Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Не померкнет никогда

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Крылов Николай / Не померкнет никогда - Чтение (стр. 1)
Автор: Крылов Николай
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


Крылов Николай Иванович
Не померкнет никогда

      Крылов Николай Иванович
      Не померкнет никогда
      Аннотация издательства: В настоящем издании объединены воспоминания Маршала Советского Союза Н. И. Крылова о героической обороне Одессы и Севастополя, выходившие в свое время отдельными книгами. Николай Иванович Крылов был одним из руководителей обороны этих городов, начальником штаба Приморской армии, сражавшейся за них вместе о военными моряками. Последовательно рассказывая о развитии событий на одесских и севастопольских рубежах, автор опирается на богатый фактический материал, знакомит читателей со многими замечательными людьми - героями Одесской и Севастопольской обороны.
      Автор глубоко признателен боевым товарищам И. П. Безгипову, Ф. Н. Воронину,А. И. Ковтун-Станкевичу, И. Г. Королеву, Г. М. Коченову, И. А. Ласкину, Д. И. Пискунову, Н. К. Рыжи, В. П. Сахарову, Д. Г. Соколовскому, Г. П. Софронову, А. Т. Череватенко за помощь в работе над книгой, а также С. С. Воробьевой - за представленную возможность познакомиться с личным архивом В. Ф. Воробьева и И. Г. Драгану, участвовавшему в сборе и подготовке материалов.
      Содержание
      На защите Одессы
      Левый фланг
      "Одессу не сдавать"
      Город за линией фронта
      Ближние подступы
      Командиры рождаются в боях
      Мужество граждан и доблесть солдат
      Контрудар из осады
      Во имя грядущей Победы
      Севастопольский бастион
      Куда вести войска?
      Севастопольский оборонительный район
      Чем крепка крепость
      Перед вторым штурмом
      "Был, есть и будет советским"
      Наша взяла!
      Осада остается осадой
      Грозовая весна
      Третий, июньский...
      Город бессмертной славы
      На защите Одессы
      Левый фланг
      За окнами просторного кабинета, заклеенными крест-накрест полосками газетной бумаги, уже несколько минут неумолчно били зенитки. Перекрывая слитный гул их залпов, начали взрываться бомбы-сперва где-то далеко, затем ближе.
      - Такого, как сегодня, налета тут еще не было, - сказал генерал-майор, поднимаясь из-за стола. - Давайте-ка, товарищ полковник, на всякий случат! переберемся вот сюда. - Он кивнул на пишу дверного проема.
      Мы встали под аркой внутренней капитальной стопы, и прерванный разговор продолжался. Генерал расспрашивал об обстановке на самом южном участке фронта, у границы, откуда я только что прибыл.
      - Выходит, на левом фланге пока все по-прежнему, - подытожил он, когда я ответил на все вопросы.
      - Так точно. На Дунае и в нижнем течении Прута по-прежнему удерживается государственная граница. Насколько могу судить, наши войска в состоянии удерживать ее и дальше. Лишь бы держались соседи справа.
      - В том-то вся и штука! - невесело усмехнулся генерал. - Там, выше по Пруту, положение сейчас гораздо хуже. Противник рвется к Кишиневу.
      Разрывы бомб и пальба зениток тем временем стихли, и мы вернулись из дверного проема к столу. Не садясь, генерал закончил:
      - Что ж, за все, что рассказали, спасибо. Теперь идите к кадровикам, они вас ждут. Вот, кстати, и отбой воздушной тревоги. Сейчас доложат, чего нам стоил налет...
      Разговор этот происходил в Одессе в самом начале Великой Отечественной войны.
      Генерал-майором был начальник штаба Одесского военного округа Матвей Васильевич Захаров (будущий Маршал Советского Союза). А я, до вчерашнего дня начальник штаба Дунайского укрепрайона, только еще создававшегося и теперь расформированного, прибыл вслед за моими сослуживцами в распоряжение округа и в тот момент не имел понятия, где и кем окажусь завтра.
      Уже в Одессе я узнал, что создается Приморская группа войск, которую временно, по совместительству, возглавляет заместитель командующего округом генерал-лейтенант Н. Е. Чибисов (командующий-генерал-полковник Я. Т. Черевиченко принял 9-ю армию).
      В группу, как мне сказали, включались три дивизии 14-го стрелкового корпуса, 26-й погранотряд, Одесская военно-морская база Черноморского флота и Дунайская военная флотилия. Все это были соседи нашего укрепрайона. Штабы 14-го корпуса и одной из его дивизий - 25-й Чапаевской размещались совсем рядом с нашим, и я знал там многих командиров, хотя служил в этих местах только с весны 1941 года.
      Отправившись к кадровикам, надеялся, что пошлют куда-нибудь в пределах Приморской группы, может быть, в штаб корпуса. За несколько месяцев успел. привыкнуть к приграничному району у Дуная, Прута и Черного моря, немного напоминавшему хорошо знакомые дальневосточные края. Внутренне как-то уже настроился продолжать войну там, где она застала, рядом о теми, с кем ее встретил.
      Очень хотелось также получить назначение как можно скорее. Время было такое, когда военному человеку, полному сил, тягостно долго оставаться в резерве или "в распоряжении", без определенного места в боевом строю.
      * * *
      Должен тут же сказать - и пусть с этого начнется небольшое отступление, очевидно необходимое, чтобы представиться читателю, - что человеком невоенным я себя не мыслю. В сущности, я никогда не был им, если исключить детство.
      Мои сверстники еще не могли участвовать в первой мировой войне: когда она разразилась, мне было одиннадцать лет. Но в гражданскую многие из них оказались на фронте - если не по призывной повестке, то по велению сердца. И для многих это определило всю дальнейшую судьбу. Так получилось и со мной.
      Вероятно, моя военная служба началась бы несколько позже, не назначь какой-то начальник пунктом дислокации 3-го авиационного дивизиона Южного фронта в 1919 году большое село Аркадак на Саратовщине, где я рос.
      Появившиеся в селе красные летчики восхищали деревенских мальчишек уже одной своей экипировкой - они носили невиданные кожаные шлемы, теплые куртки мехом наружу и такие же сапоги. А их самолеты, или, как тогда говорили, аэропланы - деревянные "ньюпоры" с пятиконечными звездами на обшитых полотном крыльях, - казались дивными, почти волшебными машинами. Да что аэропланы! В диковинку были для нас и обслуживавшие авиадивизион автомобили и мотоциклы.
      Той весной я получил свидетельство об окончании единой трудовой школы второй ступени. Учился жадно, много читал и школу окончил досрочно, в шестнадцать лет, сдав экзамены экстерном - это разрешалось. В сельской ячейке юных коммунистов (так назывались у нас в Саратовской губернии первые комсомольские организации) меня выбрали секретарем.
      Какому подростку не хотелось в те бурные годы быстрее стать взрослым! Обуреваемый стремлением приносить пользу революции, я уже пытался, правда безуспешно, вступить в партию большевиков. Вместе с друзьями-товарищами, загоревшимися таким же желанием, ходил в город Балашов, в уком РКП (б). Излагая свою просьбу, каждый из нас прибавил себе несколько лет. Я особенно переусердствовал: заявил, что мне двадцать три, чему, конечно, никак нельзя было поверить...
      Но в Красную Армию командир и комиссар авиадивизиона меня и моих друзей приняли. И не воспитанниками, а красноармейцами. Хотя тут мы, после конфуза в укоме, свои лета не скрывали.
      Помогло, наверное, то, что ячейка юных коммунистов (об этом знали в Аркадаке все) не раз по команде из сельсовета или комбеда выступала с оружием в руках против кулацких банд. Так что с винтовкой и наганом и даже с тем, как свистят вражьи пули, мы были немного знакомы. А уж объяснить комиссару, как рвемся бить белых, сумели!
      Впрочем, служба в авиадивизионе оказалась для нас не слишком-то боевой. Поручали охранять на стоянке аэропланы, посылали на базу за горючим. Как-то я уговорил одного летчика взять меня в тренировочный полет. Воздушное крещение неожиданно кончилось аварийной посадкой, при которой неповоротливый "ньюпор" наскочил на ехавший по дороге обоз и убил лошадь.
      Мы с летчиком остались невредимы, но моя мальчишеская убежденность в безграничном могуществе авиации была поколеблена. Появилась даже мысль, что, пожалуй, воевать на коне с саблей - дело более верное... А что воевать надо и мне, пока есть у Советской Республики враги, - это знал уже непоколебимо твердо.
      Во время одной из поездок за горючим меня свалил свирепствовавший в Поволжье сыпняк. Пролежать пришлось долго. Когда встал, в Аркадаке авиадивизиона уже не было, и никто не мог сказать, куда он перебрался, где действует. Не оставалось ничего другого, как отправиться в Балашовский уездный военкомат и проситься в Красную Армию заново.
      Зачислили без проволочки - был самый разгар гражданской войны. Однако направили не на фронт. Как раз шел набор на пехотно-пулеметные курсы красных командиров, и мне сказали, что подхожу туда по всем статьям: комсомолец, со школой второй ступени за плечами (такое образование считалось высоким), к тому же хоть чуть-чуть послужил.
      Началась учеба в Саратове, продолжалась в освобожденном от белых Ставрополе. Переведенное туда подразделение саратовских курсов краскомов развернулось в новые, 48-е пулеметные. Их я и окончил, получив 1 октября. 1920 года звание красного командира социалистической армии.
      Курсы были краткосрочные - меньше года. Однако дали немало и во всяком случае подготовили к тому, чтобы самостоятельно учиться дальше. За это я по сей день благодарен своим первым наставникам в военном деле.
      Молодых краскомов послали с маршевым пополнением в 11-го армию, которая вела бои в Закавказье. Меня назначили полуротным командиром (была тогда такая должность) в действовавший на самом юге Азербайджана 248-й пехотный полк.
      Через Муганскую степь и болота полк наступал на Ленкорань, на Астару, приближаясь к синевшим на горизонте Талышским горам. В этих причудливых краях, куда, ни в декабре, ни в январе не приходила зима, я постигал азы практической командирской грамоты, привыкал к ответственности за подчиненных, за жизнь людей.
      Только потом я понял, насколько несложные, в сущности, боевые действия мы тогда вели, тесня с советской земли остатки уже разгромленных в Закавказье белогвардейских сил. Враг еще огрызался, но, деморализованный, ни во что больше не верящий, нигде не выдерживал красноармейского натиска.
      Нас же окрыляла близость победы. Словно ее вестница, шествовала по освобожденной земле яркая южная весна, поражая тех, кто впервые здесь очутился, красотами кавказской природы. И как бы ни приходилось порой трудно, душу переполняли радость жизни, ощущение нашего торжества.
      Однако борьба с белыми и интервентами подошла к концу еще не везде. Она продолжалась на Дальнем Востоке, и судьба красного командира забросила меня в 1922 году на другой конец страны.
      Снова маршевый батальон, снова товарные теплушки, только более далекий путь... Где-то за Байкалом незаметно въехали в ДВР - существовавшую там Дальневосточную республику. Меня определили в 3-й Верхнеудинский полк Народно-революционной армии, которой командовал тогда И. П. Уборевич. Командир полка Яков Иванович Королев, не посмотрев на мои девятнадцать лет, вскоре доверил батальон.
      В ДВР, или в "буфере", как называли это временное государство, порядки были несколько иные, чем в остальной России. Иначе назывались органы власти, другие ходили деньги. Но руководили республикой большевики, и главная задача состояла в том, чтобы очистить весь Дальний Восток от белых и интервентов. Американцы и англичане оттуда уже убрались, оставались японцы.
      "Штурмовые ночи Спасена, волочаевские дни..." - так запечатлела известная песня основные события последнего года гражданской войны у берегов Тихого океана. К боям за Волочаевку и Хабаровск я не поспел. А в двухдневном штурме Спасска-Дальнего участвовать довелось.
      Взятие Спасска открыло путь к Владивостоку. Но были еще упорные бои под Никольск-Уссурийском, под Раздольной. Нашему полку тяжело дался туннель близ села Вольно-Надеждинскоо, где укрывался бронепоезд белых. Потом пришлось выбивать врага еще из одного туннеля - у самого Амурского залива. Но этот бой оказался уже последним. После него нам приказали остановиться. Скоро стало известно: с японцами идут переговоры о сроке их ухода из Владивостока - поняли и самые упрямые интервенты, что пора уносить ноги подобру-поздорову.
      Мы стояли в сторожевом охранении на сопках и в падях, которые нарядила в золотой убор погожая дальневосточная осень. На рейде Амурского залива безмолвно, не вмешиваясь больше в ход событий, маячила японская эскадра прошло время, когда эта сила могла тут что-то изменить.
      С захваченного у белых склада привезли в батальон кое-какое обмундирование, и бойцы радовались, что перед Владивостоком могут немножко приодеться. Обносились все основательно. Вид наших подразделений, одетых разношерстно - в смесь своего и трофейного, - отражал бедность разоренной долгой войной страны, хозяйственную разруху.
      Мне достались с белогвардейского склада шерстяные брюки английского образца. На них я сменил те, в которых вышел к Амурскому заливу,-довольно странного вида одеяние со множеством швов, скреплявших квадратики выцветшего брезента. Не всякий догадался бы, что штаны комбата пошиты из старых сумок для гранат!..
      Так уж, видно, бывает в жизни: эти бытовые мелочи привязались в памяти к историческим дням, знаменовавшим победоносное завершение всей гражданской войны.
      25 октября 1922 года последние японские корабли покинули Амурский залив и бухту Золотой Рог. Наши войска без боя вступали во Владивосток. Шагая в строго по его неровным, гористым улицам, заполненным высыпавшим нам навстречу трудовым людом, я был счастлив и горд от сознания, что причастен к освобождению этого незнакомого города, стоящего за тысячи верст от моих родных мест.
      Военный человек не выбирает, где ему жить, и я не строил на этот счет личных планов на будущее. Но уж никак не думал, что восточный край русской земли, омываемый Тихим океаном, сделается для меня как бы второй родиной, привяжет к себе надолго, станет близким и любимым.
      А вышло так, что после гражданской войны я не расставался с Дальним Востоком шестнадцать лет. Около двенадцати из них прослужил в одной дивизии той самой, с которой вошел во Владивосток. Тогда она еще называлась 1-й Забайкальской, потом была переименована в 1-ю Тихоокеанскую.
      С этой дивизией связана у меня огромная полоса жизни, вместившая боевую юность, командирское становление, годы зрелости. Здесь меня принимали в партию: в двадцать пятом году - в кандидаты, в двадцать седьмом - в члены ВКП(б). Отсюда послали учиться на стрелково-тактические курсы "Выстрел", окончив которые я вернулся снова в свою часть. В составе этой же дивизии, вошедшей в Особую Дальневосточную армию, участвовал в боевых действиях против китайско-маньчжурских милитаристов, спровоцировавших конфликт на КВЖД.
      Тут, в 1-й Тихоокеанской, довелось познакомиться со штабной работой, а затем специализироваться на ней, что определило на долгие годы направление дальнейшей службы.
      Началось это еще осенью двадцать второго года, когда очищали Приморье от белых. В 3-м Верхноудинском полку я был одним из самых молодых командиров и в то же время считался одним из наиболее грамотных. И если у начальника штаба полка Алексея Никаноровича Кислова бывало слишком много работы, он брал в помощники меня, поручая составлять по его указаниям боевые распоряжения, оформлять другие штабные документы, наносить на карту данные обстановки.
      Делал я это охотно, радуясь возможности научиться чему-то новому. Помню, очень гордился, когда Кислов посылал меня в соседние батальоны и роты проверить от имени штаба выполнение отданных распоряжений. Такое задание я имел, в частности, перед штурмом Спасска-Дальнего.
      Разные поручения от штаба часто получал и потом, уже в мирных условиях, особенно на учениях. Мой интерес к такого рода работе отмечался в аттестациях. В конце концов это привело к назначению меня помощником начальника штаба полка. А еще через некоторое время меня перевели в оперативный отдел штаба дивизии, начальником которого был В. П. Богоявленский, в прошлом офицер генерального штаба старой армии, военный специалист большой культуры. Потом его сменил В. Ф. Воробьев (с ним читатель этой книги скоро встретится) -тогда еще молодой командир, всего на четыре года старше меня. Он был из рабочей семьи, службу начал кремлевским курсантом в первые годы революции.
      У обоих этих начальников я многому учился. Освоиться в штадиве помогло также то, что в своей дивизии знал все и всех. О тех пор и усвоил, как важны для штабного работника крепкие связи с частями и подразделениями, всестороннее с ними знакомство.
      После конфликта на КВЖД обстановка на Дальнем Востоке оставалась напряженной. Особенно тревожной стала она в тридцатые годы. За Амуром появилась вторгшаяся в Маньчжурию Квантунская армия. Японцы явно готовились распространить агрессию на советские земли, откуда их вышибли десять лет назад. На границе учащались разные провокации и инциденты.
      Советское государство принимало меры к укреплению своих дальневосточных рубежей. Из глубины страны прибывали новые части, вооружение. На Тихом океане начал расти флот. У морской и сухопутной границы, на наиболее важных ее участках, создавались укрепленные районы. В Благовещенский укрепрайон (сокращенно - БУР) перевели и меня, где осенью 1938 года я закончил службу начальником штаба.
      Эти последние годы довоенной службы на Дальнем Востоке (после войны я служил в тех краях вновь) памятны тем, что редкий день проходил без тревог. Повышенная боевая готовность, подобная той, к которой приучены пограничники, постепенно становилась в приамурских гарнизонах, как и в Приморье, естественным состоянием, нормой жизни. Недаром объединение, куда входили войска нашего укрепрайона, называлось, несмотря на мирное время, не округом, а Дальневосточным фронтом.
      Годами жить в боевой готовности нелегко, зато мы были уверены, что враг врасплох нас не застанет.
      * * *
      В приграничный район у Дуная и Прута, на юг Бессарабии, воссоединенной с Советской страной, я был переведен после непродолжительной службы в Северо-Кавказском военном округе. Новые места пришлись по душе. Особенно обрадовался широко разлившемуся у Рени и Измаила Дунаю - должно быть, потому, что привык к водному простору Амура, по которому проходит граница на другом краю нашей земли.
      У всякой реки свой нрав. И тому, для кого река - прежде всего рубеж перед расположением вероятного или возможного противника, важно знать этот нрав не хуже, чем местному рыбаку. Присматриваясь к дунайскому раздолью, я привычно думал о задачах, решать которые готовился когда-то на Амуре: как помешать форсированию водного рубежа неприятелем, как прикрывать, если бы потребовалось, свои переправы...
      Тут, как и на Дальнем Востоке, это были задачи вовсе не отвлеченные. За Дунаем и Прутом находилось государство, отнюдь не дружественное нам, боярская Румыния, где именем короля Михая правил фашистский диктатор Антонеску.
      Наш Дунайский укрепрайон еще предстояло создавать. Военные инженеры, занятые разведкой местности, спешили как могли - задание было срочное. Все мы, однако, думали, что располагаем большим временем, чем было его у нас на самом деле.
      Мы внимательно следили за событиями на Западе, где война перекинулась на недалекие от нашей новой границы Балканы. Но почему-то верилось, что до советской земли она скоро не дойдет. Мы ощущали спокойствие страны, которая жила мирным трудом, борьбой за выполнение планов третьей пятилетки.
      С увлечением входил я в курс новых дел. И нетерпеливо ждал приезда жены и детей. Хотелось скорее показать им Дунай, Измаил с его суворовскими местами, весь этот красивый, теплый край. Было решено, что они переедут, как только закончатся занятия: не стоило переводить ребят посреди учебного года в другую школу.
      20 июня я встретил наконец семью в Белграде, уютном зеленом городке у огромного озера Ялпух, вытянувшегося на многие километры в сторону Измаила. Вещи, отправленные багажом, находились в пути. Не было и мебели в только что отведенной мне квартирке. Но это не мешало радоваться тому, что мы снова собрались вместе. Командирской семье не привыкать ко всяким новосельям: не первое и авось не последнее!.. Все пятеро.- мы с женой, два сына и дочь улеглись спать по-походному, на полу.
      Однако в тот раз обжить свой новый дом так и не пришлось. Наутро наступила та самая суббота, что памятна советским людям как последний мирный день перед обрушившейся на страну войной. И ничего, кроме Белграда да озера Ялпух, показать жене и детям в придунайском краю я не успел.
      Следующей ночью, на рассвете, красноармеец-оповеститель из нашего штаба разбудил меня резким стуком в окно. Быстро вышел во двор, и первое, что воспринял, был характерный рокот моторов "ястребков" И-16. Они находились в воздухе, хотя никаких полетов и учений (это я знал точно) в воскресенье не предвиделось.
      Надо сказать, что последние дни перед войной были у границы если внешне и тихими, то вовсе не безмятежно спокойными. В сознании мгновенно сконцентрировалось все, что накопилось неясного и тревожного, - сведения о передвижении войск на том берегу, полеты самолетов-разведчиков над дунайскими фарватерами и нашей территорией, другие подозрительные действия "противостоящей стороны".,. Все то, что мы еще не решались, словно не веря до конца самим себе, вслух назвать настоящим именем - подготовкой к войне, к агрессии.
      Оповеститель знал только одно: всех командиров срочно вызывают в штаб. Но у меня уже не было сомнений в том, что это не просто тревога.
      Поспешно вернувшись в дом за снаряжением, я сказал проснувшейся жене:
      - Настенька, может быть, это война... Только спокойно, не перепугай ребят. Что надо делать - сообщу.
      Когда подбегал к штабу, со стороны границы послышался нарастающий гул самолетов, уже не наших. Затем Болград начали бомбить, и над городом завязался воздушный бой.
      Несколько часов спустя, около полудня, я увидел жену и ребят в кузове одного из грузовиков, набитых женщинами и детьми: поступило распоряжение вывезти семьи военнослужащих из приграничного района.
      В каждой машине стояло по железной бочке с бензином - еще точно не знали, на какой станции посадка на поезд, и шоферы запаслись горючим. В машинах было тесно, из вещей брали только самое необходимое. Мои уезжали совсем налегке: все осталось в багаже, который так и не пришел.
      Попрощались торопливо. Где и когда встретимся, не загадывали. Все личное отходило на второй план перед грозной опасностью, нависшей над Родиной, перед всенародной бедой, масштабы которой еще трудно было представить и осознать.
      * * *
      Первые дни войны - не тема моей книги. Их я касаюсь лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы то, о чем предстоит рассказать потом, не выглядело вырванным из своего времени.
      Положение, в котором события застали меня и моих сослуживцев, было непростым. Наш укрепрайон не успел войти в строй - на осуществление намеченных планов не хватило времени. Все то в нашем хозяйстве, что могло немедленно использоваться, передавалось полевым войскам. А высвобождавшиеся люди становились резервом округа. Вслед за инженерами, которые готовились строить укрепления, стали отзывать других командиров, в том числе из штаба.
      Те, кто пока оставался на месте, разумеется, без работы не сидели - округ давал множество разных заданий. Но жили мы эти первые две недели войны боевыми делами своих сражающихся соседей, их успехами в борьбе с врагом.
      Да, войска, оборонявшиеся на Дунае и Пруте, имели определенные успехи с самого начала военных действий. Помню общее воодушевление в штабе 14-го корпуса вечером 22 июня. В тот час еще не было сведений о том, как отражается нападение фашистского агрессора на остальном фронте, и хотелось верить, что там положение не хуже, чем у нас. Здесь же, на левом приморском фланге, итоги первого дня войны выглядели не так уж плохо.
      Все попытки противника высадиться на наш берег Дуная получили отпор. Его подразделения, сумевшие кое-где переправиться рано утром, были разгромлены. Около пятисот вражеских солдат и офицеров сдались в плен. "Ястребки" и зенитчики сбили семнадцать фашистских самолетов. Наши потери от бомбежки и артиллерийского обстрела через границу оказались, несмотря на внезапность нападения, в общем, незначительными.
      От знакомых командиров в штабе корпуса я услышал подробности отдельных событий дня. Рассказывали, как в Кагуле враг захватил было мост через Прут, где стояли только часовые, и двинул на восточный берег пехоту, но подоспевший на помощь пограничникам стрелковый батальон сбросил фашистов в реку, а мост разбила наша артиллерия. Рассказывали и о том, как прочесывали дунайские плавни, по которым рассеялась успевшая переправиться на левый берег вражеская рота, и вытаскивали из вонючего ила распластавшихся в нем неприятельских солдат и офицеров...
      Все то, что успели сделать до войны на случай возможных неожиданностей, окупилось сторицей.
      Части 14-го корпуса генерала Д. Г. Егорова имели неплохо подготовленные рубежи для развертывания вдоль границы. Артиллеристы точно знали, кого и с каких огневых позиций должны поддерживать. Была хорошая, четкая связь с пограничниками, со штабом и отрядами Дунайской военной флотилии. Как все это пригодилось, какие драгоценные минуты и часы позволило выиграть!
      Как я уже сказал, перед войной у границы было не особенно спокойно. В июне обстановка на румынском берегу (а там - это не было секретом - находились и немецкие войска) стала настораживать. В одном селе за Прутом появились солдаты, которых раньше не было, у другого поднялось некое "гнездо", похожее на артиллерийский наблюдательный пункт, у третьего - скопление плохо замаскированных в затоне лодок... Обо всем таком, конечно, докладывалось начальству. Но в командирском кругу многие высказывали мнение, что и без особых указаний о повышении боевой готовности можно и должно кое-что предпринять.
      Начальники, от которых это зависело, разумеется, знали свои права. Чрезмерная осторожность, способная теперь, много лет спустя, показаться странной, объяснялась распространенным тогда опасением, как бы не совершить нечто такое, что "даст повод для провокации".
      И все же принимались меры, оказавшиеся более чем своевременными. Начальник артиллерии полковник Н. К. Рыжи убедил, например, командира корпуса прервать под каким-то предлогом сбор артиллеристов, и они как раз 21 июня вернулись в свои части.
      Надо отдать должное и командованию Одесского военного округа. Перед самым нападением врага оно успело - по настоянию М. В. Захарова - перевести на запасные аэродромы авиацию, избежавшую благодаря этому больших потерь (на земле от бомбежек во всем округе погибло в первый день войны три самолета). Около двух часов ночи 22 июня были подняты по тревоге войска, предназначенные для прикрытия границы. Война застала эти полки и дивизии если не на рубежах, которые надлежало занять, то уже на марше к ним. А управление войсками округа было к этому времени перенесено на заранее оборудованный полевой КП. В третьем часу ночи по приказу из Севастополя перешла на оперативную готовность номер один Дунайская военная флотилия, командование которой еще до того сосредоточило корабли боевыми группами на наиболее опасных участках.
      Дивизии 14-го корпуса были крепкими, хорошо подготовленными. Из них раньше всех встретилась с противником знаменитая Чапаевская, прославившаяся в гражданскую войну. Ее полки носили своеобразные, гордо звучавшие наименования: 31-й Пугачевский имени Фурманова, 54-й имени Степана Разина, или просто Разинский, 263-й Домашкинский имени Фрунзе... Введенные в бой в первые часы Великой Отечественной войны, они дрались самоотверженно и упорно.
      Отлично показали себя и другие действовавшие в нашем районе части. Тогда я еще не был знаком с командиром 265-го корпусного артполка майором Н. В. Богдановым, но много слышал о нем с самого начала службы за Днестром. Знал, что Богданов - депутат Верховного Совета Украины, что за успехи в боевой и политической подготовке полка он в мирное время награжден орденом. Этот полк был главной огневой силой 14-го корпуса, предметом особой гордости начарта Рыжи. И артиллеристы майора Богданова оправдали в боях свою высокую репутацию. Их точный огонь срывал попытки противника форсировать Прут.
      Враг быстро оценил роль этого полка в нашей обороне и изо дня в день бомбил с воздуха те участки левого берега, откуда артиллеристы только что вели огонь. Но богдановцы (так называли их все в корпусе) оказывались неуязвимыми. Полк не имел потерь ни в людях, ни в орудиях.
      Это было результатом огромной работы, проделанной артиллеристами до войны: каждая батарея имела несколько хорошо оборудованных огневых позиций, которые могла менять.
      Остался позади июнь, шел июль. С тяжелым сердцем слушали мы передававшиеся дважды в день сообщения Сов-информбюро. В них назывались новые направления боев - бобруйское, псковское, мурманское, а это означало, что фашистские полчища продвигаются в глубь страны. Стало ухудшаться положение и поблизости от нас: 3 июля противнику удалось форсировать Прут в среднем течении, на широте Кишинева. Там оборонялся правый сосед 14-го корпуса - 35-й стрелковый, также входивший в 9-ю армию Южного фронта.
      Но на левом фланге - от дельты Дуная до Рени и еще по крайней мере на сотню километров вверх по Пруту - линией фронта, уверенно удерживаемым рубежом оставалась советская государственная граница. Больше того, на отдельных участках боевые действия перенеслись на территорию противника. Еще в июне Дунайская военная флотилия (она все время тесно взаимодействовала с 14-м корпусом) высадила десанты на румынский берег Килийского гирла: один - на мыс Сату-Ноу, откуда обстреливался противником Измаил, другой-в городок Килию Старую, напротив Килии Новой на нашем берегу.
      В первом случае высаживались пограничники и батальон чапаевцев, во втором - уже целый полк, который занял три населенных пункта. Десанты поддерживались огнем речных мониторов и полевой артиллерии Чапаевской дивизии. С неприятельского берега переправляли пленных, захваченные орудия, другие трофеи.
      Насколько я знаю, больше нигде на всем фронте советскому солдату не довелось в то время ступить на землю врага и хоть ненадолго на ней закрепиться. Батальоны, переправленные моряками через Дунай, словно напомнили агрессору от имени всей Красной Армии: рано или поздно мы придем туда, откуда на нас напали, и кончать войну будем там!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42