.

334

К.Барский. Нежные узурпаторы и мудрые гегемоны. – Проблемы Дальнего Востока. 1995.№ 4. С.127.

335

Цзай Минцзю. Ук. соч.С.426-427.

336

Там же. С.428.

337

Там же. С.433.

338

Там же. С.433.

339

Ван Цинсян. Хуанди чэнла гунминь ихоу. Пекин. 1985. С.21.

340

Цзай Минцзю. Ук. соч. С.438.

341

Там же. С.438-439.

342

Там же. С.440.

343

Там же. С.440.

344

Там же. С.442.

345

Там же. С.444.

346

Там же. С.446.

347

Мао Цзэдун. Пять документов о литературе и искусстве. Пекин. 1967 (на рус. яз.); Выступления и статьи Мао Цзэдуна разных лет, ранее не публиковавшиеся в печати. Сборник. Выпуск шестой. М., 1976. С104.

348

Ху Ши (1891-1962) – литературовед, философ, общественный и политический деятель. В начале Второй мировой войны был назначен Чан Кайши послом в США; в 1949 г., когда Народно-освободительная армия готовилась вступить в Пекин, где он в то время находился, вылетел на остров Тайвань специально присланным за ним самолетом.

349

Краткая история КПК (1921-1991). Главный редактор Ху Шэн. Пекин, 1993. С.553 (на русск.яз.).

350

Судьбы культуры КНР (1949-1974). М., 1978. С.63.

351

Цзай Минцзю. Ук. соч.С.452.

352

В.Н.Усов. Так начиналась «культурная революция» – Проблемы Дальнего Востока. 1976. № 2. С.143.

353

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). Пекин. 1970. С.118 (на русск.яз.).

354

Там же. С.118-119.

355

Там же. С.119.

356

Ван Цинсян. Ук. соч. С.92-93.

357

Там же. С.94.

358

Там же. С.95.

359

Там же. С.95.

360

Там же. С.96.

361

Там же. С.96.

362

Цзай Минцзю. Ук. соч. С.457.

363

Жэньминь жибао от 19 января 1967 года.

364

«Цзуго». Сянган,1969. № 69. С.30.

365

Ван Цинсян. Ук. соч. С.101

366

Пьеса «Судьба цинского двора» была впервые поставлена в Китае в 1941 году. Автор этой пьесы Яо Синьнун был последователем крупного драматурга и театроведа начала ХХ века У Мэя. В 1937 году он возглавил гастроли «столичной оперы» в СССР и Англии, затем три года провел в США, где изучал западную драматургию. После китайской революции 1949 года он переехал в Гонконг, но не утратил интереса к национальной старине.

367

Там же. С.102.

368

Там же. С.103.

369

Ван Цинсян. Ук. соч. С.104.

370

Цзай Минцзю. Ук. соч. С.446.

371

Там же. С.466.

372

Ван Цинсян. Ук. Соч. С.113.

373

Цзай Минцзю. Ук. соч. С.467.

374

Там же. С.467.

375

Сюаньтун хуанди иши (Неофициальная история императора Сюаньтуна). Составитель Лю Синцзюнь. Тайюань, 1993. С.339.

376

Известия от 31 мая 1980 г.

377

Цзай Минцзю. Ук. соч. С.467.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30