Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Слепой (№26) - След тигра

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / След тигра - Чтение (стр. 16)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Слепой

 

 


— Совсем ополоумела, — глядя ей вслед, негромко пробормотал Тянитолкай. — Мужа выгородить пытается, что ли?

— Спасти, — поправил Сиверов.

— А?

— Не выгородить, а спасти, — повторил Глеб. — Это разные вещи, товарищ старший научный сотрудник.

Ручей и впрямь оказался каменным — с усеянными круглыми, обточенными водой булыжниками берегами и каменистым дном. Вода в нем была быстрая, прозрачная, ледяная. Даже не верилось, что в каких-то полутора сотнях метров отсюда этот чистый как слеза ручей превращается в смрадное болото без конца и края. Глеб разделся, быстро ополоснулся ледяной водой, крякая и ухая от удовольствия, кое-как выстирал одежду и вприпрыжку вернулся на берег, яростно отбиваясь от кровожадного гнуса. Было слышно, как за излучиной ручья, скрытая густым кустарником, плещется Горобец; синий от холода Тянитолкай, сидя по горло в мелкой воде, стирал штаны, и грязь плыла вниз по течению широкой буро-коричневой, редеющей прямо на глазах полосой.

Шипя от укусов и яростно хлопая себя по чем попало, Сиверов собрал охапку хвороста и торопливо развел огонь. Вскоре дым уже столбом валил в небо, а Глеб, стоя в самой его гуще, размахивал еловой лапой, разгоняя удушливые облака во все стороны. Дышать было трудно, зато мошкара сразу перестала кусаться и разочарованно звенела в отдалении, мало-помалу сбиваясь в плотное облако над головой сидящего в ручье Тянитолкая.

Более или менее разобравшись с кровососами, Глеб развесил на просушку мокрую одежду и нацепил на голое тело ременную сбрую с пистолетом в наплечной кобуре. Тянитолкай медлил вылезать из воды — не то боялся гнуса, не то наслаждался процессом купания. Подбросив в костер лапника, Сиверов задумчиво посмотрел на валявшийся поодаль рюкзак Евгении Игоревны. У него возникло искушение посмотреть, что там, внутри, но он не отважился: Тянитолкай находился в зоне прямой видимости, да и сама Горобец могла как-нибудь невзначай застукать его на месте преступления. Обдумав все возможные последствия, Сиверов разочарованно вздохнул: ему ужасно надоело двигаться наугад, совершая ошибки одну за другой.

Потом из-за кустов вышла Горобец. Одета она была только в мокрую майку с короткими рукавами и ботинки, которые хлюпали при каждом шаге. Ремень с потертой кобурой, тоже мокрый, блестящий, без единого пятнышка грязи, был слабо затянут прямо поверх майки, так что кобура похлопывала Горобец по голому бедру. Свою одежду, с которой обильно капала вода, Евгения Игоревна несла в руке, держа ее немного на отлете. Мокрые тряпки весили немало, и на ходу начальница слегка отклоняла корпус в противоположную сторону. Выходило это у нее очень грациозно: на стройных ногах играли, переливаясь, гладкие мускулы, мокрые волосы плотно облепили красивый череп, и Сиверов, сидя на корточках в дыму, поневоле залюбовался тем, как она идет.

— Скорее сюда, — позвал он и помахал рукой. — Быстрее, а то съедят!

Горобец подошла и, привстав на цыпочки, развесила свою одежду рядом с одеждой Глеба. Потом она быстро обернулась — так быстро, что Сиверов не успел отвести заинтересованный взгляд от ее крепкой, стройной фигуры. Евгения Игоревна, вопреки его ожиданиям, улыбнулась ему, как старому другу. Это опять была совсем другая Горобец — оживленная, почти веселая, хотя никаких причин для веселья Глеб не видел.

— Я мошкары не боюсь, — сказала она, подсаживаясь к огню рядом с Глебом и легко касаясь его колена своим. Кожа у нее была прохладная после купания, гладкая, шелковистая, и Глеб поймал себя на том, что уже, оказывается, забыл, какой она бывает на ощупь, эта женская кожа. — Главное, не обращать внимания на укусы, — продолжала Горобец. — Немного потерпеть, а потом им надоест, и они сами отстанут.

— Ну да, — недоверчиво хмыкнул Глеб. Он тоже умел терпеть укусы насекомых, но это не мешало ему ненавидеть крылатых кровососов всеми фибрами души.

— Да-да, я не шучу, — подтвердила Горобец. — Говорю тебе как специалист: с любым живым существом на земле можно договориться, если знать как.

— Так уж и с любым, — скептически вставил Глеб. Все это его в данный момент интересовало мало, но он старался поддержать разговор, потому что говорить с Евгенией Игоревной было приятнее, чем слушать ее враждебное молчание. «Осторожнее, приятель, — подумал он. — Ты уже вызываешь ее на разговор только потому, что тебе это, видите ли, приятно. Осторожно! Коготок увяз — всей птичке пропасть».

— С любым, — убежденно повторила Горобец. — Кроме, пожалуй, человека…

Смотрела она при этом почему-то не на Глеба, а в сторону ручья, где все еще плескался, зарабатывая себе двустороннюю пневмонию, охочий до купания Тянитолкай.

— Как раз с человеком договориться проще всего, — возразил Глеб, подбрасывая в костер еще немного сухих веток. — Надо только в точности знать как. Если не удается достичь компромисса — значит, избран неверный подход.

— А если компромисс тебя самого не устраивает? — неожиданно серьезно спросила Горобец.

— Тогда надо искать другой компромисс. Один мой знакомый называл искусство ведения переговоров вербальным карате и на спор брался убедить кого угодно в чем угодно.

— И убеждал?

— Не всегда.

— Вот видишь… Ведь бывает же так: говоришь с человеком, убеждаешь, доказываешь, просишь, наконец, — а он, улучив момент, пытается прострелить тебе голову и бросить в болоте.

— Ты думаешь, он это сделал нарочно? — спросил Глеб, сразу поняв, о ком идет речь.

— А ты думаешь иначе? Ему представилась возможность, и он сразу же, не раздумывая, попытался ею воспользоваться. Обставился под несчастный случай — трясина, брызги, крики о помощи, паника, случайное нажатие на спусковой крючок, и дело в шляпе. Напасть на тебя он бы, наверное, не отважился, а попытался бы тебя уговорить повернуть обратно. Или просто сбежал бы посреди ночи. Не можешь же ты совсем не спать, правда?

— Звучит логично, но кто знает, как было на самом деле? Возможно, это действительно вышло случайно. Там, где есть оружие, такие случайности неизбежны. Знаешь, сколько раз я видел, как человек на учебном полигоне вырывает из гранаты чеку, швыряет ее в поле, а гранату кладет в карман или роняет под ноги? Горобец испуганно ахнула.

— И что?..

— По-разному, — ответил Глеб. — Как правило, это все-таки учебные гранаты. Просто громкий хлопок, немного дыма, иногда — прожженный карман…

— Как правило?

— Ну да, — неохотно ответил Глеб. — Бывало, конечно, и по-другому… Друг у меня так погиб — накрыл собой гранату, которую новобранец, дурак, не сумел перебросить через бруствер. Только это было давно, еще в Афганистане. В общем, это я к тому, что казнить нашего Петровича рано. Он ведь все-таки не выстрелил!

— Нет, не выстрелил. Потому что ты ему помешал. И знаешь что? Когда вернемся в Москву, ты можешь не тратиться на ресторан и цветы. Можешь считать, что этап ухаживания благополучно завершен, и приходить прямо ко мне домой. Адрес я тебе потом запишу. Если хочешь, дам ключ.

— Вот так сразу?

— Разве это сразу? Впрочем, тебе решать. Даже если ты решишь, что до Москвы ждать чересчур долго… Словом, ты знаешь, где меня найти.

— Угу, — борясь с неловкостью, промычал Глеб, который никак не мог привыкнуть к манере Евгении Игоревны выяснять отношения, не отходя от кассы. — Главное, спальники не перепутать, а то Тянитолкай, бедняга, сильно удивится.

Горобец негромко рассмеялась, на миг прильнула к нему почти обнаженным телом и сразу же отстранилась, оставив после себя мимолетное ощущение потери.

Потом вернулся Тянитолкай, и они стали готовиться к ужину — делить на равные порции размокшие, отвратительно воняющие тиной сухари.

ГЛАВА 11

Глеб сидел на крупном влажном прибрежном валуне у самого ручья и брился на ощупь, время от времени наклоняясь, чтобы зачерпнуть горсть ледяной воды. Лезвие совсем затупилось и не столько брило щетину, сколько драло кожу, но это было последнее лезвие, и Сиверов мужественно терпел добровольную пытку, мечтая о мыле, горячей воде и одеколоне. Щеки у него горели от тупой бритвы, глаза — от бессонницы, вызванной искусственным путем и оттого особенно ненавистной, а голова была полна мрачных раздумий. Они провели на Каменном ручье, куда так стремились, уже двое суток, поднимаясь вверх по течению, и все еще не добились никакого результата. До сих пор им не встретилось ничего, что указывало бы на присутствие пропавшей экспедиции; невидимый противник тоже не подавал признаков жизни, и Глеб начал понимать, что проигрывает эту партию. Не спать вечно он действительно не мог — запас таблеток таял на глазах, да и помогали они уже не так, как прежде. Усталый организм настоятельно требовал сна, и Глеб понимал: очень скоро он просто не выдержит, свалится и заснет на целые сутки, а когда проснется, все будет кончено — так или иначе.

Неровной, ломающейся со сна походкой, оступаясь на круглых камнях, к нему приблизилась Евгения Игоревна.

— Привет, ранняя пташка! — сказала она и, опустившись на корточки, принялась плескать в лицо водой.

Над ручьем лениво клубился густой сероватый туман, почти полностью скрывавший противоположный берег и делавший звуки глухими, искаженными, словно доносящимися откуда-то издалека. Пока Горобец умывалась, Глеб украдкой зевнул, едва не вывихнув себе при этом челюсть. На этот раз зевок был непритворным, Глебу хотелось зевнуть еще разок, но он взял себя в руки, чувствуя, что, начав зевать, уже не остановится.

— Что это ты здесь делал в такую рань? — спросила Евгения Игоревна, подходя к нему с большим носовым платком в руке, которым пользовалась вместо полотенца. — Никак брился?

— Ага, — сказал Глеб и, сполоснув в ручье, спрятал бритву в карман. — Дай, думаю, побреюсь, а то вид у меня какой-то неуставной, почти как у нашего Тянитолкая. А военнослужащий обязан быть аккуратным и подтянутым, особенно во время несения караульной службы.

— Железный ты все-таки человек, — с удивлением сказала Горобец. — Прямо не человек, а киборг из какой-нибудь научно-фантастической саги.

— Ага, — повторил Глеб и от души потянулся.

От этого движения по всему телу прошла волна сладкой истомы. Захотелось улечься тут же, на прибрежных камнях, закрыть глаза и отключиться.

Тут Горобец заметила тушки двух зайцев, лежавшие немного в стороне, удивленно округлила глаза, наклонилась и погладила пушистый мех.

— Зверье здесь непуганое, — сообщил Глеб. — Даже неинтересно охотиться. Подходи и бери, как в супермаркете. А сухари, согласись, уже изрядно надоели.

— Я не слышала выстрелов, — сказала Евгения Игоревна.

— Хорошая штука— глушитель, правда? Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой… И никакого шума. Горобец снова погладила заячий мех и пытливо посмотрела на Глеба.

— Кем ты все-таки работаешь? — спросила она.

— Если я скажу, мне придется тебя убить, — нарочито мрачным, «злодейским» голосом объявил Слепой.

— Надо же, какие мы секретные, — с кривоватой улыбкой сказала она. — Прямо жуть берет… Нет, правда, какой смысл что-то скрывать друг от друга, пока мы здесь?

— Здесь мы будем не всегда, — сказал Глеб. — Рано или поздно все это кончится, мы вернемся в Москву, а там нам обоим будет мешать то обстоятельство, что я знаю твои секреты, а ты — мои.

— А ты знаешь мои секреты? — наклонив голову к левому плечу, с любопытством спросила Горобец. Глеб отрицательно помотал головой.

— Нет, — сказал он энергично. — Не знаю и знать не хочу. Зачем они мне, твои секреты? Мое дело — защищать, а не вынюхивать.

— А вот я хотела бы знать твои секреты, — призналась она, — Хотя бы некоторые. Где-то там, среди этих секретов, скрываются твои недостатки. Я хочу про них узнать, потому что не верю в существование идеальных людей. Их не бывает, не должно быть. Но, глядя на тебя, в этом начинаешь сомневаться.

— А ты спроси у Тянитолкая, — посоветовал Глеб. — Ему про мои недостатки известно если не все, то очень многое. Недаром же он все время на разные лады повторяет, что я дурак. Думаю, он знает, что говорит. Все-таки старший научный сотрудник… Горобец помрачнела.

— Давай не будем о нем говорить, — попросила она. — Такое хорошее было утро…

— Давай, — сказал Глеб.

Он вынул нож, подвинул к себе заячью тушку и принялся ловко разделывать ее на плоском камне. Горобец наблюдала за ним, жуя травинку. Позади, на фоне леса, виднелась тонкая струйка белого дыма, поднимавшаяся над погасшим костром, возле которого бесформенной кучей тряпья лежал спящий Тянитолкай.

Сиверов снова, уже в который раз, попытался понять, что происходит между Горобец и Тянитолкаем. Было совершенно очевидно, что они не доверяют друг другу и что только присутствие постороннего человека, недурно владеющего оружием и играющего роль своеобразного буфера, до сих пор удерживало их от окончательной расстановки точек над «i». Глеб почти не сомневался, что случай с направленным на Евгению Игоревну карабином был не чем иным, как попыткой убийства, обставленной, как выразилась Горобец, под несчастный случай. Слепому пришло в голову, и уже не в первый раз, что таким путем Тянитолкай пытался не столько избавиться от Горобец, которая силой гнала его туда, куда ему идти решительно не хотелось, сколько спасти свою жизнь. В конце концов, если бы он был так уж решительно против продолжения этой прогулки, ему ничего не стоило повернуться и уйти. Правда, Евгения Игоревна грозилась применить оружие, но ведь ясно же, что это была пустая угроза! Да и Глеб этого, конечно же, не допустил бы. Выходит, Тянитолкай действительно пытался убить Горобец только потому, что боялся сам быть убитым — то есть исключительно в целях самозащиты.

Но чего ради Евгения Игоревна должна была желать ему смерти? Глеб не видел этому ни одной причины, зато он видел, как Горобец иногда поглядывает на Тянитолкая, словно прикидывая, куда лучше всадить пулю, в голову или в брюхо. Такая беспричинная ненависть ставила Глеба в тупик. Может быть, какие-то старые счеты? Тогда какого дьявола Тянитолкай пошел в эту экспедицию? Жить надоело? Или они оба как раз затем сюда и явились, чтобы свести эти самые счеты? Такое предположение выглядело притянутым за уши, да и все остальное — все эти непонятные смерти, тигры-оборотни и прочая кровавая мистика — никак не вписывалось в рамки этой простенькой версии. Чем больше Глеб об этом думал, тем сильнее ему казалось, что его со всех сторон окружают люди с ненормальной психикой. Один шизоид бегал по лесу, нацепив на ноги меховые лапти с когтями, а двое других только и ждали удобного момента, чтобы без всякой видимой причины перегрызть друг другу глотки. Как пауки в банке…

«А может, дело как раз в этом? — подумал Глеб, снимая с зайца пушистую шкурку. — Может, это он и есть — эффект пауков, запертых в банке? Постоянная угроза жизни, постоянные взаимные подозрения… Тянитолкай подозревает, что его начальница не остановится ни перед чем, чтобы спасти своего сошедшего с нарезки муженька-людоеда, а Горобец подозревает, что он это подозревает, вот они и хватаются за оружие от каждого неожиданного звука… Одного меня никто ни в чем не подозревает, потому что я — человек со стороны и к их делам не имею никакого отношения. Да и то… Как-то уж очень быстро они замяли историю с исчезновением Вовчика. У них ведь были очень веские основания подозревать, что это я его угомонил, но никто даже словом не обмолвился на эту тему. Как будто они заранее решили, что меня трогать нельзя, а Вовчику туда и дорога. Ничего не понимаю!»

Он действительно перестал что бы то ни было понимать в происходящем. До вчерашнего вечера ему казалось, что разрозненные части головоломки начинают мало-помалу складываться во что-то осмысленное. Оставалось только проверить кое-какие свои предположения, и ночью, когда Горобец и Тянитолкай крепко уснули, он эти предположения проверил — подкрался, бесшумно ступая, к спящим, осторожно поднял с земли рюкзак Евгении Игоревны и сразу же понял, что ошибся. Рюкзак был совсем легким, а это означало, что Слепой ошибался с самого начала, подозревая Горобец в двойной игре. Тем не менее он отстегнул клапан, развязал шнур, которым была стянута горловина рюкзака, и порылся внутри, ни на что уже не рассчитывая. Как и следовало ожидать, ничего похожего на интересующий его предмет Глеб в рюкзаке Евгении Игоревны не обнаружил. Была там кое-какая одежда, белье, неизменные туалетные принадлежности в пластиковой коробке, немного продуктов, аптечка, почти до конца выжатый тюбик с репеллентом и две запасные обоймы к парабеллуму в полиэтиленовом пакете, перехваченном аптечной резинкой.

Возвращая аккуратно завязанный и застегнутый рюкзак на прежнее место, Слепой испытывал двойственное чувство облегчения и разочарования. Было очень приятно узнать, что его смутные подозрения в отношении симпатичной Евгении Игоревны оказались беспочвенными, и в то же самое время Сиверов понимал, что его расследование зашло в тупик, а происходящее снова, уже в который раз, прямо у него на глазах потеряло какой бы то ни было смысл. Впору было и впрямь решить, — что его окружают законченные психи, которых под благовидным предлогом выгнали в тайгу, чтобы не путались под ногами. А его, Глеба, приставили к ним в качестве санитара, чтобы не разбежались раньше времени…

Горобец выплюнула травинку, расстегнула клапан нарукавного кармана и вынула оттуда плоский металлический портсигар, завернутый в полиэтилен и так же, как пакет с обоймами в ее рюкзаке, для надежности перехваченный черной аптекарской резинкой. Развернув пакет, она со щелчком откинула тусклую металлическую крышку и вынула из портсигара сигарету.

— Последняя, — сказала она, перехватив заинтересованный взгляд Глеба. — Поделиться с тобой? Сиверов отрицательно покачал головой.

— Не наелся — не налижешься, — сказал он. — Травись в одиночку.

Горобец закурила, вытряхнула из портсигара табачные крошки, снова обернула его пакетом и спрятала в карман.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросила она. — Я раньше всегда ругала мужа за то, что он курил натощак. Не успеет глаза протереть, а уже сигарета в зубах, дым коромыслом… А теперь думаю: зря я к нему приставала.

— Почему же зря? — рассудительно сказал Глеб. — Это действительно очень вредная привычка.

— Ну и что? По-моему, лучше умереть от рака легких, чем вот так…

Она передернула плечами и оглянулась в ту сторону, где осталось болото и проложенная через него тропа, обозначенная страшными вешками.

— Еще неизвестно, умер он или нет, — заметил Глеб.

— Уж лучше бы умер. Там, на болоте, я, конечно, городила чепуху. Вы с Тянитолкаем правы, жить ему незачем. Что его ждет на Большой земле? Клиника с решетками на окнах, электрошок, после которого он превратится в бессловесного скота, в растение?.. Даже с точки зрения абстрактного гуманизма, в котором вы меня пытались обвинить, пуля милосерднее. И я сделаю это, как только его увижу.

— Для начальника ты слишком часто меняешь мнение, — сказал Сиверов, откладывая в сторону разделанную по всем правилам заячью тушку и берясь за вторую.

— Знаю, — вздохнула Горобец. — Но меня всю жизнь учили, что свои ошибки надо признавать. — Глеб открыл рот, но Евгения Игоревна не дала ему заговорить. — Молчи, я знаю, что ты скажешь. В последние недели я узнала одну вещь, которой меня не учили, а именно: открыто признавая свои ошибки, теряешь право быть начальником. Теряешь авторитет. Звучит глупо, но так оно и есть. И это, наверное, правильно. Я плохой начальник, просто отвратительный. Ведь я всех нас чуть было не погубила! И погубила бы непременно, если бы не ты. Ах, какой я была дурой! Я сама, собственными руками, отрезала единственный путь к спасению. Ты знаешь, — призналась она с кривой улыбкой, — ведь Корнеев настаивал, чтобы я взяла с собой спутниковый телефон. — Сиверов замер, держа в одной руке нож, а в другой — окровавленную заячью тушку. — Да-да, — продолжала Горобец, — не смотри на меня так. Он даже привез его на аэродром и тихонько спрятал в нашем багаже. А я, идиотка, нашла и отложила в сторону, потому что считала, что нам хватит рации и что незачем таскать на себе лишнюю тяжесть…

— Всего на свете не предусмотришь, — осторожно сказал Глеб, лихорадочно пытаясь сообразить, чем вызвано это откровение. «Так вот оно что! — думал он. — Значит, аппарат спутниковой связи, который я видел в ангаре, там же, в ангаре, и остался. А я, как последний идиот, всю дорогу гадаю, по какой такой причине наша Евгения Игоревна не хочет звать на помощь. Додумался черт знает до чего, а все, оказывается, просто, как железный лом! Телефона у нее нет и не было, я сам в этом убедился сегодня ночью… Однако почему она об этом заговорила? Она что, мысли мои читает?»

Горобец молчала. Глеб вернулся к разделыванию тушки. Евгения Игоревна сидела на камне, широко, по-мужски, расставив ноги в линялых армейских брюках с накладными карманами и грубых, поцарапанных солдатских ботинках на высокой рубчатой подошве, и курила скупыми, экономными затяжками, держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь. Выгоревшая на солнце бейсбольная шапочка с надетыми поверх козырька солнцезащитными очками и тяжелая поцарапанная кобура, оттягивавшая ремень, придавали ей чрезвычайно воинственный вид, очень не вязавшийся с грустным, потерянным выражением заметно осунувшегося лица. Над зазубренной линией леса на том берегу ручья поднялось солнце, туман начал таять буквально на глазах. Лежавший возле потухшего костра Тянитолкай не шевелился, но даже отсюда было слышно, как он похрапывает. В кронах деревьев начали пробовать голоса птицы; в ручье, на самой быстрине, громко плеснула какая-то рыба.

Глеб закончил потрошить зайца, сполоснул в ручье руки и встал, с удовольствием распрямив затекшую спину. Втолкнув в ножны узкий сточенный клинок, он подобрал свою охотничью добычу и не спеша двинулся к костру — нужно было зажарить мясо.

— Я сейчас, — сказала ему в спину Горобец, — только докурю.

Глеб кивнул, не оборачиваясь. В следующее мгновение где-то стукнул потревоженный камень, и сразу же, безо всякого перехода, утреннюю тишину разорвали выстрелы.

Глебу доводилось стрелять из парабеллума, и он сразу узнал звук — отрывистый, глуховатый и раскатистый. Горобец выстрелила четыре раза подряд, прежде чем Глеб бросил злосчастных зайцев, выхватил пистолет и присоединился к ней, тщетно пытаясь отыскать глазами мишень.

Потом на противоположном берегу ручья что-то шевельнулось, и Евгения Игоревна немедленно дважды спустила курок. Стреляла она отвратительно: Глеб видел, как пули одна за другой ударились в камни очень далеко от цели. Одна пуля влепилась в булыжник справа, другая — слева, и ни одна из них не легла ближе чем на метр от мишени.

Грязно-бурая, неопределенных очертаний кучка не то какого-то меха, не то тряпок на том берегу опять шевельнулась; Горобец спустила курок, и каменные брызги разлетелись во все стороны в каких-нибудь десяти сантиметрах от цели.

— Не стреляйте! — донеслось оттуда. — Ради бога, не стреляйте! Евгения Игоревна!!!

Горобец выстрелила, и человек, который, опираясь на левую руку, махал у себя над головой какой-то грязной тряпкой, поспешно распластался на камнях. Глеб заметил, что последний выстрел был на диво удачным, почти в яблочко — пуля вырвала тряпку из руки человека на том берегу, отшвырнула ее в сторону, и теперь стало видно, что это не тряпка, а шапка, что-то вроде армейского кепи. «Пристреливается помаленьку, — подумал Глеб. — Еще немного, и будет свеженький покойник. А ведь он, кажется, назвал ее по имени… Неужели это кто-то из первой экспедиции? Вот удача!»

Евгения Игоревна тем временем переменила позу, взяла пистолет обеими руками, как героиня вестерна, пошире расставила ноги, упираясь подошвами в неровный каменистый берег, старательно прищурила левый глаз и затаила дыхание. Глеб понял, что настало время вмешаться: в обойме у Горобец остался всего один, последний патрон, но она уже оправилась от испуга и, кажется, больше не собиралась мазать. Сиверов ударил ее по рукам снизу в тот самый миг, когда она спустила курок; парабеллум сердито гавкнул, пуля ушла в бледное утреннее небо, а Горобец очень чувствительно съездила Глеба локтем по зубам. В глазах у него потемнело от боли, но он схватил Евгению Игоревну за руки и не отпускал. Это оказалось трудно. Глеб уже не впервые отметил про себя, что Горобец как-то уж очень сильна и увертлива. Ему пришлось обхватить ее поперек туловища, прижав руки с пистолетом к телу, и сдавить изо всех сил, но она продолжала яростно извиваться в его объятиях. Бейсболка с нее свалилась, волосы растрепались, темной волной накрыв перекошенное от усилий лицо, и сквозь эту завесу жутковато поблескивали стиснутые, оскаленные зубы.

— Тише, Женя, тише, — пыхтя, уговаривал Глеб. — Тише, уже все! Это же кто-то из ваших, он тебя знает. Ты что, не слышишь?

— Евгения Игоревна! Женя! — неслось с того берега. — Умоляю, не стреляйте! Это я, Возчиков! Не стреляйте, у меня нет оружия!

Горобец обмякла, уронила голову ему на плечо и длинно, прерывисто вздохнула. Глеб с трудом перевел дыхание и мягко отобрал у нее пистолет.

— Уже все, — повторил он.

Громко топая незашнурованными ботинками, прибежал встрепанный со сна Тянитолкай с карабином наперевес. Морда у него была мятая, глаза красные, выражение лица зверское — надо полагать, с перепугу. Он открыл рот, но ничего не сказал, потому что увидел фигуру, которая медленно поднялась и встала во весь рост на том берегу. Глеб понял, что вести переговоры придется ему.

— Кто вы такой? — требовательно крикнул он.

— Я Возчиков, Олег Иванович Возчиков! — прокричал человек на том берегу. Он был космат, до самых глаз зарос спутанной грязной бородой и одет в какие-то невообразимые лохмотья, сквозь которые местами проглядывало голое грязное тело. — Я доктор биологических наук! — крикнул он, как будто это могло служить здесь, в тайге, лучшей рекомендацией.

— Точно, Возчиков, — неуверенно произнес Тянитолкай и начал медленно поднимать карабин. — Сейчас я его, гада…

— Не сметь! — тихо, но очень твердо сказал Глеб. — Вы что, оба с цепи сорвались? Вы же пришли сюда искать выживших! Вот он, выживший, а вы его хотите без разговоров пустить в расход.

— Вопрос, КАК он выжил, — продолжая держать карабин наготове, с болезненной гримасой сказал Тянитолкай. — Помнишь, о чем проводник предупреждал?

Глеб помнил. Голос покойного Ивана Пономарева до сих пор звучал у него в ушах, как живой. «Заговоришь с ним — не жилец ты… Поглядишь в глаза — считай, пропал… А бить его в голову надо, чтобы уползти не смог. Именно, что без разговоров…» Сиверов и не подозревал, что эти бредни так глубоко запали ему в душу. Он знал, что это бредни, знал, что, кем бы ни оказался на поверку человек с того берега, его необходимо подробнейшим образом расспросить, но при этом руки у него так и чесались вскинуть пистолет и выстрелить, пока этот Возчиков торчит на том берегу во весь рост, будто нарочно подставляясь под пулю.

— Это Возчиков, — чуть слышно проговорила Евгения Игоревна в плечо Глебу. Дыхание у нее было горячее, оно почти обжигало кожу даже сквозь рубашку. Глеб почувствовал, как она мелко дрожит всем телом, и крепче прижал ее к себе левой рукой, держа в правой пистолет. — Это Возчиков, — повторила она, — это точно он… Боже, как страшно! Его нельзя убивать, и подпускать его ближе тоже нельзя, потому что… страшно. Что делать, что делать?

Толку от нее не было никакого. Глеб осторожно, как больную, усадил ее на камень, и она скорчилась там, уперев локти в колени и глубоко запустив пальцы в распущенные, спутавшиеся волосы. Человек на том берегу — Возчиков, доктор наук, — терпеливо ждал, неподвижно стоя с широко разведенными в стороны руками. Легкий утренний ветерок трепал его лохмотья и путался в неопрятной бороде. Глебу очень некстати пришло в голову, что этот доктор наук сейчас больше всего похож на Деда Мороза, вышедшего из годичного запоя.

— Подойдите! — крикнул Глеб через ручей и услышал, как Горобец тихонько застонала. Даже, пожалуй, не застонала, а заскулила, как комнатная собачка, учуявшая прямо за дверью матерого волка. Тянитолкай поднял ствол карабина еще на сантиметр, и Глеб бросил в его сторону предостерегающий взгляд. Тянитолкай посмотрел на него с угрюмым вызовом, но промолчал: после сцены на болоте он не рисковал связываться с Глебом и больше не отваживался назвать его дураком — понимал, очевидно, что, лишившись защиты Сиверова, не протянет и суток. — Медленно! — закричал Глеб, увидев, как Возчиков, вздымая тучи брызг, бросился через ручей бегом. — Еще медленнее… Вот так. Стоять! Поднимите руки и медленно повернитесь кругом. Возчиков безропотно выполнил все его требования,

— Я вас понимаю, — негромким, интеллигентным голосом сказал он, вновь оказавшись лицом к Сиверову. Только теперь Глеб заметил, что на переносице у него поблескивают модные прямоугольные очки без оправы. — Я вижу, вы уже отчасти разобрались в ситуации, и целиком приветствую вашу осторожность. Однако поверьте, я, не причиню вам никакого вреда.

Глеб вслушивался не столько в смысл его слов, сколько в интонации этого тихого, интеллигентного, вежливого и робкого голоса. Фигура у Возчикова была подстать голосу — рост явно не дотягивал до ста семидесяти, и весил этот тип никак не больше шестидесяти кило. Приплюсовав к этому тонкие, как ветки, руки, сутулую спину и очки, левая линза которых была криво склеена куском грязного лейкопластыря, Сиверов решил, что этого человека можно не опасаться — во всяком случае, если не давать ему в руки оружие и не поворачиваться спиной.

— Подойдите, — сказал он, и Возчиков, шатаясь, очень неловко выбрался на берег.

Первым делом Глеб посмотрел на его ноги, но Возчиков был обут вполне по-человечески — в крепкие, хотя и изрядно ободранные, ботинки со шнуровкой до середины лодыжек. Правда, шнурки приказали долго жить, и ботинки были кое-как стянуты кусками потемневшей медной проволоки. Проволока была точь-в-точь как та, которую неизвестный убийца натянул поперек тропы на подходах к разрытой могиле Гриши. Сиверов покосился на Тянитолкая, но тот не смотрел на обувь Возчикова, целиком сосредоточившись на его изможденном, заросшем, грязном лице с незажившим шрамом во всю правую щеку.

— Боже мой, — оживленно, взахлеб заговорил Возчиков, — боже мой, какое счастье! Неужели это не сон? Глеб Петрович, Евгения Игоревна! Господи, я ведь уже и надеяться перестал, а вы — вот они! Вы себе просто не представляете, как я рад! А где остальные? Кто еще с вами?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22