Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Противоборство

ModernLib.Net / Ибрагимов Даниял / Противоборство - Чтение (стр. 17)
Автор: Ибрагимов Даниял
Жанр:

 

 


      Духов, тщательно ознакомившись с технологией производства на ЧТЗ, решительно заявил на планерке у Махонина:
      – Будем переходить на челябинский метод!
      – Тогда придется весь технологический процесс переработать,– выкрикнул кто-то из ленинградцев.
      – Ну, что же, будем перерабатывать и немедленно. Ведь смотрите, что мы делаем? Опорный каток вытачиваем несколько суток. А сколько их нужно! Это ведь варварство – гнать столько стружки.
      – Правильно! – поддержал Духова технолог-челябинец Артем Иванович Глазунов.– Каток мы можем отливать, потом проводить незначительную механическую обработку. Сколько сэкономим металла и времени!
      Так в итоге побеждал принцип массового производства. Челябинские технологи А. И. Глазунов, С. И. Самородов, Ю. А. Божко, С. А. Хаит определили техническую политику завода.
      В сжатые сроки конструкторский отдел, возглавляемый Духовым и его заместителем Михаилом Федоровичем Балжи, одним из самых опытных конструкторов ЧТЗ, проделал огромную работу, неутомимо перерабатывая чертежи КВ. Технологи потрудились над тем, чтобы не требовались уникальное оборудование и высокая квалификация рабочих. А когда переработка чертежей и технологий производства завершились, все облегченно вздохнули.
      Скоро все три коллектива – челябинские тракторостроители, ленинградские танкисты и харьковские моторостроители – образовали столь прочный, нерасторжимый сплав, которому оказалось все по плечу.

Когда враг был у ворот Москвы

      Во время оборонительных боев под Москвой у нашего командования на строгом учете находилась каждая боевая машина. Особенно не хватало средних и тяжелых танков. В этот период из Государственного Комитета Обороны почти ежедневно звонили на завод и просили дать для защитников столицы хотя бы несколько танков сверх плана. В один из таких дней со сборки доложили, что заканчивается запас двигателей. После эвакуации моторного завода из Харькова производство их в Челябинске еще не было налажено. У директора завода собралась очередная оперативка, и тут-то старший военпред завода полковник Александр Федорович Шпитанов вспомнил, что среди доставленного из Ленинграда имущества есть бензиновые моторы, которые прежде устанавливали на танках Т-28.
      – Придется ставить на КВ мотор М-17,– произнес неожиданно для всех Шпитанов.– Конечно, в мощности он уступает дизелю, и это не может не сказаться на подвижности тяжелого КВ. Но сохраняются остальные козыри машины: мощная броня, сильное вооружение. А главное – выигрывается время.
      – Хоть обстановка этого и требует, я возражаю,– категорически заявил Духов.– Хочу обратить внимание всех, что КВ проектировался под дизель В-2. С ним он может показать все свои лучшие качества. Если же поставим бензиновые двигатели М-17, танк будет гореть как свечка. Машины скомпрометируют себя.
      Помолчав какую-то минуту, Духов добавил: – Танкисты потом будут бояться их брать.
      Все притихли. Нарушил молчание Зальцман: – И как бы там ни было, Николай Леонидович, придется ставить бензиновый двигатель. Вы сделаете все возможное, чтобы он не горел,– спрячьте его в корпусе как следует.
      Моторы тут же разыскали, их оказалось около сотни. По мощности они были слабоваты для КВ. Но, учитывая безвыходность ситуации, их направили на сборку.
      Буквально сутки Духов и несколько его помощников не выходили из конструкторского бюро. Они произвели необходимые расчеты для установки двигателя, его центровки, сочленения с другими агрегатами КВ. И выдали цехам чертежи переходных деталей для установки бензиновых двигателей. Опытные рабочие изготовили необходимые детали. Шпитанов провел испытания. И вскоре около сотни тяжелых танков были отправлены с Урала под Москву. Они могли идти лишь со сниженной скоростью, иначе мотор перегревался. Но они шли в атаку и стреляли по врагу.
      По штату того времени в танковых бригадах насчитывалось по 10 тяжелых машин. Этими КВ было укомплектовано до десяти бригад...
      Впоследствии они участвовали в боях и на других фронтах. Когда двигатели израсходовали свой ресурс, их заменили штатными, дизельными. Это полковнику Шпитанову довелось делать непосредственно в боевых условиях, уже будучи заместителем командира 1-го танкового корпуса по технической части.
      ...В один из самых напряженных моментов битвы за Москву Зальцману позвонил Сталин. Поздоровавшись и расспросив о делах на заводе, Верховный приказал отправить эшелон с 30 танками под Москву.
      – Товарищ Сталин,– начал докладывать Зальцман,– танки готовые есть, а вот стартеров к двигателям нет. Мы их получаем пока из Москвы, с завода «Динамо», а у себя их производство пока не наладили. У нас бушуют свирепые метели, и два самолета с необходимым грузом, пытавшиеся пробиться к нам, потерпели аварию.
      – Танки ждет фронт,– произнес Сталин,– их нельзя задерживать и на день. Что вы думаете делать, товарищ Зальцман?
      – Товарищ Сталин, сейчас дам команду грузить танки на платформы и позвоним в Москву на завод «Динамо», чтобы стартеры направили в вагоне встречного эшелона. С нашим эшелоном поедут монтажники, которые на станции встречи эшелонов перегрузят стартеры и до Москвы поставят их на танки.
      – Товарищ Зальцман, а успеют ли ваши люди поставить стартеры на танки? Где, вы думаете, эшелоны встретятся?
      – Где-то в районе Куйбышева или Пензы.
      Сталин удовлетворенно хмыкнул и, попрощавшись с Зальцманом, повесил трубку.
      Директор завода поехал с эшелоном танков и бригадой монтажников на запад. Как он и рассчитывал, около Куйбышева железнодорожные составы встретились. Работники завода перегрузили в свой эшелон стартеры и в пути ставили их на танки. Ставили во время движения эшелона, ставили днем и ночью, невзирая на непогоду, и Зальцман сам руководил работами.
      Все это было и все это осталось в памяти Исаака Моисеевича. Этот эпизод он мне рассказал при нашей встрече:
      «Так, прямо с железнодорожных платформ танки вместе с нашими рабочими и пошли в бой на одном из решающих направлений – битвы за Москву».
      И на могучих КВ наши танкисты проявляли чудеса героизма.
      Этот бой произошел 5 декабря 1941 года на Западном фронте под Москвой в деревне Нефедьево. О нем 8 декабря 1941 года написал корреспондент газеты Западного фронта «Красноармейская правда» Е. Воробьев, а в начале февраля 1942 года Н. М. Шверник об этом рассказал на массовом митинге в Лондоне.
      ...Ночь 5 декабря была такой темной, что не было видно дальше вытянутой руки, а танк можно было различить, лишь когда он двигался буквально по пятам.
      Впереди, нащупывая дорогу, шагал лейтенант Павел Гудзь. Тяжелый КВ послушно следовал за своим поводырем. Он сейчас не шел, а полз, медленно полз... Это было во всех отношениях благом: и в ров не угодишь, и, когда мотор работает на малых оборотах, не виден огонь из выхлопных труб.
      Еще в сумерки Гудзь присмотрел ветлы на берегу речушки, петляющей у околицы деревни Нефедьево. Заросли были густыми, у самой дороги. А то, что ветлы были низкорослыми, Гудзя не смущало, лишь бы укрыли танковую башню. Механик-водитель Кирин ввел машину в эту рощицу, как в гараж, и заглушил мотор.
      По ту сторону речушки, в лощине, раскинулась деревня Нефедьево, занятая немцами. Противоположный берег был скрыт темнотой. Но Гудзь еще днем видел в бинокль: на улице стояли немецкие танки. Теперь он прикинул, что занял позицию метрах в семидесяти пяти от крайних изб, не дальше.
      Гудзь приказал стрелку-радисту Татарчуку вылезти из танка и подать сигнал артиллеристам. Это под их канонаду Гудзь выводил свой КВ на позицию: за батарейным громом не слышно мотора и грохочущей поступи гусениц. Две ракеты одна за другой взвились ядовитым белым змеем. Мало ли ракет – красных, зеленых, белых – пытались раздвинуть черноту той декабрьской ночи. Но именно двух этих белых, одну вдогонку за другой, ждали наблюдатели на батарее. Сигнал был принят и артиллеристы замолчали.
      Татарчук вернулся, закрыл за собой люк, но в машине не стало теплее. Зима 41-го! Она была особенно холодной. Каждый из членов экипажа примостился на своем месте и прикорнул в ожидании близкого боя, но вряд ли кто заснул. Лишь Старых остался дежурить у открытого люка.
      Только вчера фронтовая судьба свела лейтенанта Гудзя с его экипажем. Он чувствовал себя не совсем уверенно и понимал, что еще меньше оснований для такой уверенности у его товарищей: идти в бой с незнакомым командиром! Каждый из них думал сейчас свою думу и, конечно, каждый терялся в догадках: каков он, новый командир танка? Не стушуется ли в бою? Хватит ли у него умения?
      Комбат Константин Хорин пришел вчера с незнакомым лейтенантом.
      – Вот ваш командир. А Старых займет пока место у орудия.
      Невысокий, смуглолицый, черноволосый лейтенант в кожанке откозырял экипажу.
      Танкисты встретили его по-разному: кто с открытой душой, а кто и недоверчиво. Но потом сошлись на том, что, уж если Хорин нашел нужным пересадить к орудию Старых, значит, новенький из отборного десятка. Только вот говорит он чересчур тихо, часто смущается, краснеет и, по слухам, до армии работал где-то в театре... Лейтенант очень молод, на вид ему года двадцать два – не больше. Но командир батальона обмолвился, что воюет с первых дней, чуть ли не с самой государственной границы.
      Экипаж присматривался и изучал Гудзя, а он присматривался к экипажу.
      Знать всех четырех в лицо и запомнить их фамилии не трудно. А вот как загодя узнать – стоящий ли это танкист, каков в бою? Гудзь про себя уже похвалил радиста Татарчука – парень исполнительный и расторопный, не стал зажигать ракеты близ танка, а отошел на солидное расстояние. И еще понравилось, как лейтенант Старых встретил вчера весть о своем понижении в должности – никакой обиды. Он всячески старался помочь Гудзю войти в курс дела, узнать все капризы машины.
      Единственно, на что новый командир обратил внимание экипажа: необходимо опережать врага в бою, полностью использовать огневую мощь грозного КВ.
      – Когда немец берется за снаряд,– сказал экипажу лейтенант,– мы уже должны выстрелить по нему. Кто первым выстрелит, тот уцелеет в дуэли.
      Он говорил вовсе не поучающим тоном, а как бы напоминая эту истину самому себе...
      Тот декабрьский рассвет 5 декабря был неторопким. Туман рассеивался медленно. Гудзь вылез на башню. Он стоял, упершись ногами в край люка, и всматривался вперед.
      При скоротечном свете дальней ракеты ему удалось разглядеть крайнюю избу. Позже стал виден весь деревенский порядок. Где-то там, на улице, стояли танки, днем он насчитал их восемнадцать.
      Восемнадцать против одного. Правда, все это были средние танки Т– III и Т– IV . КВ мог с ними состязаться, прикрываясь своей мощной броней. Главное – не подпустить близко, чтобы не ужалили.
      Гудзь долго всматривался в деревню, затем закрыл глаза, словно так ему легче было напоследок обдумать план боя. Он спустился в машину и занял свое место.
      – Начнем, друзья,– спокойно сказал он, но голос чуть дрогнул.
      Все пятеро сняли с себя снаряжение, чтобы не мешало в тесноте боевого отделения.
      Лейтенант решил ударить по головному танку, чтобы горящую машину увидели изо всех остальных, стоявших в затылок.
      Подал команду:
      – По головному, бронебойным, наводить под крест, огонь!
      Прогремел выстрел, танк дернулся, проседая на балансирах. Гудзь и Старых стояли, прильнув к перископу и прицелу. Старых внес небольшую поправку и снова выстрелил.
      Передний танк засветился в дрожащем пламени, а через четверть минуты выпустил красного петуха.
      Второй танк зачадил дымным столбом без огня.
      Татарчук до боли в пальцах сжал рукоятку и, плотно прижав приклад к плечу, готов был встретить немецкие экипажи и поводил стволом пулемета. Но никто не выскочил из горящих машин, даже люки не открылись.
      Зарево вставало над деревней, отодвигая тусклый рассвет. Небо почернело, будто время повернуло вспять и на смену рассвету снова шла декабрьская ночь.
      Пороховые газы и пламя первых выстрелов снесли, опалили верхушки ветел. Танк Гудзя стоял теперь «на самом на юру» – так выразился механик-водитель Кирин. Пока Гудзя выручало зарево, на него и рассчитывал командир: он знал, что из немецких машин сейчас танка не видно. Фашисты открыли ответный огонь, но он не был прицельным.
      Экипаж неотрывно наблюдал за деревенской улицей, где поднялась паника. Немцы выбегали из домов полуодетые, несколько солдат выпрыгнуло из окон.
      Татарчук открыл огонь из пулемета. Теперь танк, стоявший в засаде, полностью себя демаскировал, но командир не думал менять позицию – уж больно заманчивой была цель.
      Не прошло и минуты, как танк содрогнулся в страшном грохоте. Ощущение у Гудзя было такое, будто его по танкошлему огрели кувалдой, после чего наступил конец света.
      Снаряд ударил в лобовую броню, но она выдержала. Благословенны руки сталевара, который сварил эту снарядостойкую сталь.
      Гудзя отшвырнуло от перископа, он больно ударился о что-то плечом, но тут же закричал:
      – Быстрее! Опережайте их! Огонь!
      Лейтенант Старых ничего не слышал, но понял командира.
      Заряжающий едва успевал подавать снаряды, гильзоуловитель уже был набит до отказа. Саблин швырял пустые гильзы себе под ноги, складывал их за спину механика, бросал на десантный люк.
      После трех десятков выстрелов дышать стало совсем нечем. Вентилятор гудел, выбрасывая загазованный воздух, но все равно все кашляли и задыхались.
      Еще несколько раз свирепые удары сотрясли танк, но лобовая броня успешно противостояла им.
      Уже пять танков горели на деревенской улице, высвечивая ее из конца в конец.
      Гудзь мастерски использовал преимущества огневой мощи и толщину брони своей машины.
      Вскоре один за другим запылали еще три немецких танка, не успевшие укрыться за домами. Гудзь даже приметил, что вокруг первого, головного, растаял снег, растопленный пожаром, и машина стояла на голой земле, как на черном острове.
      Восемь чадящих костров, восемь зловещих факелов!
      Откуда-то издалека донеслось нестройное «Ура-а-а». Или это броня отдалила клич? Пехота поднялась в атаку.
      – Вперед! – скомандовал Гудзь.
      Танк тронулся с места и пошел, набирая скорость. Командир опасливо посматривал по сторонам. Машина оставила выгодную позицию, где борта ее были защищены. Теперь она поневоле подставляла их противнику.
      Танк миновал мостик, ворвался на деревенскую улицу. Немецкие машины бросились врассыпную. Гудзь дошел до западной околицы деревни и остановился за одной из крайних изб. Открыли люки. Все жадно глотали чистый морозный воздух. Саблин выбросил гильзы, которыми завалил весь пол.
      Танк двинулся дальше. Немцы пытались преградить ему дорогу за околицей деревни. Но первым же снарядом лейтенант Старых с ходу подбил ближний танк, а вторым поджег еще одну машину. Восемь уцелевших танков бросились наутек от грозного КВ и скрылись по дороге на запад.
      Кто-то из пехотных пулеметчиков или радист Татарчук догнал очередью немецких танкистов, которые выскочили из подбитых машин.
      А Гудзь вел танк все дальше, настигая противника огнем, вминая в снег его орудия вместе с расчетом.
      Но вот Саблин подал последний, сто восемнадцатый снаряд. Татарчук расстрелял последний, пятидесятый диск.
      Остыл замок орудия, остыл на морозном ветру и раскаленный ствол пулемета.
      В танке вовсе не осталось боеприпасов.
      К этому времени в машине снарядами была вмята бортовая броня, разбит каток. Начал барахлить мотор.
      Гудзь приказал повернуть назад. И танк медленно, боясь потерять гусеницу, двинулся через Нефедьево, уже занятое советской пехотой, прошел мимо горящих немецких машин, через мостик, мимо сожженных, вырубленных осколками ветел.
      Когда танк вернулся на исходную позицию, его нельзя было узнать. Снаружи все смело: крылья, бачки, инструментальные ящики, запасные траки. Броня во вмятинах, царапинах, застругах, окалине.
      Пять часов назад танк радовал глаз белой краской (это Кирин перекрасил его «для незаметности в пейзаже»). А вернулся опаленный дыханием боя, обугленный, закопченный...
      Назавтра Павел Гудзь вместе с комбатом и корреспондентом фронтовой газеты насчитает на черной, покореженной броне танка двадцать девять вмятин.
      И каждая вмятина была подобна шраму на его собственном теле.
      За бой 5 декабря 1941 года в деревне Нефедьево Павел Данилович Гудзь был награжден орденом Ленина.
      В 1947 году П. Д. Гудзь окончил Военную ордена Ленина академию бронетанковых и механизированных войск Советской Армии и остался здесь адъютантом. Много лет он руководил кафедрой академии. Ныне П. Д. Гудзь – генерал-полковник, доктор военных наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР.
      Так воевали наши танкисты на грозных КВ в тяжелейшем 1941 году.

Корпуса и башни

      Приступившие к исполнению своих обязанностей на ЧТЗ 23 июля 1941 года главный инженер Махонин и главный конструктор Духов встретили сразу же массу сложностей в организации танкового производства на заводе. Челябинский тракторный завод не имел своего крупного металлургического производства, без которого не может обойтись выпуск танков. Нужна была кооперация с заводом, который имел такое производство. Поэтому еще 29 июня 1941 года знаменитый на всю страну завод Уралмаш получил распоряжение Москвы: освоить выпуск корпусов, башен и фигурного профиля-бандажа опорных катков для танков КВ и в августе дать челябинцам первую партию этой продукции.
      Корпуса КВ, огромные коробки длиной до шести метров и шириной почти в два метра с массой сварки, газорезки, расточкой кромок... Это было нелегким делом!
      Как вспоминает С. И. Самойлов, главный технолог завода, профессор Уральского политехнического института, положение было более чем трудным.
      «Все детали корпуса танка КВ – производство началось с него – требовали в большей или меньшей степени механической обработки до сборки и последующей сварки. После сварки корпус – громоздкая тяжелая коробка сложных очертаний – подвергался окончательной механической обработке на крупных станках, так называемых расточках.
      Технология изготовления корпусов требовала ни мало ни много, а 700 станков, отличных от тех, которыми располагал довоенный Уралмаш. 700 станков! Огромная цифра.
      Малышев, как челнок в ткацком станке, носился из Челябинска в Свердловск, оттуда в Нижний Тагил и снова летел в Челябинск.
      ...Совещания в дирекции, переносившиеся порой в кабинет первого секретаря обкома партии, были в эти дни предельно конкретны. Вновь и вновь излагали Д. Я. Бадягин, И. А. Маслов и И. С. Исаев весь путь деталей корпуса. Заседания шли бурно, горячо. О мелочах Малышев просто говорить не разрешал: терялся темп, нужная острота, высота мысли.
      «Бронелисты, а точнее, детали корпуса после термообработки...» Тут лица у многих невольно напрягались... Печей еще не было... «После термообработки,– продолжал Бадягии,– правятся, разглаживаются на прессах...» И слышался возглас: «А где они, эти прессы?»
      Следовали подсказки членов комиссии Малышева: «Можно править и на ковочных прессах... У вас же есть они».
      В ответ на это уралмашевцы резонно замечали: «А где же мы будем производить поковки для артиллерии – стволы орудий и казенники? Вы не знаете нашей программы по артиллерии».
      Цепочка обрывалась – не было нужного звена. Неожиданный выход, реализованный уже осенью, подсказал, а затем и осуществил конструктор Д. Г. Павлов. На заводе до войны создавался пресс для производства дельты – фанера для самолетостроителей. Это должен был быть гигант в своем роде: он развивал усилие 12 тысяч тонн! Но пресс не был готов. И поэтому не отправлен. Это являлось спасением: решили разобрать его и из трех цилиндров с вспомогательным оборудованием сделать три бронеправильных пресса.
      Так шла инженерная и организаторская, конструкторская и технологическая деятельность.
      Иногда Малышев после многочасовой работы в кабинете директора Уралмаша Б. Г. Музрукова шел в цех, на участок бронекорпусного производства. Корпус КВ давался все еще очень трудно. Махонин и Духов сделали все от них зависящее, чтобы помочь заводу – предложили упрощенные соединения броневых листов.
      Нововведение держало проверку под градом артиллерийских снарядов. И выдержало! Как потом рассказывал своим коллегам Духов, свою идею он хорошенько продумал еще в поезде по пути из Ленинграда в Челябинск, благо времени было достаточно.
      Прибывали новые люди, оборудование, но как трудно было обрабатывать эту броневую коробку! Поворачивать ее, подносить детали к станкам... Надо было не только стыковать, добиться сопряжения различных плоскостей, порой до шести, но и зафиксировать на стенде положения бронелистов... Плоскости эти весом по нескольку тонн надо было профрезеровать, расточить, сделать отверстия для ходовой части. Корпус оборудовался и изнутри – готовилось моторно-трансмиссионное отделение, особые опоры для них, управления, изнутри приваривалась масса бонок и т. п. Коробка заполнялась гарью, фиолетовым дымом, газом. Днище приваривали, лежа на спине. И красными глаза у сварщиков были не только от того, что они «нахватаются солнечных зайчиков» от своих вспышек – от них защищал щиток. Но ведь рядом работает сосед, сбоку другой – и от их вспышек его щиток уже не защищен.
      Люди работали безотказно, на просьбы директора, начальников цехов сварщики даже тогда, когда глаза уже были воспалены, клонило в сон, отвечали:
      – Ничего, отлежимся часок, глаза отдохнут – и сделаем.
      Но Малышев уже решил: так не может продолжаться! Необходимо срочно решать вопрос о внедрении автоматической сварки и здесь, на Уралмашзаводе. И прежде всего в бронекорпусном деле...
      Литье танковых башен Уралмашу давалось с большим трудом. В изготовлении многотонных отливок сложной конфигурации, да еще из особых сортов стали, завод не имел никакого опыта. Сроки поставок не выполнялись. Напоминания и телеграммы не изменили положения. Тогда Махонин и Духов снова поехали в Свердловск.
      В беседе с руководителями технологических служб завода ничего определенного добиться не удалось. Они ссылались на объективные трудности – недостаток оборудования, квалифицированных специалистов.
      – Но ведь в Челябинске на сборке заняты люди, которые и танка-то раньше не видели. И ничего – работают. Учатся на ходу и работают,—убеждал свердловчан Махонин.
      – Вот что, Сергей Нестерович, давайте поедем в обком партии, может, там нас поймут,– вдруг жестко сказал Духов. От его приветливости, мягкой улыбки не осталось и следа.
      В обкоме шло заседание бюро. Ждать было нельзя, отведенный на командировку единственный день подходил к концу. Однако Духов не собирался отступать. Обычно осторожный в своих решениях, он почти никогда не прибегал к административному нажиму. Но если чувствовал свою правоту и видел, что иначе нельзя, не боялся даже крупных конфликтов.
      – Где у вас книга жалоб? – спросил он секретаршу.
      – На втором этаже.
      Она назвала комнату.
      В книге жалоб обкома партии Махонин и Духов записали требования к своим смежникам. Указали на необходимость срочно освоить технологию литья танковых башен. Конечно, записи отправили в ГКО.
      Через несколько дней Махонин пригласил главного конструктора к себе в кабинет и протянул ему копию правительственной телеграммы, переданной из Москвы на Уралмаш. В ней свердловчанам предлагалось изменить отношение к требованиям головного завода.
      Но для уральцев это дело было новое и все пришлось начинать с азов. Сначала попробовали вручную готовить земляные формы – так когда-то делали колокола. Вырыли на заводском дворе котлованы и отлили несколько башен.
      Для серийного производства такой способ оказался непригоден. На одно остывание башни в земле уходило до двух суток. Преодолевая массу трудностей, стали осваивать механическую формовку. Число изготовленных башен постепенно стало расти. А дальше – больше...
      Вот как вспоминают об этом сами уралмашевцы:
      «Уралмаш перешел на выпуск военной продукции сразу же. Постановлением Совнаркома заводу поручалось изготовление бронекорпусов и башен для танков. Сроки на перестройку производства отводились минимальные. Танки Урала должны были остановить стальную гитлеровскую лавину, превзойти ее мощью и огнем. Перейти на серийное производство заводу, специализировавшемуся на выпуске несерийных машин и узлов,
      крайне сложно. Но «надо» тогда звучало как приказ. И уралмашевцы совершили чудо, переведя цеха на военные рельсы, перестроив технологию в поистине фронтовом, героическом темпе.
      Одним из первых взялся за изготовление военных заказов модельный цех. Это были модели башен КВ. Длина каждой 2900 миллиметров, допуски минимальные... Рабочие не выходят из цеха, пока модели не готовы. Спали в красном уголке по очереди, когда уже не в состоянии были держать инструмент. Не хватало размноженных чертежей, эскизов, просто элементарного опыта. На помощь приходила уралмашевская смекалка, привычка иметь дело с постоянно обновляющейся продукцией.
      Первые отлитые в земляные формы башни оказались не слишком прочными; в тело брони попадала земля, нарушалась структура стали, образовывались раковины. У этого метода были и другие несовершенства – для каждой башни требовалась своя деревянная модель, амбразурное окно из готовой башни приходилось вырезать автогеном, тратить на это драгоценное время, дефицитный ацетилен. Огромное количество броневой стали, вырезанной из башни, шло в переплавку».
      В этот начальный период освоения Уралмашем военной продукции у контрольного мастера модельного цеха Ивана Петровича Литвинова соседом по дому оказался военный, испытатель танков Николай Пермяков, человек молчаливый, тихий, вечно занятый своими мыслями. Приезжая с полигона, он подолгу не ложился спать, курил на кухне. Однажды Литвинов вышел к нему, сел рядом, собравшись с духом, поинтересовался:
      – Ну, как там наша продукция?
      Пермяков ответил не сразу. Откровенничать на эту тему можно не с каждым. Но это был свой, уралмашевский.
      – Нормально. Отличная техника. Только вот башни. Хлипкие, понимаешь, не выдерживают лобового выстрела. Мы уже конструкторам докладывали, говорят, что думают... А немцы под Москвой, Ваня, так-то...
      Конечно, не все башни после отливки получались некачественные, но даже если единицы! Ведь эта броня защищала сыновей, братьев и отцов тех, кто ее делал. «Башни должны быть надежными, и точка!» – постановили на заводе. Над решением этой задачи бились сотни людей, от ведущих конструкторов до простых рабочих.
      Тем временем комсомольская организация Уралмаша распространила листовки с призывом: «Товарищи изобретатели и рационализаторы, стахановцы и служащие! Вносите ваши изобретения и рационализаторские усовершенствования в фонд обороны страны...»
      Иван Петрович Литвинов прочел листовку и положил в инструментальный ящик одну из этих листовок.
      Никогда еще в истории завода техническая мысль рабочих масс не была столь активной, как в первые военные годы. Технологические новации, предлагаемые уралмашевцами, пронизывали все производственные процессы, все более и более ускоряя выпуск военной продукции. Одним из замечательнейших достижений завода стало внедрение уже в 1942 г. скоростной автоматической сварки корпусов танков по методу академика Е. О. Патона. Ведущие американские военные фирмы пришли к этому спустя годы. А закаливание заготовок для танковых траков методом «бутерброда»! А рекордные съемы стали с квадратного метра пода печи, так и не перекрытые никем. Но об этом всем не расскажешь, ибо примеров технического, конструкторского творчества уралмашевцев, примеров величайшей рабочей организованности, трудового героизма были сотни, тысячи. Шла война, и завод тоже воевал. И по-своему держал оборону фронтовых рубежей. И наносил врагу удар за ударом. Недаром на знамени Уралмаша прикреплены боевые ордена.
      Но вернемся к литью башен. Литвинов думал о них не переставая, изъяны при литье в земляные формы не давали ему покоя. Он поделился своими мыслями с Николаем Бурлаковым, тоже мастером модельного цеха, комсомольцем, и они стали думать о башнях вместе.
      16 ноября 1941 года комсомольцы Иван Литвинов и Николай Бурлаков принесли в заводской комитет ВЛКСМ рационализаторское предложение, зарегистрированное под номером 1254. Суть его заключалась в том, чтобы отливать башни танков не в земляные формы, а в металлические, в кокиль, как называют это специалисты, с готовым амбразурным окном.
      Кокильное литье само по себе было не новым и даже древним способом литья. Еще скифы в четырехместный металлический кокиль отливали наконечники стрел. Но чтобы отливать многотонную, громоздкую башню танка в кокиль – было смелым решением. Поэтому вокруг предложения Литвинова и Бурлакова начались горячие споры. Многие усомнились – получится ли? Да и за точность расчетов нельзя было поручиться, ведь делал их не инженер, а мастер, у которого за плечами только техникум. Но дело даже не в этом. Ведь и не всякий инженер может правильно сконструировать и рассчитать кокиль. Для этого, как выражаются инженеры, нужно быть кокильщиком. У этого мастера было уже два десятка принятых и внедренных рацпредложений. Да и время то было горячее, каждый день на счету. Надо было идти на технический риск. Решили попробовать, так как кокильное литье само по себе сулило большие выгоды и преимущества. Во-первых, их можно было использовать и тем самым избежать такой трудоемкой операции, как формовка. Во-вторых, при кокильном литье сокращается расход металла, в них отливка затвердевает быстрее, получается точнее, уменьшаются припуски на обработку, потребность в формовочных материалах. Отливки в кокиль характеризуются как более высокими механическими свойствами металла и лучшим качеством поверхности, так и большей точностью размеров, по сравнению с отливками в разовых песчано-глинистых формах.
      Однако кокиль башни сулил быть громоздким и трудоемким сооружением, довольно высокой стоимости. Кроме того, при изготовлении кокиля необходимо было обеспечить свободное удаление отливки вместе с литниковой системой из формы, выход газов и устранить пригорание и приваривание отливки к кокилю, для чего поверхность полости кокиля нужно было покрывать огнеупорной облицовкой и краской.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33