Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бен Дрискилл - Змеиное гнездо

ModernLib.Net / Детективы / Гиффорд Томас / Змеиное гнездо - Чтение (стр. 26)
Автор: Гиффорд Томас
Жанр: Детективы
Серия: Бен Дрискилл

 

 


      «Чикаго трибьюн» под фотографией Боннера, баюкающего на руках раненого генерала, обошедшей всю мировую прессу, поместила подпись:
      «ЭТО БОННЕР… ЗА НЕИМЕНИЕМ ЛУЧШЕГО!»
      Шло, кажется, к тому, что у съезда остается единственный кандидат и он будет принят единодушным волеизъявлением, так что Чарли Боннеру пора готовиться к схватке за переизбрание на второй срок. Его обращения к народу ждали в тот же вечер или на следующий.
 
      Я принял душ и просмотрел газеты, сидя перед кондиционером, а потом позвонил старому другу Эллери Ларкспуру.
      Он отозвался:
      – Ох, кто бы это мог быть?
      – Это я, Ларки. Можно к тебе заглянуть?
      Он замялся:
      – Что-нибудь особенное, Бенджамин?
      – Очень даже особенное.
      – Тогда ладно. Конечно, заходи.
      Ларкспур, как персона заслуженная и приближенная к президенту, располагался на одном с ним этаже. Я постучал, и дверь мне открыл собиравшийся выходить секретарь.
      – Привет, Бен, – тихо проговорил он. – Ну и вечерок! Я видел тебя по телевизору, там, под пальмой… просто сюр!
      – Несомненно, – признал я. – Как Ларки, держится?
      – Скажем так: он обладает огромным запасом смирения и стойкости. Ведет себя так, будто ничего не случилось. Он неподражаем!
      – Или псих, – предположил я.
      – О такой возможности я не подумал. – Секретарь ухмыльнулся и проскользнул мимо меня в коридор.
      Я вошел в просторный номер со стеклянными стенами, выходящими на озеро, на Международный центр съездов Эрни Бэнкса и на высотные башни чикагского района Луп. Тяжелые белые шторы были раздвинуты, окна распахнуты, и чудесный ветерок продувал обе комнаты. Далеко внизу шумел фонтан «Марлоу», а в небе еще висели остатки ночного тумана. Облака выглядели такими белыми и пышными – хоть ножом режь. Я постоял перед открытой балконной дверью. Листья пальмы чуть склонялись над белым столом и шевелились на ветру.
      Ларкспур был одет в невероятной мягкости и девственной чистоты кремовый махровый халат. Нагрудный кармашек украшал темно-синий герб. Пояс завязан узлом. Под халатом – босые ноги, а через плечо – такое же кремовое полотенце. Свежевыбрит, волосы приглажены расческой. Темные очки в тяжелой черной оправе, в каких много лет назад снимался в «Дольче вита» Мастроянни. Бывают вещи, которые никогда не выходят из моды. Белый стол устелен газетами, среди них доставленные самолетом «Вашингтон пост» и чикагское издание «Нью-Йорк таймс». Рядом накрытое серебряной крышкой сервировочное блюдо и тележка, полная грязных тарелок и бокалов.
      – Бенджамин. Сядь. Ты после вчерашнего выглядишь основательно выжатым. Ешь. Все, чего душе угодно, найдешь на столе или на тележке. Заказ сделан в припадке мотовства. Знаешь, когда земля уходит из-под ног, лучшее, что можно сделать, это позаботиться о себе. Доказать себе, что ты еще жив, что ты среди выживших.
      – Ну, Ларки, не знаю, как сказать… Я еще не совсем уверен, что мне делать…
      – Ну-ну, Бенджамин, не стесняйся. Мы пробились, мы исцелили народ Америки, устроили роскошный второй срок Чарли Боннеру – и делаем все возможное, чтобы прошлое не оказалось больным и зачумленным и не заразило настоящего. Мы – политики.
      – Я знаю, что это ты. Это все – ты.
      Ларкспур наклонился вперед, аккуратно налил мне кофе, подлил себе горячего. Подвинул сливки, сахар и подсластитель. Улыбнулся, как профессор улыбается толковому студенту, слишком озабоченному пустяками.
      – Боюсь, тебе придется высказаться чуточку яснее. Что – все я!
      – Когда Рэйчел Паттон рассказывала о тайном канале, действующем в Белом доме, она не назвала двух имен: «хозяина зеркал» и «человека в Белом доме». Что хозяин зеркал – Саррабьян, я вычислил, невелика заслуга… Но, как ты помнишь, я вывернулся наизнанку, да и все мы сломали головы, не зная, кто из Белого дома пытается подставить президента. Мы даже не знали, существует ли он. Кончилось тем, что я решил, будто она его выдумала – и вот мне кое-кто позвонил прошлой ночью… и назвал имя человека из Белого дома. И зовут его – Ларкспур.
      – Ага, понимаю, понимаю… И ты поверил этому кое-кому, вот что тебя беспокоит?
      – Да, я ему поверил, Ларки. У него есть доказательства. Записи…
      – Будь я проклят, Бенджамин, – что за поразительный парень! – Он глотнул кофе и отвернулся от меня, чтобы полюбоваться видом на город. В дуновении бриза уже чувствовался зной. День предстоял убийственный. Под ветром зашелестели газеты. – Скажи-ка мне, он знал, что я связан с генералом Тейлором? Он об этом не сказал?
      Я не ответил. Время было слушать и молчать. Ларкспур тихо проговорил:
      – Тони Саррабьян, конечно. Пытается прикрыть собственную задницу. Не могу сказать, чтобы я его винил.
      – Я и сам более или менее догадывался. Там намек, здесь намек. Если ты был замешан в работе тайного канала, тогда понятно, зачем тебе понадобилось свалить Чарли Боннера. Не знаю, каким образом ты участвовал, и представить не могу зачем… но ты там был. Я привык видеть в тебе подобие Дрю Саммерхэйза, но теперь мне кажется, ты скорее полная его противоположность.
      – Ну, Бенджамин, и хватает же у тебя наглости: сидит здесь и говорит это все мне в лицо – я тебе аплодирую. А что, если сюда ворвутся пара моих наемных громил и схватят тебя и скинут с балкона? – Он ухмылялся. Кольцо с печаткой у него на пальце блеснуло на солнце, как скрытый клад.
      – Не твой стиль, Ларки. Меня удивляет, как это ты не додумался до другого вопроса: почему бы мнене схватить тебяи не скинуть с балкона? «ДАВНИЙ ПРИБЛИЖЕННЫЙ ПРЕЗИДЕНТА БОННЕРА РАЗБИЛСЯ НАСМЕРТЬ – САМОУБИЙСТВО ПРЕДАТЕЛЯ». Право, Ларки, я на это способен. Отомстил бы за всех, начиная с Хэйза Тарлоу, и Дрю Саммерхэйза, и Рэйчел Паттон…
      – Их этим не оживишь. – Он намазывал маслом кусочек тоста, достав его из серебристого тостера. – Иной раз мне кажется, что все мы играем свои роли в давным-давно написанной драме. Кажется, у нас и вовсе нет свободной воли. Впрочем, философ из меня никакой, верно? Просто забредает такая мысль – что всему, что случается, суждено случиться. Может, никак этого не избежать. – Он улыбнулся своим мыслям. – Шерман Тейлор, знаешь ли, так и не смирился с тем, что ему пришлось уступить Чарли. Он верил в Америку, верил, что знает, какой должна быть Америка, верил, что Чарли идет не в ту сторону, что все его тайные труды, его, Боба Хэзлитта и других усилия для обороны Америки, для утверждения ее превосходства над прочими, будут разоблачены. Все началось с той проклятущей речи, которую Чарли никому не показал заранее – она и запустила механизм, как ты не понимаешь… Он сам виноват, разве нет? Все эти разговоры об обнародовании бюджета… Тейлор увидел в них семена гибели. Все, во что он верил, будет начисто уничтожено. Он не мог этого допустить. И пришел ко мне. На следующий день, Бенджамин. На следующий день…Мы познакомились давно, когда он был по уши в самых грязных делах, какие только можно представить. У него была идейка, набросок, который мог превратиться в план… для разработки плана требовался я. У него, конечно, был Боханнон, без которого исполнение плана оказалось бы невозможным – довольно смертоносная парочка, на мой взгляд, ты не согласен?
      – Извини, но мне никак не соединить эти точки. Тайный канал – и ось Тейлор–Боханнон–Хэзлитт… выходят две разных спирали, которые вьются одна вокруг другой, но нигде не соединяются.
      – Это потому, что ты не знал обо мне, милый мальчик. Я – как раз точка соединения, понял?
      Я покачал головой. Я еще не понимал.
      – Да ты, оказывается, из тугодумов, Бенджамин. Я начал разочаровываться в Чарли… он оказался мягкотелым, то есть мне так показалось. Я ведь его любил… и как же я теперь им горжусь! Он доказал, что может быть настоящим мерзавцем, от его политического чутья у меня дух захватывает, я бы ни за что не поверил, что он переживет предварительные и последующую схватку – но тогда, после той безбожной речи, я согласился с Тейлором.
      Вся речь Ларки была тщательно продумана. Его голос то звучал сурово, то наливался теплотой, и еще у него была привычка, говоря, постукивать по чему-нибудь указательным пальцем. Сейчас подвернулось мое колено.
      – Теперь возьмем Шерма, Бен… Я, понятно, не числю Тейлора среди тех президентов, что спят у руля. Он, конечно, давно знал, чем занимаются в «Хартленд», сам помогал Хэзлитту, заключил с ним союз, еще когда занимал Овальный кабинет. То, чем занимался Хэзлитт, шло на благо США и, по большому счету, на благо Шерму Тейлору. – Он заметил, как я поморщился, и оставил в покое мое колено. – Извини, Бенджамин. Но досадно становится, как подумаешь обо всем этом. Вот послушай хорошенько… Со временем Чарли начал сознавать, что кто-то завладел разведывательным сообществом, хотя и не знал кто, и Чарли понял, что можно обернуть это в свою пользу – он давно угрожал обнародованием бюджета, только не представлял, насколько скомпрометированы разведслужбы. А я, вступив в союз с Тейлором, старался потихоньку отговорить Чарли от выступления против людей из разведки. Потом он вбил себе в голову мыслишку насчет тайного правительства. Грозился выставить на всеобщее обозрение чуть ли не всю национальную разведывательную систему, заставить отчитываться за каждый пенни! В реальном мире такое невозможно! Но ты же знаешь Чарли… упрется на чем-нибудь и конец, даже никому не показал свою речь… Вот и говори о красных флажках!
      Мне пришлось изобретать способ отделаться от Хэзлитта с его невероятной скрытой властью – не то чтобы я не допускал такой власти в руках одного человека, просто Хэзлитт, на мой взгляд, был не тем человеком…Он брал у правительства деньги на развитие своей спутниковой системы и сотрудничал с Тейлором, а построенные на эти деньги спутники давали такую власть… и вся собранная информация оказывалась в его руках. А кто он такой, черт его возьми? Никто! Обычный делец, удачно свалившийся в сточную дыру и вынырнувший оттуда весь в золоте. Он понятия не имел, как править этой страной или миром… Он был простак, если смотреть в корень!
      Ну вот… я и подумал, что лучший способ решить проблему – это предложить Шерму поддержать нашего миллиардера-почвенника в притязаниях на пост президента, а после безвременной кончины миллиардера-популиста наш экс-президент, не запачканный грязью, готов будет подхватить упавшее знамя и на волне эмоций добиться выдвижения. Короче говоря, мы не приняли в расчет верного Боханнона, который додумался, что происходит, и догадался, что знает теперь слишком много и что Шерму придется его убрать. Может, нам и удалось бы убедить Шерма просто убрать его подальше: в Италию, или во Францию, или еще куда… А может, и нет. Боханнон решил, что уже под прицелом, и выстрелил первым. Что творилось у него в голове в последний вечер, мы никогда не узнаем. И Первый воин, и Второй – оба мертвы. Бедняга Шерм, если и выживет, вряд ли упомянет о них в телеинтервью с Дэвидом Фростом или в мемуарах.
      – Для протокола, – вставил я, – Боханнон знал, что генерал собирается его убрать. Он выжал из него все возможное и собирался избавиться от него. Для того генерал и вызвал этого Мармота – чтобы покончить с Хэзлиттом и с Боханноном.
      – Да у тебя на все вопросы есть ответы, Бенджамин! Так я и думал – не мог он попросту отпустить Боханнона: тот превратился бы в бомбу с часовым механизмом. Должен сказать, Бен, ты хорошо поработал. – Ларки прикончил тост и, одобрительно причмокнув, решил намазать второй. Поверх масла он бережно уложил слой апельсинового мармелада и глубоко вздохнул. – Должен сказать, приятно оставить позади все интриги – ты со мной согласишься? И в конечном счете мы получим лучшего из возможных президентов. Странно оборачивается жизнь…
      – Чарли?
      – Да. Чарли. Конечно, Чарли, кого же еще? Как он держался… и этот мастерский последний мазок, версия, будто Шерм претендует на второе место в списке! После этого у Шерма вовсе не было шансов – что бы он ни сказал на съезде, ничего бы не помогло, все равно первого места ему было не видать. Теперь он по-настоящему возьмется за дело. Второй срок обеспечен. Ты не волнуйся, Бенджамин, с Чарли я управлюсь.
      Мне стало холодно. Я встал, оперся на перила балкона, рассматривая съездовский центр и стоянку, множество полицейских машин и барьеров, отгораживавших место преступления, словно еще оставались сомнения, кто кого убил. Я выслушал сказанное Ларкспуром, но кое-что еще не складывалось. И расспрашивать было глупо. Я позавтракал с видным почтенным гражданином Америки, о котором какой-нибудь историк со временем напишет блестящую биографию, и ничто из сказанного нынче утром в нее не попадет. Такие, как Эллери Ларкспур, не оставляют следов. Возможно, когда-нибудь специалист по теории заговоров задумается над поразительными событиями этой кампании и отыщет свидетельства многолетней связи Ларкспура с Тейлором и какой-нибудь документ, намекающий, что Ларкспур знал Боханнона, а начав складывать кусочки головоломки, историки найдут какую-нибудь улику, связывающую LVCO с мексиканским землетрясением, и в чьем-то старом дневнике обнаружится упоминание о «Колебателе Земли», и историк вдруг подумает: «Вот дерьмо, а ведь в этом что-то есть!»
      – О чем задумался, Бенджамин? Переживаешь?
      – Нет, не то. Я в ужасе от того, что сижу с тобой за завтраком и болтаю, словно все это – обычная политика… Между тем как по любым этическим меркам гореть тебе в аду до скончания веков. Я назвал убийцей Боба Хэзлитта, и ты такой же. Нет, ты хуже, Ларки.
      – Нет, я, знаешь ли, не такой. Я живой и в отличной форме.
      – Ты – дух зла!
      – Ну, Бен, а разве есть невинные души? Нужно понимать законы политики. Первый закон политики: приобрести власть, а второй – править так, чтобы удержать власть. Я верю в старые законы, в старые обычаи.
      – Ты старомоден, да?
      – Как большинство из лучших.
      – Это не снимает с тебя вины.
      – Так о чем ты там размышлял, Бен? Улетел мыслью за полмира отсюда…
      – Я думал о Кеннеди. О его убийстве. Сколько теорий создали за эти годы.
      – Ну, я надеюсь, ты не станешь прилагать усилий в этой области.
      – Шутишь? Ты когда-нибудь видел список людей, которые могли бы дать информацию для расследования убийства Кеннеди, но случайно поумирали вскоре после того? Я не дурак… Может, я и родился ночью, Ларки…
      – Но не прошлой ночью… понимаю.
      – Единственное, чего я еще не понимаю… Дрю. Какую роль играл Дрю – как он мог обратиться против президента? Не хочешь ли ты сказать, что он рассуждал подобно тебе?
      – Вовсе нет, Бенджамин! Дрю Саммерхэйз был не чета нам всем! Он-то умел играть в эту игру. Дрю был самым умным… Он вычислил, что происходит, и сумел ввести в свою игру нас, плохих парней. Мы должны были подставить президента и на этом сорваться. Дрю послал Тарлоу зацепиться за хэзлиттовский конец, убрать старого дружка Хэзлитта, который слишком много о себе вообразил. Он знал, как я отношусь к Чарли, и сказал, что согласен со мной, что с Чарли надо что-то делать… Убедил меня, что играет с нами в одну дуду. Ну, он опережал нас на восемь или девять ходов. Это Дрю наладил тайный канал и провернул операцию с акциями – он вел закупки, он позаботился, чтобы я увяз по уши… А потом сообщил мне, что подставил меня через денежные трансферы… Он все строго документировал и уведомил меня, что если я не брошу танцевать фанданго с Тейлором и Хэзлиттом, он передаст все материалы «своей девочке» Терезе Роуэн, и она меня уничтожит. А президента даже не задело бы. Ну, я, понятно, уже не мог отказаться от Тейлора и Хэзлитта, поздно было. Генерал послал Боханнона на Шелтер-Айленд поговорить с Дрю начистоту, продемонстрировать, что мы не можем остановиться. Они поговорили, Боханнон убил его и представил все так, чтобы это на первый взгляд выглядело самоубийством. Печально, очень печально, но Дрю славно пожил, как никому из нас не жить. Словом, Бен, Дрю Саммерхэйз тебя не подвел, он до конца оставался таким же блестящим, как всегда – просто не понимал, что в самой глубине души я не джентльмен. А он был джентльменом. Боюсь, что век джентльменства ушел в прошлое. В нынешней политике нет ни ценностей, ни морали. Ирония в том, что именно ты, как мне кажется, заставил Чарли понять, что истина нынче в счет не идет, главное – ложь, и ложь решает дело. Когда Чарли начал контратаку против Хэзлитта, когда он спустил тебя с поводка и стал думать, что делать с собранными тобою сведениями, когда он нанял для пропагандистской кампании рекламщика Фэйрвезера – с этого началась его победа. Он изготовился к драке – снял перчатки, въехал сапогом в пах, повернулся спиной к веку джентльменов. С этого начался Чарльз Боннер.
      – Начался Чарльз Боннер…
      – Ну конечно.
      – А оружие, Ларки? «Колебатель Земли»?
      – А, он уже бог весть сколько провисел на чертежной доске. Еще со времен рейгановских «звездных войн». При Шермане Тейлоре начало что-то получаться. Чистое совпадение, что его удалось осуществить… как раз теперь.
      – Знаешь, кто ты такой, Ларки?
      – Конечно. Я, что называется, делатель королей, власть за сценой.
      – Ты самый обыкновенный убийца. Ты пытался убить Элизабет…
      – Нет-нет, вот это – нет! Это все Тейлор, это он говорил с Боханноном. Я был потрясен, когда узнал, что пострадала Элизабет… Это случайность, ты должен мне поверить, Бенджамин. Я обожаю Элизабет…
      – Ну, это, конечно, утешает.
      – Сейчас, может быть, и нет, но ты увидишь, время все лечит. – Он пожал округлыми покатыми плечами. – Ты ведь уже взрослый и не станешь делать глупостей… Тебе не грозит то, что случилось со свидетелями по делу Кеннеди. – Он тронул меня за плечо, медленно улыбнулся. – Шутка, Бенджамин.
      Мне нечего было сказать Эллери Ларкспуру. Мне в жизни не подобрать стоящих слов. Ларки стал плотью от плоти американского образа жизни – один из тех, кто составляет большие планы и добивается их осуществления, так или иначе. Типичный американец. Даже будь у меня сила свалить его, меня никто не поблагодарил бы. К тому же я понимал, что при всей своей аморальности Ларки будет честно работать на Чарли Боннера, будет помогать ему до конца срока. Думаю, Ларки действительно любил Боннера. Мысль о покушении на Чарли даже не появлялась в сценарии. Однако все случилось из-за Чарли. Он решил, что Чарли недостаточно силен, чтобы вести страну. И многие умерли, но Чарли уцелел…
      В дверях я остановился и оглянулся. Он смотрел мне вслед, уютно свернувшись в своем мягком светлом халате, а за его спиной выгорала утренняя дымка. Не знаю, что он увидел в моем лице. Не знаю даже, о чем я думал. Но он взглянул на меня и снова заговорил:
      – Правда, Бенджамин… просто шутка.Ты – один из нас, а они, в конце концов, были не нашими, верно?
      – Я иду к президенту.
      Да, он должен был понимать, о чем я думаю.
      – Как хочешь, Бенджамин. Только не жди слишком многого. Доказательства Саррабьяна недорого стоят. Он сам слишком замазан. К тому же это плохо отразится на Дрю и на вашей милой старой фирме.
      – Я рискну.
      – Конечно, и я тоже. – И тут он добавил еще кое-что: – Смотри веселей, Бен. Это тот же шоу-бизнес, как ты не видишь? Мы, как и все прочие, просто участвуем в представлении. – Он улыбнулся. – Смешно, правда? А как серьезно мы к себе относимся! – И помахал мне. – Ступай, Бен. Живи своей жизнью и будь счастлив.
 
      Президент уделил мне время в тот же день. Он вносил последние исправления в речь по случаю выдвижения его кандидатуры. Решили, что съезд нуждается в катарсисе. Сегодня объявят, что выдвигают кандидатуры Чарли и Дэвида Мандера, потом короткое выступление Мандера, собственно, не более чем представление, а затем, по следам всех смертей – речь Чарльза Боннера, который обратится к нации, собирая в свой лагерь самых разных людей и неразрывно связывая их с собой.
      – Бен, ты с давних пор мой друг, но то, что ты сделал для меня в последние дни… – Он вдруг всхлипнул – впервые на моей памяти. – Никогда не думал, что я заслуживаю такой дружбы… а может, и не заслуживаю. Но ты это сделал… все равно. Я кое-чему научился за эту неделю, Бен. Я узнал, что я политик до мозга костей. Вывари меня на огне, и вот что останется в осадке: чистый политик. – Он вытер нос белоснежным носовым платком. Мы были одни. – А ты… ты великий человек… Я знавал всего двоих великих… Дрю Саммерхэйз – и ты. Только это и могу сказать, наверно, никогда не найду нужных слов. Но я никогда не забуду, что сделал для меня Архангел.
      Видите, как ловко? И я в его руках. Он залез в душу и нажал нужную кнопку у меня в груди. Все он о себе знал и выложил мне без обиняков и заставил меня думать, что, может быть, как бы я не сопротивлялся этой мысли, он и обо мне сказал правду.
      – Не стану с вами спорить, мистер президент. Но я не великий человек, и сдается мне, даже просто хорошим человеком быть не так-то легко. Сейчас мне трудно. Есть вещи, которые я, кажется, должен вам рассказать… хотя, видит бог, не знаю, зачем и что это изменит… и вы – то, что вы есть, но кое-чего у вас не отнимешь. Никогда не забуду, как ты выскочил на линию огня, чтобы подхватить падающего Шерма Тейлора. Не знаю, кто еще из общественных деятелей способен на такое: преодолеть все основные инстинкты, чтобы прикрыть и поддержать раненого врага. – Я сам чуть не плакал, совсем размяк. Я прикусил губу. – Хотел бы я только знать… о чем ты думал? Что творилось у тебя в голове?
      – Ты и правда хочешь знать, дружище?
      – Хочу.
      – Ну, всех мыслей не помню, но среди них была одна: что выйдет роскошный кадр, что с этой фотографией я войду в историю. – Он чуть прищурился и наградил меня улыбкой кинозвезды, как герой из «Бешеной команды»: говорю тебе, богом клянусь, я мелкий сукин сын. Все тот же трюк…
      – Есть одно дело… мне обязательно надо поговорить с тобой, Чарли.
      – Заезжай в Вашингтон. После съезда. Сейчас все время будут отвлекать. – Он махнул рукой на пачку бумаг на столе. – Предстоит еще победить на выборах… Я наконец додумался до умной мысли, Бен. Я только что назначил Ларки возглавлять кампанию. У него это в крови.
      – Ты прав, Чарли. А я уезжаю домой. С меня хватит.
      Он рассмеялся:
      – Да уж, тебе хватило, отдаю должное. – И прервал сам себя: – Кстати, тут тебе звонят. – Кивнул вошедшему секретарю: – Это мистера Дрискилла, Джен?
      – Да, мистер президент. Мистер Ларкспур переключил вызов сюда.
      Он указал на стоявший на столе аппарат и отошел к окну с текстом речи в руках, чтобы не подслушивать.
      – Алло, это Бен Дрискилл?
      Несколько минут я слушал. Слезы текли по щекам, и я едва сумел выговорить:
      – Элизабет…
      Она пришла в себя. Вернулась.
      Когда я повесил трубку, президент характерным жестом протянул руку. Я принял ее, и мы долго стояли так, а потом, уже в дверях, я остановился, чтобы дать ему совет на вечер.
      – Заставь их тебя полюбить, Чарли.
 
      К тому времени, как я добрался до О'Хара, сгустилась летняя ночь, над взлетной полосой стоял туман, и от духоты некуда было деваться. На западе громоздились грозовые облака, температура не опускалась ниже девяноста. Летний Чикаго! Я добрел по коридору до турникета, но ждать предстояло еще больше часа. Аэропорт был полон отдыхающих. Я ловил обрывки разговоров, но по большей части здесь были мужья и жены с детьми. Никого не интересовала политика.
      Я высмотрел в маленьком баре, где можно было убить время, пустую табуретку, прошел туда и сел. Здесь было неправдоподобно уютно, и я почувствовал, как меня отпускает. Заказал пива, и бармен подвинул ко мне блюдечко с арахисом. По телевизору над стойкой уже отзвучали речи претендентов, и теперь шла подготовка к голосованию – вернее, к единодушному одобрению кандидатур. Все, как на съездах прошлых лет. По меркам моего детства и ранней молодости – огромное событие, но для последних лет – ничего особенного. Режиссура Эллери Ларкспура была безупречна, остальная команда, в том числе Эллен и Мак, держалась в первых рядах. Все они скоро впрягутся в предвыборную гонку. Но сейчас президент купался в волнах поддержки. Кто не знал, что произошло на прошлой неделе, не увидел бы в этом ничего странного. Живучий народ эти американцы.
      Играли оркестры, люди танцевали и махали флагами, и в эту минуту я настроился на разговор двух типов, сосавших пиво рядом со мной и закусывавших сырными рыбками и орешками. Один говорил:
      – Штука в том, что никакой разницы, кого выбирать. Все эти мудаки одинаковы. Меня убивает, как они стараются нам внушить, что есть разница. Демократы, республиканцы… Едва ли на грош отличий. Может, республиканцы чуточку облегчат налоги, а демократы малость увеличат. Но как раз про это они молчат… талдычат: «Ты жопа», «А ты еще больше жопа», и «Ты убийца», «И ты тоже, говнюк». Политическая дискуссия!
      И весь этот бред насчет прищучить ЦРУ и прочих. Сколько шуму, а все – деньги. Как всегда. Куда мы денемся без разведслужб, которые за всеми шпионят, пытаются свалить плохих парней; следят за террористами и складами нервно-паралитических газов? Да никуда. Ну, угробил кого-то этот Хэзлитт – кого там нашли в реке, еще по ящику показывали? Ну и что? Я работаю на компанию, у которой больше миллиона рабочих по всему миру, и ни хрена их не волнует, кроме курса акций – и не говорите мне, что они никогда не убивали никого, кто оказался у них на дороге! Бизнес есть бизнес, что, не так?
      Лучшее решение – всегда самое быстрое, а это и есть самое быстрое решение. Мир принадлежит корпорациям, и играют они по правилам корпораций. Или мы теперь по тем же правилам играем. Черт его знает, кто начал первый. Но речь Боннер толкнул что надо.
      Они свели весь шум и буйство кампании к простой сути. Ведь в конечном счете все просто.
      – Скажем прямо, с экономикой порядок. Боннер с налогами не пережимает. У моих ребят хорошая работа. И я не живу в каких-нибудь там городских трущобах, и они тоже не живут. Производим больше на экспорт: Индия, Япония, Китай. Вовсе неплохо, если подумать. А наркотиками уже так сыты, что, пожалуй, спрос упадет. И мы с женой проводили отпуск в Аризоне. Катались на верблюдах. А они всю кампанию втолковывают нам про разведывательные сообщества! Боннер, мол, продает нас в низовья реки! Да это наша река! Все реки наши, если хочешь знать. Террористы – это да, проблема. Но они что, взорвали Чикаго? Или Айвеннстоун? Да ни черта! Что они, в сущности, могут-то? Тут вопрос в том, откуда смотреть, так? Если влез в вашингтонскую кучу дерьма, начинаешь думать, будто это важно. А мой совет: держись настоящей жизни. Все будет нормально. Америку не так легко потопить. Мы на вершине, на вершине и останемся. Кого-то, может, и убьют, но Америка выживет, будь уверен.
      – Чертовски верно! Знамена еще реют, мой друг.
      – За это и выпьем! Знамена еще реют!
      Президент собирался начать, и двое говорунов, подняв тост, сползли с табуреток и положили на стойку плату за выпивку. Потом переключились на обсуждение разных моделей механических газонокосилок и, смеясь, спорили, кто намотал на них больший километраж. Лицо президента подали во весь экран.
      – Друзья мои демократы. Я принимаю ваше выдвижение.
      Новый взрыв восторга: воздушные шары, музыка, плакаты. Я посмотрел немного, заказал еще пива, а потом отправился искать туалет. Когда я вернулся, президент говорил:
      – Разумеется, без мощной разведки государство безоружно. Я никогда с этим не спорил… Но разведка должна стать лучше, чем есть сейчас, действовать лучше старой. И, под конец… – Он говорил, и одновременно говорили люди в баре, так что продолжения я не уловил, но не жалел об этом. Глаз камеры высмотрел Терезу Роуэн и первую леди, обе сияли, и Ларкспур в ВИП-секции то понимающе кивал чему-то, то улыбался какой-то шутке. Таким молодым и здоровым Ларки не выглядел много лет. Он снова был в центре событий, адреналин всей нации струился в его жилах, и молодость словно вернулась к нему. Лицо светилось уверенностью и обостренным пониманием нужд народа. Моя работа становилась труднее и труднее. Ларки внушал инстинктивное доверие.
      Аплодисменты были бурными и продолжительными, в толпе улыбались, приветственно кричали, радовались и предвкушали победу на выборах. Воспоминания о потере Хэзлитта и Тейлора уже поблекли. С неимоверной скоростью поток информации, вынесший на миллионы телеэкранов лицо президента, уносил в прошлое жизнь и смерть. Происходящее одним словом объясняло природу времени, и любое односложное слово подходило для объяснения. Имя Эллери Ларкспура уже оттесняло их имена – как-никак он был жив и продолжал игру, а что касается двух других, поговорка «с глаз долой – из сердца вон» представлялась в общем неплохой идеей. Правда о Хэзлитте и Тейлоре должна была проникнуть в общественное сознание, как не слишком приятный вирус, от которого лучше избавиться поскорее, без лишних анализов, потому что, вполне возможно, вам ни к чему или не хочется знать правду. Общество охраняет себя, предпочитая сегодняшнее и мимолетное мертвому, и думает о будущем, а не о прошлом. В целом так даже лучше. В конце концов, каждому приходится решать, что делать с собственной жизнью, будь он президент, или Том Боханнон, или Элизабет Дрискилл. И мне тоже. Ты еще не успеешь заметить набегающую волну, а она захватит тебя и унесет в прошлое, будто тебя никогда и не было в живых, и я подозревал, что именно потому многие, предчувствуя наступающее цунами, ищут веру. Я допил пиво и поймал себя на том, что задумчиво разглядываю отражение в зеркале за баром. Я улыбался. Совсем чуть-чуть. Бармен поймал мой взгляд и повернулся ко мне.
      – Легко пришло, легко ушло.
      Я согласно кивнул.
      В самом деле, поразительно! Чарли заставил их себя полюбить.
      Я задумался, стоит ли поступать хорошо и правильно. Доводы были не в мою пользу.
      Я подхватил портфель и замешался в толпу занятых только собой пассажиров. Они спешили по коридорам к своим самолетам, погруженные каждый в свою жизнь, и так и должно быть. Радости недельного политического представления остались позади. Все закончилось, рейтинги на высоте, рано или поздно мы узнаем, имеет ли все это хоть какое-то значение для нашей жизни. Я чувствовал себя затерянным в толпе: обычный американец, который любит свою страну и для которого она вовеки остается тайной. Я остановился перед последним телеэкраном перед выходом на посадку. Поднял глаза и почувствовал, как комок подкатил к горлу при виде старого друга.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27