Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Воспитанница любви

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Тартынская Ольга / Воспитанница любви - Чтение (стр. 10)
Автор: Тартынская Ольга
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


      – Зачем…
      – Что ты сделала? – закричала Вера, ломая руки.
      Луша презрительно усмехнулась:
      – Отравила его. А ты думаешь, я стану спокойно наблюдать, как вы воркуете влюбленными голубями? Ты меня мало знаешь! Теперь же он никому не достанется!
      – Нет, о нет! – простонала Вера и без чувств упала на грудь любимого.
      Очнулась она от шлепка по лицу.
      – Вот уж не думала, что ты такая легковерная, – ворчала цыганка, трепля девушку за щеки. – Очнись же, Яшка скоро сигнал подаст!
      Вера с трудом открыла глаза. Взглянув на Андрея, она чуть было вновь не лишилась чувств, но Луша вдругорядь ударила ее по щеке.
      – Да очнись же, кисейная барышня! Жив он, я пошутила. Он спит. А как ты хотела, чтобы наш замысел осуществился? Вот-вот Яшка засвистит, а вы тут любезничаете. Пришлось подсыпать сонного порошка изрядную долю, иначе бы не миновать беды. Я-то уж знаю, как наш драгоценный бывает крут в гневе. Еще бы и Яшку пристрелил… Или ты раздумала бежать? – подозрительно прервала себя Луша.
      Вера в растерянности молчала, продолжая сжимать безвольную, но теплую руку Андрея. Цыганка надменно подняла брови.
      – А-а, он соблазнил тебя обещаниями! Венчаться, бежать в Петербург? Хочешь, я расскажу тебе, какие обещания он мне давал?
      Вера устало покачала головой:
      – Нет, не надо, не утруждайся. Я не могу идти с ним под венец без благословения его матери. Это значило бы обречь Андрея на трудную, нищенскую жизнь.
      – Да, сейчас! Ты все еще веришь в его сказки? Ну отвезет тебя в церковь, добьется своего, а в Петербурге и бросит. Куда там пойдешь, догадываешься? – И уже мягче Луша добавила: – Непривычен он к такой жизни-то. Да и с матушкой не рискнет ссориться. Выбрось из головы сии мечтания! Давай лучше поднимем любезного на кровать, не оставлять же его на полу.
      Вера уже взяла себя в руки. Она помогла Луше поднять и поудобнее устроить Вольского на постели. Это оказалось весьма непростым делом, но они справились. Далее предстояли спешные сборы. Вера давно продумала, что захватит с собой. Да и собрано уж все, осталось лишь в узел связать. Цыганка бросила взгляд на спящего Вольского и ушла к себе.
      В душе Веры поднялась буря. Господи, соблазн-то какой! Не поехать, остаться, а завтра стоять с любимым пред алтарем в маленькой церкви… И все, навсегда, на всю жизнь он принадлежит ей! Вера обласкала нежным взглядом спящего возлюбленного. Черты Вольского были ясны и спокойны, губы по-детски выпячены, светлые локоны в беспорядке разбросаны по подушке. Он спал не шевелясь, глубоко.
      И вдруг Вера определенно различила в тишине далекий протяжный свист и вздрогнула. Это знак! Страх охватил бедняжку. Мчаться в темную ночь, в неизвестность, в компании коварной цыганки и ее лихого дружка! Оставить здесь беспомощного Вольского… Каково же будет его пробуждение! Верно, они никогда уже более не свидятся. В последний раз насмотреться на дорогое лицо, поцеловать эти капризные губы… Вера прощалась с любовью. Прощалась с несбывшимся счастьем, которое поманило так обманно…
      Нет, от этого брака не будет счастья. Всю жизнь после чувствовать себя виноватой, что поссорила сына с матерью, лишила его материнской поддержки? Ведь она, Варвара Петровна, предупреждала Веру, пенять было бы не на кого…
      В комнату ворвалась Луша в шубе, крытой синим бархатом, и меховом капоре.
      – Поспеши, Вера, нас уже ждут. Бери узел и пробирайся к калитке. Только не разбуди Авдотью!
      Сердце девушки бешено стучало, когда она увязывала вещи, набрасывала капот. Вовсе уже собранная, в последний раз взглянула на милого, прикрыла его одеялом и – как в омут головой. Через сени прокралась бесшумно, сбежала по ступенькам и по дорожке к калитке. У калитки никого не было. Потоптавшись в растерянности, Вера услышала звон упряжи и фырканье лошадей где-то в конце переулка и поспешила туда. Так и есть, это цыгане. Луша помогла Вере забраться в крытый возок, изнутри обитый мехом. Яшка хлестнул лошадей, и они помчались по спящим улицам. Скрипели полозья, мелькали редкие фонари. Беглянки молчали. Верно, Луше тоже было непросто покинуть насиженное место да любезного барина.
      – Сейчас будет застава, держись крепче. Яшка погонит что есть мочи. Лошади-то краденые, – только и сказала Луша.
      Вера испугалась:
      – А коли нагонят?
      – Яшку-то? – усмехнулась цыганка.
      Они неслись в темноте, возок трясло на ухабах, подвязанные колокольца не звенели. В окошко разглядеть ничего нельзя было. Вдруг рядом раздались голоса, крики, Яшка погнал еще быстрее.
      – Это застава? – спросила Вера насторожившуюся цыганку.
      – Должно быть, она… Слышишь, никак стреляют?
      Однако Вера ничего не разобрала в общем шуме. Она вцепилась руками во что придется, ее подбрасывало вместе с узлом и швыряло о стенки. Однако это было не больно, потому что мягко. Лушу тоже трясло изрядно, но она мужественно сносила неудобства путешествия.
      – Кажется, выезжаем на тракт, – лязгая челюстью, с трудом проговорила Луша.
      И впрямь в езде появилась некоторая упорядоченность, трясти стало менее. Азарт скачки и страх погони постепенно оставили беглянок, они успокоились. «Ну вот и все. И не страшно вовсе», – задремывая, думала Вера.

Глава 4
Масленица

      Коноплев был ни много ни мало губернским городом. А посему здесь водились и гостиный двор, и присутствие, и французский магазин, и театр, и даже трактир под названием «Париж». Однако беглецы остановились вовсе не в «Париже», а в русской харчевне с номерами. Когда они прибыли в Коноплев, здесь уже гуляла богатейшая ярмарка и по улицам возили «дерево» – сухую березу, укрепленную в санях и украшенную лентами, бубенчиками и лоскутами.
      Разумеется, все номера были заняты, снять квартиру оказалось вовсе невозможно. Им повезло: только что один незадачливый помещик, приехавший на ярмарку, проигрался в прах и вынужден был ни с чем возвращаться домой. Его номер с небольшим обманом как раз сняли под Веру: с цыганами никто не стал бы иметь дело.
      В первый же день Яшка выгодно продал лошадей гвардейским ремонтерам, а возок – уездному помещику. Из этих денег оплатили номер, а остальной доход предназначался цыганскому хору, к которому думали пристать Луша и Яшка. Отправляясь на ярмарку, Луша предупредила Веру:
      – Не ходи гулять одна. Здесь нынче разбойников всех мастей со всех волостей. Не ровен час…
      Она не договорила, лишь угрожающе покачала головой. Но где же усидеть молоденькой девушке в такой праздник! В родном городке Веры тоже гуляли на Масленицу, и она очень любила эти празднества. Бывало, они с Сашкой с утра до вечера пропадали на улицах: брали снежную крепость, объедались блинами, смотрели представления в балаганах, а вечером наряжались и ходили по домам с колядками. Как же весело им было! Разглядывая жалкий номер захудалой провинциальной гостиницы, Вера весьма загрустила. Подумала о Сашке: что он, как-то он учится, готовится ли к университету? Страшно подумать, ему уже шестнадцать лет!
      Нет, нельзя здесь оставаться в одиночестве. Эти блеклые рваные обои со следами клопов, надтреснутый кувшин и колченогий стол кого угодно вгонят в тоску. Глядя на себя в мутное зеркало, Вера завязала ленты меховой шляпки, облачилась в капотик и затем покинула отвратительное место до вечера.
      Праздничная толпа на рыночной площади рябила пестротой уборов, шумела и веселилась. На одинокую нарядную девушку благородного вида обращали внимание и давали ей дорогу. На углу площади бабы в цветастых платках торговали блинами. Вера купила горячий масляный блин, начиненный красной икрой, и скушала его с аппетитом. Мальчишки свистели и бежали на реку смотреть кулачный бой. Там же по обычаю купали в снегу молодоженов, желая им достатка и благополучия, кричали им «горько» и заставляли целоваться.
      Балаганы манили своими чудесами. Вера посмотрела кукольную комедию и нахохоталась, как в детстве, остротам Петрушки. Полюбовалась на обнаженных атлетов, которые, не боясь мороза, кидались огромными гирями. На уродов смотреть не стала из смешанных чувств брезгливости и жалости. Заслышав цыганское пение, девушка спешно ретировалась за торговые ряды. Не следовало показываться Луше на глаза, а то будет сердиться.
      Со стороны городского парка слышались воинственные крики, хохот, свист. Вера отправилась туда. Целый снежный город с крепостными стенами в человеческий рост был воздвигнут в парке! Разгоряченный, румяный люд отстаивал крепость от таких же румяных, веселых завоевателей. Туда-сюда летали снежки, попадали в цель, и цель хохотала, вместо того чтобы пасть сраженной. В боевых действиях участвовали и дети и взрослые. Но вот проломлены стены, все смешалось, снежный город взят.
      Вера ликовала, прыгала, хлопала в ладоши вместе с губернскими мещанками и дворовыми девчонками. Тут вдруг девицы с визгом бросились врассыпную. Их настигали молодцы, захватившие снежную крепость и по праву победителей целовавшие всех без разбора. К Вере тоже подскочил высокий тонкий юноша в ученической шинели, запорошенной снегом, и застыл как вкопанный. Вера вскрикнула и закрыла лицо руками. Несколько времени они не двигались, словно окаменели, но Вера все же решилась взглянуть на юношу.
      – Саша! – вскричала она, не веря своим глазам.
      – Вера! – наконец выговорил остолбеневший Сашка, и подбородок его затрясся.
      Да, это был он, любимый братец. За полгода, что протекли в разлуке, мальчик вытянулся, немного возмужал и превратился в юношу с пушком над верхней губой и важным баском. А из-под картуза торчали все те же вихры. Еще не веря себе, обрадованная девушка волокла Сашку из толпы, чтобы поскорее расспросить и насмотреться на него. Пришлось вести братца в ненавистный номер гостиницы. Встретив в зале полового, Вера попросила его подать обед в номер. Прилизанный обходительный слуга, стрельнув глазами в Сашку, угодливо поклонился:
      – Слушаю-с! – и полетел исполнять приказание.
      Наконец они одни, можно снять тяжелые одежды, отогреться и выпить горячего чая. Вера, как в детстве, помогла братцу раздеться и устроила шинель на вешалке. Явился половой, неся на подносе дымящиеся кушанья.
      – И чаю, чаю погорячее! – распорядилась Вера.
      – Слушаю-с! – Половой исчез, а через минуту перед Верой возник поднос со стаканами горячего чая и колотым сахаром в блюдечке.
      Сашка набросился на кушанья, будто не ел все эти полгода. Вере же есть не хотелось. Она ждала, когда же будет можно задать бесчисленные вопросы, которые теснились в ее голове. Девушка изнемогала от волнения и любопытства, когда братец насытился наконец.
      – Ну же, Саша, какой ты, право!
      Сашка понял ее и вдруг погрустнел. Лицо его сделалось вовсе детским.
      – Папенька скончался сразу после Рождества.
      – Как?!
      И братец рассказал, как Сергея Васильевича лишили места. С кем-то он не поладил, не захотел против совести поступить. Дом давно уже заложен, Сашку учить не на что, перебивались случайными заработками. Папенька целый месяц обивал пороги, но места так и не нашел. После Рождества он простудился, промочив ноги без калош, и слег. А еще затосковал крепко, так что конец его был предопределен.
      – А что маменька? – сквозь слезы прошептала Вера.
      Сашка шмыгнул носом, его светлые вихры встрепенулись.
      – Она долго крепилась, но после, когда похоронили папеньку (продали последнее, что у маменьки осталось от прежней жизни), сдала.
      – Неужто тоже?.. – У Веры не хватило сил договорить до конца.
      – Нет, – успокоил ее братец, – она поправилась, только стала тихая, забывчивая да все молится. Акулька за ней ходит как за малым дитем… Вообрази, какая в доме тоска! Вот я и сбежал сюда на ярмарку.
      Вера с упреком посмотрела на него:
      – Ты бросил ее одну в такой недобрый час?
      – Да не одну, а с Акулькой! – возразил юнец и тотчас виновато произнес: – Она про меня вспоминает, если видит перед собой. Чем я могу помочь? Папеньку не вернешь.
      Сашка вновь шмыгнул носом и ладонью провел по глазам.
      – Ну полно. – Вера достала батистовый платочек и нежно отерла мокрое лицо братца. – Что же теперь ты полагаешь делать?
      Сашка пожал плечами:
      – Может быть, к актерам пристану. Здесь театр есть, им нужен кто-то на роли комических старух. Я уж и с антрепренером говорил… Сейчас они на ярмарке играют.
      – В актеры! – всплеснула руками Вера. – Да тебе учиться надобно, тебя университет ждет, а ты – в актеры!
      – На что же я учиться-то буду? – тихо спросил Сашка.
      Вера умолкла и задумалась. Выйди она за Алексеева, могла бы помочь братцу, а теперь сама в том же положении, и не на кого им надеяться, кроме как на себя. «Разве тоже пойти в актрисы?» – подумала вдруг Вера и тотчас содрогнулась от этой чудовищной мысли. Презрение и брезгливость княгини передались и ее воспитаннице, как ни любила Вера театр. Отвращение княгини к актеркам было оправданно, Вера же видела в их ремесле ложь, лицедейство, двуличие. «Актриса все равно что продажная женщина, разницы нет!» – так судила она.
      Пока она, задумавшись, крутила стакан, отходчивый Сашка рассматривал ее весьма откровенным взглядом, в котором преобладало восхищение. Вера не сразу поняла, к чему все эти восторги, а поняв, с раздражением спросила:
      – Отчего ты смотришь так?
      Юноша залился краской, но ответил бойко:
      – Ты так похорошела, Вера, тебя просто не узнать. Ни дать ни взять светская дама!
      – Много ты видел светских дам на своем веку? – проворчала девушка, но Сашино восхищение ей пришлось по душе и немного смутило. – Лучше расскажи, как твои дела с Акулькой.
      – Фи! – презрительно ответил братец. – Что мне до Акульки, когда есть предмет куда притягательней.
      – Право? – заинтересовалась Вера. – Расскажи же.
      Теперь пришел черед Сашке смутиться.
      – И нечего рассказывать. Кузина моего товарища Бурковского. Мы с ней танцевали на рождественском балу. Я хотел было приволокнуться за ней, но она оказалась жеманницей и глупой кокеткой. Никак в толк не возьму, отчего так: если красавица, так глупа как пробка, а если умная, то уродина? Вот только ты, Вера, исключение, – вывел Сашка мораль и вдруг перескочил на другое: – А что, Вера, где твой жених? У нас сказывали, ты замуж выходишь.
      – Это все пустые разговоры, – грустно ответила девушка, и оживление ее пропало. – Нет никакого жениха, а который был, так я от него сбежала.
      – Что, так нехорош? – хмыкнул Сашка. – Старый, толстый, слюнявый?
      – Вовсе нет, – обиделась Вера за Вольского.
      Вспомнив о нем, девушка вконец пала духом. Она тяжело задумалась, кусая краешек платка. Что чувствовал он, когда проснулся и не обнаружил Веру в ее комнатке?
      – Что с тобой, Вера? – встревожился братец.
      – Университета жалко, Саша, ах как жалко, – почти сквозь слезы проговорила сестрица.
      Юноша притих, проникаясь ее настроением. Они всегда зависели друг от друга в настроениях.
      – Я все прочел, что ты велела мне, Вера. Я много читал, преуспел в латыни и в истории…
      – Как же тебе пришло в голову бежать из дома? – сокрушалась Вера.
      – А это все Бурковский. Рванем, говорит, на коноплевскую ярмарку. У него амуры со здешней актеркой, – корча из себя повесу, ответствовал Сашка.
      – Да на что же вы живете? – недоумевала Вера.
      Сашка замялся.
      – У актерки одалживаемся, да Бурковский продал что-то из родительского дома.
      Девушка встревожилась:
      – А сам ты, часом, не потащил что из дома?
      – Да что там брать-то? Акулькин передник или ухват? Все давно уже продано.
      Вера пригорюнилась. Разорение гнезда, смерть Сергея Васильевича, болезнь Марьи Степановны – как скоро все переменилось, а казалось, прежняя размеренная жизнь будет всегда.
      – Как грустно, – вздохнула девушка вновь. – Я без крова и пристанища, ты беглец.
      Сашка склонил голову ей на плечо по прежней привычке ласкаться:
      – Отчего же не вернешься домой? Маменька обрадуется.
      Вера нахмурилась:
      – Нет, теперь вот и не могу. Кабы с радостью в дом пришла, а то лишней обузой. Вот если устроюсь, что-либо наживу, тогда уж… – И она задумалась.
      – Какая сладкая картинка! – вдруг раздалось от порога.
      Задумавшись, Вера не заметила, как в номер вошла Луша.
      Она была хмельна и весела.
      – Что это за птенец у тебя под крылышком? Где уже раздобыла такого хорошенького? О любезном-то и думать забыла? – насмешничала Луша. – Коротка девичья память.
      – Это мой братец! – возмутилась Вера.
      Сашка же вовсе не смутился и с игривым любопытством разглядывал новое лицо. Луша сбросила салоп и предстала перед ним во всей красе цыганского убора. Сашка присвистнул восхищенно, Вера таращила глаза, не узнавая своего братца. Верно, сказывалось воспитание неведомого Бурковского.
      – А где Яшка? – спросила Вера, чтобы отвлечь внимание цыганки от братца.
      Ей вовсе не нравились их красноречивые переглядывания.
      – Уговаривается со старостой здешнего хора. Пристанем к ним, а после ярмарки покатим по губернии.
      Луша подсела к столу, хлебнула остывшего чая.
      – Не спрашиваю, как нашелся твой братец. Да так-то оно и лучше: все не одна останешься. Наши пути-дороженьки расходятся. Я обещание выполнила, увезла тебя от любезного. Дальше как знаешь, уговора не было таскать тебя везде за собой.
      – Да, верно, – вздохнула беглянка. – Теперь-то я и сама никуда не поеду из-за Саши. За ним нужен пригляд.
      – Полно, Вера, я не ребенок, – обиженно басил Сашка.
      – Ладно, ты ступай, ступай, молодец, – распорядилась Луша. – Скоро Яшка придет, он не любит чужих.
      Сашка вопросительно взглянул на Веру, она грустно кивнула. Юноша взялся за шинель.
      – Куда ты теперь? – спросила его сестрица.
      – К Бурковскому, в театр. Мы рядиться будем да по домам пойдем колядовать. Идем с нами, весело будет! А может статься, что-нибудь и перепадет.
      Вера задумалась. Рядиться любила с детства, особливо под Рождество. На Масленицуже колядовать не доводилось ни разу. Однако теперь, в положении беглянки, предаваться ребяческим забавам? А так хочется сбросить с себя груз взрослой жизни и окунуться в беззаботную радость! Сашка почувствовал ее колебания.
      – Пойдем, Вера! Я представлю тебя Бурковскому.
      – Однако неловко… – возразила девушка. – А, Луша?
      Цыганка неопределенно повела плечом:
      – Ты теперь себе хозяйка, вот и думай сама.
      Вера только теперь поняла, что ей предоставлена полная свобода, что отныне никто не будет руководить ее поступками и движениями. Вера поежилась, как от зябкого ветерка. Эта свобода означает и то, что более никому она не нужна, не интересна. Никто не будет теперь заботиться о ней, беспокоиться, сыта ли, здорова. И никто не поможет в трудный момент, а, напротив, это она теперь должна заботиться о Сашке и оберегать его от неверных шагов. Однако он с нетерпением ждет ответа. Вера глубоко вздохнула и решила, что ее долг – быть возле Сашки и опекать его.
      – Хорошо, – сказала она. – Идем.
      Театр располагался на рыночной площади и снаружи более походил на огромный ветхий амбар. Однако ветхость строения была кажущейся. Стены «амбара» могли выдержать пушечную осаду – такими толстыми и прочными они были. Внутри стоял холод, поскольку протопить весь театр было невозможно. Сашка провел Веру залом, где стояли обитые потертым бархатом скамьи, стулья. Ложи тускло сверкали облезшей позолотой, купидоны с отбитыми носами свешивались с осыпающихся колонн. Все свидетельствовало о былой роскоши и полном упадке.
      Сашка объяснил, что некогда, в прошлом веке, здание принадлежало одному екатерининскому вельможе. Здесь располагался его домашний театр. Спектакли, которые игрались крепостными актерами, собирали всю губернию. Был и оркестр свой, и художник, расписавший потолок и стены «амбара» амурами и психеями. Декорации, реквизит, костюмы – все создавали крепостные умельцы. Нынешняя труппа нанимает помещение на театральный сезон, антрепренер мечтает выкупить его под постоянный театр, но пока это только мечта. «Амбар» требует ремонта, новой мебели, занавесей. Чтобы исполнить все это, надобно получить его в собственность.
      – Антип Игнатьевич к купцам обращался за помощью, к губернатору, – горячо повествовал Сашка, пока они осматривали зал. – Но кому нужен этот обшарпанный балаган с кучкой бродяг-лицедеев?
      – Антип Игнатьевич – это антрепренер? – спросила Вера.
      – К вашим услугам, сударыня! – раздался звучный голос из сумрачного угла за сценой.
      При скудном освещении Вера разглядела худощавого мужчину лет сорока пяти с выразительным подвижным лицом. Он вышел из-за кулис.
      – Кто сия гурия, из каких райских садов залетела к нам, а, Саша?
      – Это моя сестра Вера, – робко ответил Сашка.
      – Тоже готовится в актрисы? – понимающе кивнул антрепренер. – Что ж, изяществом и грацией вас не обидела природа, затмите всех в ролях богинь и маркиз. Нашим актрисам не хватает хороших манер. Они вульгарны, как торговки, а красота их – из галантерейной лавки. Извольте сотворить из этого Федру или Офелию!
      Антип Игнатьевич провел девушку в актерские уборные и там при ярком свете внимательно разглядел ее. Тут произошло нечто из ряда вон. Антрепренер замер в столбняке, а после возопил:
      – Господь милосердный! Как похожа! Кабы я не знал наверное, что ее уже нет среди живых, то подумал бы…
      Сумасшедший актер продолжал что-то бормотать, а Вера подумала, не роль ли он разыгрывает, репетирует. Она бросила беспомощный взгляд в сторону Саши. Антип Игнатьевич тем временем схватил со столика накладные букли и незамедлительно примерил их Вере. Она не успела даже воспротивиться сему странному действию. На секунду он замер опять, а после произнес трагическим шепотом:
      – Она! Анастасия! Двадцать лет назад.
      – Кто эта Анастасия? – полюбопытствовала заинтригованная девушка.
      Антип Игнатьевич изобразил на лице загадочность:
      – О, эта история стоит того, чтобы рассказать ее со вкусом. Однако после, теперь у меня дела. Мои дети ждут меня.
      – У вас есть дети? – почему-то удивилась Вера: антрепренер вовсе не походил на семейного человека.
      – Душенька, я говорю об актерах, о труппе. Нынче мы, как пошлые скоморохи, рядимся и увеселяем народ. Но придет черед и трагедии! – Он воздел вверх длинный палец и отправился куда-то в недра театра.
      Вера не успела сказать, что вовсе не собирается в актрисы. Да и ничего не успела вымолвить, потому что в уборную вошла молодая особа с высокомерным видом в ярком безвкусном наряде и нелепой шляпке с обилием лент.
      – Что вы делаете здесь, Александр Сергеевич? В моей уборной? – Голос ее был пронзительно громок.
      Вера оглянулась вокруг в поисках упомянутого Александра Сергеевича, но тотчас поняла, что дама обращается к Сашке. Юноша не успел ответить, потому что следом за вульгарной особой вошел невысокий, чернявый и длинноносый молодой человек. Он тотчас наполнил собой все помещение, но не потому, что был весом и значителен в объеме, а потому что производил много суетливых движений. Вере он совершенно не понравился.
      – А, Бурковский! – с несвойственной ему развязностью обратился к чернявому Сашка. – Позволь представить тебе мою сестру Веру.
      Бурковский скользнул по лицу Веры цепким взглядом, от которого ей захотелось оттереться, как от плевка, и шаркнул ногой с полупоклоном. Ручку ему Вера не подала, нарочно упрятав ее в муфту.
      – Ты приготовил костюмы? – так же развязно спросил Сашка.
      – Барышня желает присоединиться к нам? – поинтересовался Бурковский и вновь скользнул взглядом по Вере. Глаза его были неуловимы, они прыгали с одного предмета на другой, ни на чем не задерживаясь надолго.
      – Да, я уговорил ее рядиться с нами.
      Вульгарная особа фыркнула и уставилась на Веру с брезгливой гримасой. Она все делала с преувеличением и некоторой аффектацией.
      – Барышня-то из приличных, – грубо сказала она. – Молвы не боитесь?
      – Оставь, Натали. Вовсе смутили девушку, – встрял Бурковский.
      Присмотревшись, Вера поняла, что дама не так уж молода и хороша собой. Пожалуй, на тридцать с лишним тянет, а то и более. Да и Бурковский был значительно старше Сашки, он давно уже брился. Теперь же его щеки и подбородок поросли темной щетиной. «Как неприятен его взгляд! – мысленно поежилась Вера. – И какой расчет ему тащить за собой Сашку из Слепнева? Разве что власть над неискушенным созданием?»
      Она инстинктивно чувствовала, что дружбы здесь нет и помина. Тем временем Бурковский известил:
      – Нас пригласили в дом губернатора веселить какого-то столичного туза. Сказывают, из самого Петербурга прибыл гость, вот наш Фома и старается. Следуйте за мной.
      Он повел их в склады, где пылились ворохи старых костюмов от давно игранных и забытых спектаклей. Здесь уже распоряжался Антип Игнатьевич в окружении труппы.
      – Будем играть народные потешки и кукольную комедию, – говорил он. – Новую барышню нарядим Весной, – добавил он, заметив Веру. – А ты, Натали, – обратился антрепренер к вошедшей следом актрисе, – изобразишь Зиму.
      – Я всегда изображаю Весну! – взвизгнула Натали так, что Вера вздрогнула. – Кто она такая, чтобы перебивать у меня хлеб? Что ей надо?
      Антип Игнатьевич подождал, когда она перестанет топать ногами и кричать, принялся терпеливо убеждать:
      – Душенька, мы идем к губернатору. Это всего лишь раз. Губернатор уже видел тебя в этой роли, а нам надобно понравиться, удивить. Вознаграждение изрядное получим. Деньги-то нам весьма необходимы. К тому же барышня роли не знает – только Весну и изображать.
      С трудом удалось Антипу Игнатьевичу уговорить Натали. Из вороха тряпья были извлечены шкуры, тулупы, немыслимые рогатые уборы, и актеры превратились в скопище неизвестных науке зверей и оборотней. Вера потеряла в этой гомонящей толпе Сашку и чувствовала беспокойство, неудобство. Ее пугали чужие люди, Антип Игнатьевич, который за нее все решил. Она искала глазами братца, но к ней подскочил Бурковский, переодетый в сказочного черта:
      – Что же вы медлите? Облачайтесь в эти ризы, да поскорее. Натали, помоги барышне.
      Актриса злобно сверкнула глазами в его сторону, но возражать не стала и дернула Веру за рукав:
      – Идем ко мне.
      В уборной Натали Вера как зачарованная позволила себя обрядить в широкий сарафан поверх платья. На голову ей водрузили кокошник, а волосы, вынув из шиньона, убрали в косу.
      Затем Натали разукрасила бледное лицо Веры так, что, взглянув на себя в зеркало, она в испуге отшатнулась. Когда труппа была в готовности отправиться на праздник, Вера спросила Антипа Игнатьевича:
      – А что я буду делать?
      – Улыбаться да кланяться, душенька. Все будут приветствовать тебя, то бишь Весну, а ты красуйся, да и только.
      К ночи изрядно подморозило. Вера тотчас это почувствовала, когда толпа ряженых вывалила из театра на площадь. Сашка бесследно растворился в скопище нечистых. Девушка безуспешно вглядывалась в причудливые уродливые фигуры в поисках братца, но перед глазами мелькали лишь Бурковский, Натали, да еще Антип Игнатьевич, наряженный то ли Паном, то ли Лешим. Зазвучали дудки, свирели, бубны, и толпа скачущих и прыгающих людей двинулась к губернаторскому дому, который располагался на главной улице города. Вера подчинилась общему движению под влиянием странного магнетизма. Как во сне, она наблюдала за собой со стороны. «Что это? Зачем я здесь?» – порой возникали вопросы в ее голове, но ответов не было.
      Дом губернатора блистал роскошью и убранством. Освещенный подъезд, скопление экипажей, совсем как в Москве, у Мещерских. Актеров встретил надменный лакей, затем передал их дворецкому. Огромная зала, куда их ввели, сияла огнями. С хор лилась музыка, за богато убранными столами располагались хозяева и гости. В другом конце зала была устроена площадка для представления. Навстречу актерам поднялся дородный, благодушного вида господин в мундире со звездами. Вера догадалась, что это сам губернатор, Фома Львович.
      – А-а, Антип Игнатьевич! Ухты, какой смешной! Что нам представите нынче, а, господа актеры? Вот полюбуйтесь, князь, – обратился он к сидящему во главе стола господину, – наша губернская труппа. Играют мастерски. Представят что угодно. И Корнеля, и Шекспира, а могут и водевильчик или балет изобразить. – И, обратясь к ряженым, Фома Львович попросил: – Ну, господа актеры, не подведите! Князь Федор – отменный ценитель театра и актерской игры.
      Представление началось. Вера ничего не понимала. Вокруг нее свершалась какая-то языческая вакханалия, а она стояла столбом там, куда пихнул ее антрепренер, шептала молитву:
      – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, – и трепала кончик косы.
      Ее взгляд упал на столичного гостя. Девушке показалось, что когда-то она видела это значительное смуглое лицо, не по возрасту яркие глаза, сухие, неулыбчивые губы. Князь Федор следил за представлением внимательно, но без восторга. Его благородная сдержанность контрастировала с общим пьяным весельем и азартом, которые сообщились публике от беснующихся лицедеев. Тут Вера почувствовала, как кто-то больно ткнул ее в бок локтем и зашипел на ухо:
      – Выходи, чего стоишь как кукла!
      Это была Натали. Тотчас подскочил Антип Игнатьевич и коротко бросил:
      – На середину, душенька, поспеши!
      Веру вытолкали в центр площадки и запрыгали вокруг нее.
      – Кланяйся, дура! – шипела Натали откуда-то со стороны.
      И тут с Верой что-то случилось. Она ощутила прилив необъяснимого вдохновения, и дыхание ее перехватило. Взгляды публики были устремлены на нее и будто излучали огонь необыкновенной силы. Юная Весна грациозно прошлась и так же легко и грациозно отвесила русские поклоны в разные стороны зала. И, верно, столько было прелести, очарования и трогательности в ее движениях, улыбке, плавной походке, что зрители рукоплескали от восторга. Даже в глазах гостя вспыхнул огонек любопытства.
      Представление подошло к концу. Губернатор остался доволен, щедро наградил актеров, и они тут же направились в трактир праздновать успех. Вере же не терпелось смыть с себя краску и содрать отвратительный сарафан. «Где же Сашка?» – думала она опять и опять.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23