Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Владигор

ModernLib.Net / Фэнтези / Бутяков Леонид / Владигор - Чтение (стр. 5)
Автор: Бутяков Леонид
Жанр: Фэнтези

 

 


Убегая от упырей, Владий не обращал внимания на солнце, которое теперь скрыто было низкими грозовыми тучами. Отец учил его в лесу стороны света разбирать: по мху на камнях, по кронам деревьев. В обычном лесу — не в Заморочном, где все шиворот-навыворот. Как далеко отклонился он от верного направления и куда теперь идти? Задрав голову к небу, он долго высматривал солнечный проблеск в черных тучах. Решив наконец, что солнце уже за полдень перевалило, и найдя в небе самое светлое пятно, побрел почти наугад.

Гроза разразилась, когда он оказался как раз посреди голого места — на огромной поляне, тут же ставшей болотистой, хлюпкой. С трудом отыскивая твердую землю, то и дело увязая по щиколотку, падая в неприметные, поросшие травой колдобины, Владий окончательно заплутал. Две причудливо сросшиеся сосны на краю поляны показались ему добрым великаном, которого Перун прислал, чтобы защитить княжича. Забившись в ложбину меж их корнями, с головой укутавшись в медвежий опашень, дрожа от холода и усталости, он провалился в беспокойный сон…

Во сне явился ему чародей, сам белоголовый и одетый во все белое. Чародей держал в руках золотую чашу, до краев Наполненную дымящимся отваром, бормотал над нею непонятные слова. Что-то, наверно, видел он в этом отваре, ибо лицо старика то сердитым становилось, то спокойным, то озабоченным. Подойдя к человеку, лежащему возле огромного очага, чародей окропил его волшебным отваром. Человек вздрогнул, изогнулся всем телом, но глаз не открыл. И вновь чародей забормотал над чашей, хмурясь больше прежнего.

Вдруг старик почувствовал, что за ним наблюдают. Поставив чашу на край дубового стола, он внимательно оглядел помещение и, растопырив пальцы, подошел к одному из окон. За окном бушевала гроза, хлестал водяными жгутами ливень. Однако, похоже, иное в этом буйстве природы виделось старику. Пальцы чутко подрагивали, улавливая незримое.

— Держись, мой мальчик, — прошептали его губы. — Знаю, что ты жив и к цели своей идешь. Ничего иного мне не открылось: ни где ты, ни с кем ты. Перун тебя хранит, знать, и для Синегорья не все потеряно. Не отступай, с отцом равняйся, о княжестве думай. Встретимся, когда время придет…

Откуда такой сон и к чему, Владий даже не пытался разобраться. Пробудившись поздним вечером, под ясным звездным небом, он решил пройти еще немного. Жалко было времени, потерянного из-за бегства от упырей и непогоды. Определившись по звездам, он зашагал на юг, довольный тем, что яркий лунный свет озаряет его путь. При таком свете, да по здешнему редколесью, на удивление чистому, без цепких кустарников и завалов, пожалуй, можно и половину ночи отшагать. Лишь бы вновь нечисть какая не помешала.

Заметно похолодало. На траве засеребрился иней. Но морозец не беспокоил Владия, напротив, бодрил, подстегивал. И все же каждый шаг стал даваться труднее словно невидимая ноша давила на плечи, гнула к земле. В ушах появился раздражающий звон, ноги начали спотыкаться на ровном месте. Сделав еще несколько шагов, Владий вдруг упал на колени. Совсем недавно он был полон сил и бодрости — и что же теперь случилось?

Мысли путались. Собрав всю волю, он отрезал кусочек корня жар-цвета, положил его в рот — и чуть не выплюнул. Корень был горьким, словно подменили! Владий тем не менее заставил себя жевать. Затем ощутил, как слабеет горечь во рту, и успокоился. Наверно, ему просто показалось. Да вот и звон в ушах приутих, дышать стало легче. Однако продолжать двигаться по ночному лесу ему расхотелось, Лучше все же утра дождаться. Он потеплее закутался в медвежий опашень, прижался спиной к сосне и так, сидя, уснул.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ был самым мучительным. Казалось, что конца ему не будет. А может, думал Владий, я уже потерял счет времени, не замечаю ночей, иду и иду много суток подряд? Голова гудела, будто сжатая пыточным обручем. В глазах разбегались разноцветные круги. Неоднократно он падал ничком на землю и, не в силах подняться, полз вперед, обдирая в кровь колени и локти.

Двигаться его заставляли слова, услышанные во сне: «Держись, мой мальчик… Не отступай, с отцом равняйся, о княжестве думай…». Кто произнес их? Отец? Нет, это был кто-то другой. Впрочем, какая разница. Слова были верными; он должен держаться, пока жив, пока не отомстит за отца, пока не восторжествует в его вотчине Правда и Совесть! И он, стиснув зубы, продирался сквозь За-морочный лес — на юг, к друзьям Светозора и Синегорья.

Вряд ли он смог бы справиться сейчас даже самой мелкой лесной нечистью. Слава Перуну, никто на пути не встречался. Но сила, которая старалась прижать княжича к земле и давила в грудь при каждом шаге, была пострашнее упырей и болотных кикимор. Сначала он решил, что заболел, не выдержав холодных ночевок на голой земле. И ничего в этом не было бы удивительного. Хотя говорила ведь ворожея Диронья, корень жар-цвета от любой хворобы его излечивать должен… Но позднее он понял, что не в телесных недугах дело, но в бессилье волшебного корня. Понял, когда в болотистую низину забрел и решил вернуться, чтобы обойти ее посуху.

— Едва Владий прошел несколько саженей в обратную сторону, как почувствовал, что и дышится легче, и головная боль отступает, и глаза яснее видят. Однако, стоило вновь на юг повернуть, хуже прежнего сделалось. Чтобы проверить свою догадку, Владий опять повернул и отшагал еще немного к северу — и тут же почувствовал облегчение во всем теле. Вернулся на прежнее место — ноги свинцом налились, на плечи и голову словно само небо обрушилось. Так вот в чем дело! Нечистая Сила сменила тактику. Прохода на юг ему не дает новой заморочкой — не проделками мертвяков, а собственной удавкой. Мускулы стягивает, тяжесть навешивает, разум мутит.

— Но это же несправедливо! — воскликнул вслух Владий. И не узнал своего голоса, ставшего вдруг хриповатым, суровым, очень похожим на отцовский. — Открытый бой предложи, тогда посмотрим. Открытого боя хочу, сволота подземельная! Или ты боишься один на один выйти? Вылезай, паскудина мерзкая, сразимся!..

Тишина была ему ответом. Да и сам княжич поразился словам, слетевшим с его уст. Возможно, подобные оборотцы и слышал он прежде — от дворовых людей, от дружинников, — но сам-то никогда такого не произносил, зная, что отец не похвалит. Жизнь всякому научит, подумал он, и осекся. Откуда эту-то мысль в голову занесло? От Нечистого или еще от кого? Обхватив голову ладонями, Владий упал на землю, застонал от беспомощности. Если в разум его что-то чужое вмешивается, и злое, и доброе, — как ему с дорогой справиться, как устоять?!

Одно оставалось: не думать более ни о чем, идти вперед, свое тело не щадить и переламывать чужую силу. И он шел, шел… Отсекал малейшую тень сомнений, закрадывающуюся в сердце. Иной раз зубами впиваясь в запястья рук, чтобы в чувства себя привести. Повторяя слова, которые единственные помнились: «Держись, мальчик… Не отступай, с отцом равняйся…». Память об отце поддерживала его, заставляла терпеть неведомую прежде боль. Но, кроме памяти, жила в нем ненависть — к предателю и братоубийце Климоге. Жила и крепла, словно сил набиралась от претерпеваемых мучений, словно ненависть прочих чувств сильнее, словно затмением способна она и сам солнечный диск перекрыть!..

ПЯТЫЙ ДЕНЬ наступил — и принес нежданное облегчение. Владий не помнил, как и когда он встретил ночь накануне. Вероятнее всего, просто потерял сознание, свалившись под тем самым кустом, под которым и пробудился нынче утром. Его бил озноб, хотя ставшего привычным за последнее время снега вокруг не было видно. Неужто «ночная зима» уже сменилась «утренней весной»? Долго же он проспал… Растерев голое тело руками, поприседав и попрыгав, Владий вдруг сообразил, что вновь здоров и крепок. Нечистая Сила отказалась от попыток остановить его!

— 0-го-го! — завопил он радостно.

— Уо-вуо!..-донеслось в ответ.

Владий замер. Две вещи поразили его: звук собст— I венного голоса, как и вчера, незнакомый, с хрипотцой, ;

и дальнее эхо, которого раньше не слышно было в Заморочном лесу. Эхо ли это?

Впрочем, раздумывать было некогда. Солнце высоко — пора путь продолжать. Он пошуровал языком за щекой и нащупал непрожеванные крошки корня жар-цвета. Все-таки, даже сознания лишаясь, успел целебный кусочек в рот положить. А где же остатки? Он старательно обшарил место, где спал, ощупал каждую складку медвежьей накидки (опашенем теперь ее трудно было бы назвать, поскольку подарок ворожеи истрепался за последние дни окончательно), а больше искать было негде. При нем только и оставались нож охотничий, пояс кожаный, родовой знак и чародейский перстень на шнурке. Выходит, что с замутненной головы вчера весь остающийся корешок в рот сунул, а ведь его еще дня на два растянуть надо было. Плохо дело, да не исправишь.

Чуть позже Владий заметил, что не только эхо в лесу появилось. Сперва на муравейник наткнулся (и обрадовался ему, будто дом родной увидал), а затем две пичуги над головой промелькнули, которых разглядеть даже не успел. Швыркнули крылышками в листве — и исчезли. Но от мурашей и от пичуг мелких радостью наполнилось сердце. Не один уже он в мертвом лесу!

— Эге-ге! — закричал он.

— Уо-во-вуо! — ответил Заморочный лес. Нет, на эхо совсем не похож был этот отклик. Владий вновь насторожился, но повторить свой клич не рискнул. Просто шагу прибавил, помня о том, что Диронья сказывала: «На всю дорогу дней пять-шесть понадобится…». А сколько он уже в пути? Трудно судить после вчерашней (только ли вчерашней?) мутотени. То ли пять, то ли все десять.

Полдневная жара заставила его медвежью одежку скинуть, на плечо пристроить. Идти вовсе голым, пусть и в пустом лесу, тоже неловко. Он огляделся, присмотрел папоротниковые заросли. А что, сгодится! Нарезав папоротника, соорудил себе нечто замысловатое: бабью юбку на бедра и накидку на плечи. И срам прикрыл (словно пичуг застыдился!), и от палящих солнечных лучей укрылся.

— Уо-вуо-во! — раздалось совсем рядом. На волчий вой похоже, хотя и не совсем. Может, волкодлаки-оборотни так перекликаются? Владий выбрал сосну потолще, прижался к ней спиной, вытащил нож из-за пояса. И вовремя! Замелькала серая тень за деревьями. Волчара! Да не из маленьких, не из хилых. Такой и медведя не забоится, тропы не уступит.

Серый человека учуял, головой лобастой из стороны в сторону повел, застыл как вкопанный. Злобный, страшный, до крови охочий. Его глаза с глазами Владия встретились — и шерсть на волчьей холке вздыбилась, пасть ощерилась желтозубо. Владий мгновенно потом покрылся, но и успокоился почему-то. Если зубы у зверя желты, — вспомнил отцовские наставления, — значит, стар он уже, сам тебя боится.

Владий ноги напряг и нож вперед выставил. Главное, первый удар принять, на спину не опрокинуться, иначе волчара до горла клыками дотянется, в один миг перекусит!

Будто искры из волчьих глаз в землю ударили: так он когтями по каменистой земле хватил, в бой устремляясь. В прыжке узким копьем вытянулся, вместо острия — клыки, древко — мощная хребтина. Владий, как заранее именно этого ждал, влево сдвинулся, правой рукой врага встречая. Нож под лапу зверю вошел почти по самую рукоять. Однако тяжесть волка столь велика была, что Владий, хотя и готов был к удару, не устоял на ногах. Упал на бок, едва успев нож выдернуть. Волчьи клыки над горлом лязгнули. Увернулся, вскочил на ноги, да не так поспешно, как следовало. Зверь, хоть и раненый, ловчее оказался — прыгнул прежде, чем Владий принять его изготовился. Зубы, словно десяток ножей, вонзились в бедро княжича, сбили его на землю. Левой рукой ударил Владий, что силы хватило, в ухо волка, и тот от боли разжал челюсти. И правой рубанул, как мечом, по открывшемуся горлу. Возвращая полет руки — нож-то обоюдоострый! — к себе на защиту, Владий еще раз по волчьей глотке прошелся. Случайно это вышло, никто его не учил такому. Но голова серого отлетела, будто ее косой скосили.

Так и свалились под сосну поврозь: княжич, голова волчья и тело обезглавленное. Только тело — не волчье. Мутнеющим взглядом увидел Владий, как серая туша матерого зверя превращалась… в нечто человекоподобное! Лапы с когтями обернулись вдруг ногами-руками, . шерсть седеющая — балахоном дерюжным стала, хвост — поясом на торсе свернулся. Владий вздрогнул: «Оборотень!»

Если бы не жестокая рана на бедре, побежал бы, не оглядываясь. Однако сейчас ни с места сдвинуться не мог, ни глаз отвести. Вздохнул поглубже и на голову посмотрел, ожидая самого страшного. Но голова почему-то не изменилась, прежней осталась — волчьей, с пеной, сочащейся меж клыков.

Владий тряхнул головой, надеясь, что наважденье исчезнет. Ничего не изменилось. По-прежнему у ног его лежал обезглавленный человеческий труп, и чуть поодаль валялась волчья голова.

Значит, не все свои ловушки Заморочный лес ему выставил. К этому полузверю-получеловеку у Владия ни злости, ни презрения не было. Честный бой — и победа честная. Но к лесу, не прекращавшему свои каверзы, счет другой будет. Нельзя с ним открыто биться. Ладно, время придет — иначе встретимся, за все посчитаемся! Тут и слова припомнились, услышанные во сне: «Встретимся, когда время придет». Хотя, конечно, за теми словами другой смысл скрывался, а все равно верно сказано. Еще придет время для всякой встречи — и для доброй, и для злой.

Что-то нужно было делать с кровоточащей раной на бедре. Решив, что опашень все равно сносный вид потерял, а ворожейская сила в нем еще остаться могла, Владий отрезал от него широкую полосу и покрепче перевязал рану. От прежнего наряда из папоротника тоже ничего не осталось, поэтому остатки медвежьей шкуры пошли на хоть какое-то прикрытие наготы. Подумав, он и волчий хвост-пояс не побрезговал взять. Как раз сгодился, чтобы клочки медвежьей шкуры на себе закрепить. Так и пошел дальше — на лесного дикаря похожий, никак не на сына княжеского.

Вечер был близок, когда почуял Владий подзабытый уже запах живого дыма. Так очаги в домах и рыбачьи костры пахнут. Неужто людское жилье близко?! Он побежал на этот запах, словно собака, учуявшая дом. Бежал, покуда сил хватало, и уже на исходе их увидел за деревьями широкий просвет и тонкую струйку белесого дыма, поднимавшуюся к темнеющему небу.

Внезапный страх остановил его, заставил на траву броситься. А если это новая западня Заморочного леса? Ползком пробрался Владий сквозь низкий орешник, вгляделся внимательно в сумерки. На широкой поляне открылось ему неказистое селение: две бревенчатые избы, пяток землянок. Ни охранного частокола вокруг, ни дороги нахоженной к домишкам. Но вот кто-то из землянки вышел, к ближайшей избе направился, притвор распахнул по-хозяйски. Люди, слава Перуну, люди!

Чуть было не бросился к ним сломя голову. Не сомневался уже, что из проклятого Заморочного леса выбрался, что не мертвечина перед ним, а настоящая жизнь. И бросился бы, не зацепись шейный шнурок за ореховую веточку. Как тогда, когда кикимора обмануть пыталась! Случайность ли, знак ли верный? Владий замер, прислушался. Голосов он не слышал, но трещали кузнечики, ветерок травой шелестел, где-то тихий плеск раздавался, так на плеск реки похожий.

Он посмотрел на перстень. Синий свет аметиста был спокоен и ровен. Не голубой, конечно, который изначален и, как Владий установить успел, только светлый путь предвещает, но и не другой какой — настораживающий, опасный. Вот только о чем синий свет говорит?

Не оставалось у него сил бороться с искушением. Ни физических, ни духовных, ни любых других. Одно лишь — повинуясь не разуму, а душе— сделать смог:

ножом срезал дерн, под него свой родовой знак положил и, чуть замешкавшись, чародейский перстень. Хотел было и нож в земле оставить, да в последний момент передумал. Встал во весь рост и, не таясь больше ни от нечисти, ни от людей, пошел к кривобокой избушке, из которой живой дымок курился.

6. Речные разбойники

Протас был в ярости. Сегодняшняя добыча — три купеческие ладьи — казалась такой легкой, близкой, а на деле все обернулось иначе. Его люди на двенадцати юрких стругах выскочили из камыша, вцепились в первую ладью абордажными крючьями и баграми, полезли на борт. Но вдруг со второй ладьи на них обрушился целый рой каленых стрел. Кто мог подумать, что эти купчишки плывут под усиленной охраной! Осведомитель Протаса, живущий в Мозыне, сообщил ему о двух богатых ладьях, направляющихся в Замостье. О двух! Увидев три, Протасу следовало бы насторожиться, присмотреться к ним повнимательней. Тогда наверняка приметил бы засадный отряд на срединной ладье каравана! Нет, поспешил, близость добычи вскружила голову.

Шесть человек потерял он в этой короткой схватке, да еще двое раненых вряд ли доживут до рассвета. Но хуже всего, что разговоры пошли: не к добру, мол, третья неудача подряд, Протас чем-то богов прогневил, отвернулись они от него. А один паскудник даже нашептывать разбойникам стал, что другой вожак нужен, поумнее и поудачливее. Мозгляк трухлявый! Одним ударом своей палицы Протас ему грудь проломил, чтобы Другим неповадно было против вожака выступать. Но понимал он, что так рты не заткнешь. Холода надвигаются, ледостав в нынешнем году ранним будет. То, что летом упустили, зимой не доберешь. Санные караваны победнее ладейных, да и угнаться за ними — семь потов сойдет!.. Овчинка выделки не стоит.

В горницу, прерывая невеселые мысли Протаса, вошел Горбач, главный его советник в разбойном деле и крепкий рубака. Протас гневно бровью повел, рявкнул:

— Чего вламываешься?

— Прости, коль потревожил, — сказал Горбач. — Но тут, понимаешь, мальца изловили…

— Какого еще мальца? Откуда он взялся?

— В том-то и дело, что сам пришел. Его Сизый уже возле твоего дома остановил. Вот с этой штукой за поясом. — Он бросил на стол охотничий нож.

Протас взял его, осмотрел с интересом.

— Знатная работа.

— И старинная. Насечки на рукоятке не простые, это знаки заговорные. Такой нож не купишь. Его либо у сраженного врага забирают, либо получают в дар от верного друга.

— Сторожевые посты на месте?

— На месте. Сам только что проверял. Караульные клянутся, что и крыса речная мимо них не проскальзывала. Да и малец говорит, что не от реки шел, а через лес.

— Чушь! В Заморочном лесу живой душе делать нечего. Как он мог там оказаться?

— По его словам, от своих отстал, заблудился, дней пять по лесу плутал… Ты, Протас, лучше бы сам с ним поговорил. Тогда и решим, что делать — скормить рыбам или выкуп затребовать.

— Выкуп? Знатно одет, что ли?

— Одет хуже некуда — едва клочками медвежьей шкуры прикрыт. А вот держится гордо, как из родовитых. И речь не простецкая, так смерды не разговаривают.

— Ладно, пошли поглядим, — согласился Протас. Пленник со связанными за спиной руками стоял перед избой вожака в окружении дюжины разбойников.

Те рассматривали его с любопытством, шуточками между собой перекидывались. Никто не верил, что человек мог несколько дней по Заморочному лесу бродить и невредимым из него выбраться.

— А почему на тебе два пояса? — спросил один из разбойников. — Небось вон тот, из плетеной кожи, стащил где, продавать будешь? Я, может, и куплю… за парочку оплеух!

Все заржали, кто-то добавил:

— Не, за парочку он не продаст. Накинь до пяти!

— А не жирно ли будет? Кулак у меня, чай, тоже многого стоит, жаль на пустячки разменивать.

Пленник побледнел от гнева, но ответил насмешникам спокойно:

— — Плетеный пояс — это подарок сестры. А другой

—с убитого волкодлака снял. Сперва это хвост был, затем он поясом сделался.

— И кто ж для тебя оборотня завалил?

— Никто, я сам. Сегодня после полудня он на меня напал…

— Ага, а ты у него хвост отрезал, он и помер, бедняга!

— Нет, я голову ему отсек. Иначе волкодлака не убьешь…

Пуще прежнего развеселилась толпа, представив бой этого странного парнишки с матерым волкодлаком-обо-ротнем.

— Цыц, оглоеды! — прикрикнул на них Протас. — Не ко времени распотешились. С таким бы весельем купчишек нынче трясли, больше пользы от вас было бы!

Толпа сразу притихла. Протас оценивающе оглядел пленника, спросил сурово:

— Чей будешь? Как сюда забрел?

— Зовут меня Владий, купеческий сын. Забрел к вам случайно, через лес к Чурань-реке пробирался…

В Протасе он сразу признал главного. И хотя уже понял, что угодил из огня в полымя, в руки речных разбойников, особого страха перед ними не испытывал,

И смотрел в сердитые глаза Протаса твердо, с достоинством. Ведь куда хуже было бы, окажись здесь застава дружинников, присланных Климогой. А эти люди, похоже, с любой властью не в ладах. Однако раскрывать им себя тоже пока не следует.

— И откуда ты шел?

— Из Удока, что на Звонке. Наша ладья направлялась вниз по реке, чтобы затем идти на Замостье. Но со мной беда приключилась: я ночью в воду упал, а никто не заметил. Хотел своих бегом догнать, ведь к утру бы они меня хватились, на якорь встали… Да в темноте заблудился, в чащу забрел. Дней пять шел, пока вас не встретил.

Рассказ пленника мог выглядеть более-менее правдоподобным, если бы не ряд обстоятельств. Купеческая ладья никак не могла идти из Удока, поскольку вот уже несколько недель эту крепость удерживают взбунтовавшиеся борейцы. Князь Климога, нанявший борейских воинов для поддержания порядка и разместивший их отряды в главных крепостях Синегорья, в последнее время скупился, платил пришлецам меньше условленного, а то и вовсе не платил. Оттого и случился бунт в Удоке. Наемная сотня решила забирать себе все, что мимо крепости повезут — по воде ли, посуху, пока Климога не расплатится с ними полностью. Нет, не могла ладья по Звонке пройти, врет мальчишка!

— Значит, из Удока? — прищурился Протас. — И кто же там нынче борейской сотней командует?

— Какой еще борейской сотней? — искренне удивился Владий. — Откуда ей взяться? Старейшина там Микита, его знаю…

— Так Микитку этого еще лет пять назад к Переплуту отправили, — послышался голос из толпы. — Когда он княженье Климога признать не захотел, его на воротах вздернули, другим для острастки…

— Заткни хлебало! — приказал Протас разбойнику и вновь обратился к Владию: — Слышал, малец? Пять лет тебя в Удоке не было, никак не меньше. Так где же ты был? И кто заслал тебя ко мне?!

Владий ошарашенно молчал. Что-то не складывалось в его сознании, мысли путались. Борейцы, казненный Микита, пять лет… Может, его нарочно с толку сбивают? Он упрямо вскинул подбородок.

— Не то вы говорите! Подлец Климога не мог пять дет назад старейшину Микиту казнить, потому что всего год назад Микита старейшиной стал в Удоке. И откуда борейцы могли появиться, если неделю назад никто и не слышал о них? Климогиной власти всего-то несколько дней, а вы говорите, что он уже в Удоке зверствует.

Теперь пришел черед удивляться Протасу. В толпе присвистнули, хохотнули неуверенно, кто-то сказал:

— У парнишки, видать, разумение помутилось.

— Или заврался совсем, — возразил другой.

— Тащи-ка его в избу, — принял решение Протас. — Там разбираться буду.

Странные подозрения закрались ему в душу. По разговору судя, малец и в самом деле не из простолюдинов и не из глупых. Почему же бред какой-то несет? Соглядатая такого сюда бы никто засылать не стал. Однако про купеческую ладью он явно соврал. А зачем? Как вообще он мог незамеченным подойти в их тайному поселению? Сторожевые посты повсюду расставлены, не могли его не заметить. Лишь со стороны Заморочного леса охраны нет, поскольку там ни к чему она: нечисть не суется, но и от себя никого живым не отпускает.

А не мертвяк ли малец? Нет, мертвяков Протас видел и речи их слышал, пленник ничуть на них не похож. Да еще нож с заговорными знаками. Такой нож ни один мертвяк себе не возьмет.

Протас пристально посмотрел в глаза мальчишки, которого ввел в горницу Горбач. Пленник не отвел взгляда, стоял прямо, хотя и заметно было, что едва на ногах держится.

— Развяжи его, — приказал Протас.

Горбач разрезал веревку на руках Владия, подтолкнул его поближе к столу, за которым сидел главарь. Владий увидел свой охотничий нож на столе, и Протас, перехватив его взгляд, хмыкнул. Сколь ни ловок мальчишка, а все не ловчее двух бывалых разбойников: не успеет к ножу потянуться, как под ребра кинжал получит, а то и два сразу.

— Теперь правду говори, малец. Все расскажешь — помилую, утаишь что — лютая смерть. Мне с тобой лясы точить некогда. Первое: кто из моих людей тебя через сторожей провел?

— Да объяснял уж, — вздохнул Владий. — Никаких сторожей я не видел, сам пришел, из Заморочного леса. Не верите — ваше дело, а мне добавить к этому нечего.

— И сколько же ты среди нечисти лесной шлялся?

— Дней пять, наверное. Может, чуть больше, поскольку не всегда в разуме был, охмуряла Нечистая Сила, с пути сбивала…

— А путь-то куда держал? — вмешался в допрос Горбач.

, — На юг старался, чтобы к Чурань-реке выйти. . — Так не проще ли было, — не унимался хитрый Горбач, — на запад повернуть, к Звонке вернуться? Про Заморочный лес, как понимаю, ты многое слышал. Почему же пошел-таки через него на верную погибель?! Или не сам пошел — велели под страхом смерти, силком загнали?

Владий не знал, что ответить. Молчание его затянулось. Тогда вновь заговорил главарь разбойников:

— Я пока ласков с тобой, жалею за младость и неразумность. Но упираться будешь — Нечаю-пыточни-ку отдам. Есть у меня человечек такой, очень нравится ему с живых людей кожу сдирать, зацепами ребра выдергивать… Под пыткой все скажешь, да поздно будет.

Владию почему-то не было страшно от разбойничьих слов. В нем росла внутренняя уверенность, что угрозы свои чернобородый главарь не станет приводить в исполнение. Не из-за того, что пожалеет невинного (скольких загубил он мимоходом? — тьму, наверно!), а по какой-то иной причине. Эх, знать бы эту причину, легче (дало бы на душе.

Однако и понимал Владий, что своими вопросами разбойники его в угол загнали. Если их дозорные по реке прячутся, купцов выслеживают, а ладья из Удока мимо не проплывала, то врать про нее дальше бессмысленно. Горбатый мужик тоже верно подметил: без смертной нужды никто в Заморочный лес не сунется.

— Хорошо, правду скажу, — кивнул головой Владий. — Не купеческий я сын, а княжеский. Сын Свето» зора, убитого подлым Климогой. Ночью, когда изменники во дворец ворвались, мне и сестре Любаве удалось бежать. Но потом ее беренды схватили… Меня же ворожея Диронья, от погони спасая, в Заморочный лес направила, вот этот нож подарила и медвежий опашень. В лесу со всякой нечистью столкнуться довелось, однако, видать, Перун меня охранял, потому и жив остался. Вот моя правда!

Протас и Горбач переглянулись, ошарашенные новой историей пленника. Слова его правдивыми казались, да только неувязочка в них была. О ней и сказал Протас Владию:

— Складно говоришь, да неладно выходит. Князь Климога подлец, конечно, мы его меж собой не жалуем. Слухи про то, что он брата Светозора погубил, давно известны, хотя за слова такие уже многим языки повыдергивали… Но ведь объявлено всюду, что дети Светозора той же ночью в клочки разодраны были волко-длаками.

— Это преднамеренная ложь. Спаслись мы подземным ходом, Перун помог. Только сестрица моя к бе-рендам в лапы попала…

— Это я уже слышал, — отмахнулся Протас. — Но одного не пойму, малец, где же ты пять лет скрывался до сего дня?

— Какие пять лет? — уставился на него Владий.

— А такие, что Климога в Синегорье княжит! Не пять дней, как ты говоришь, а пять лет. Проспал ты, что ли, эти годы в медвежьей берлоге?

— Зачем вы меня с толку сбиваете?! — вскинулся Владий, глазами сверкнув. — Зачем небылицы плетете? Я и под пыткой ничего другого сказать не смогу, ибо нет другой правды!

— Уймись-ка, парнишка,-негромко произнес Горбач и руку ему на плечо положил. — Может, и поверим тебе, если объяснишь, где скрывался. Как малец восьмилетний — столько ведь сыну Светозора было, когда он исчез, — мог пять полных годочков по лесам бродить беспамятно. Ясно я говорю?

— Да мне сколько лет, по-вашему?!

— На глазок судя, тринадцатую или четырнадцатую осень встречаешь. Худощав, конечно, но в кости крепок… Как считаешь, Протас?

— Откуда ж тринадцать? — не верил Владий услышанному. — Только восемь должно исполниться…

— Ну-ка, Горбач, принеси ему гляделку медную, пусть посмотрится.

Горбач исполнил распоряжение главаря и водрузил на стол перед пленником большой плоский щит, отшлифованный до зеркального блеска. Владий приблизился, взглянул на отражение и замер. На него смотрело чужое лицо, лишь отдаленно похожее на лицо восьмилетнего княжича Владия. Впалые щеки, спутанные волосы до самых плеч, глубокая складка между бровями. Прежними были большие голубые глаза да родинка у левого виска, доставшаяся от матери.

Он медленно ощупал свое лицо, затем посмотрел на руки. Узнавал и не узнавал себя княжич.

— Как же это? — прошептал он. — Почему?.. Пять лет… Значит, мне почти тринадцать… Значит, пять дней пятью годами обернулись…

Силы внезапно покинули его. Колени подогнулись, и, чтобы не упасть на пол, он уперся руками в край стола. Впервые за долгое время (дни? годы?) слезы покатились по щекам.

По приказу Протаса пленника отвели на ночь в землянку, накормили и дали кое-какую одежку. Вход я землянку поставили сторожить двух удальцов, чтобы парнишка не вздумал сбежать. Хотя вряд ли такое сейчас пришло бы ему в голову. Повалившись на грубую подстилку, он почти сразу впал в горячечный бред…

В избе главаря разбойников между тем решали его судьбу.

— Ты думаешь, он и в самом деле сын Светозора? — спросил Протас своего советника, внимательно разглядывая лезвие охотничьего ножа.

— Всякое в жизни бывает, — уклончиво ответил Горбач. — Княжескому роду сам Перун покровительствует. Мог уберечь княжича от невзгод, сохранить ему жизнь тайную, не подвластную нашему разумению. Но чтобы пять лет пятью днями показались, о таком я никогда не слышал.

— Придумал, чтобы скрыть от нас, где и у кого прятался эти годы?

— Похоже на то. Если, конечно, княжич он, а не лишившийся ума бродяжка-самозванец. Климога таких двоих уже в землю живьем закопал. Один в Замостье себя князем Светозором объявил, а другой, в Поскребе, его сыном Владием назвался. Люди-то их как своих деревенских юродивых давно знали, просили стражу не трогать убогих, да где там!..


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24