Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Слепой (№26) - След тигра

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / След тигра - Чтение (стр. 11)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Слепой

 

 


— Чш-ш-ш, — сказала Горобец. — Тихо, тихо. Спи. «Я-то сплю, — подумал Глеб, — а вот ты что делаешь?»

Горобец выскользнула из шалаша, двигаясь бесшумно и грациозно, как крупная кошка. «Бывает, — подумал Глеб. — У женщины, вынужденной неделями бродить по долинам и по взгорьям в сугубо мужской компании, неизбежно возникает масса мелких, но неприятных чисто бытовых проблем. И решать эти проблемы тем сложнее, чем лучше женщина воспитана…» В общем, пока что в поведении Евгении Игоревны не было ничего необычного.

Впрочем, странности не заставили себя долго ждать. Вместо того чтобы заняться решением мелких бытовых проблем, Горобец подошла к запасенной с вечера куче хвороста, опустилась на корточки и начала по одной подкладывать в потухший костер ветки, выбирая снизу, где хворост был посуше. Потом она стала на колени и принялась дуть на угли. Вскоре костер уже вовсю пылал, с треском пожирая топливо. Евгения Игоревна сдвинула заготовленный хворост в сторону, освободив для себя пятачок сухой земли, и грациозно уселась перед огнем, по-турецки скрестив ноги.

«Что-то я не припомню, чтобы она жаловалась на бессонницу, — подумал Глеб. — Впрочем, она вообще редко жалуется на что бы то ни было».

Горобец что-то делала там, у костра, — что именно, Глеб со своего места не видел. Тогда он бесшумно принял сидячее положение и выглянул из шалаша. Разбудить Тянитолкая он не боялся — тезка храпел так, что возникали опасения за судьбу построенного на скорую руку шалаша. С новой позиции Сиверов отлично видел свою начальницу.

Впрочем, смотреть оказалось не на что. Горобец выудила из наплечного кармашка одинокую кривую сигарету, взяла из кучи хвороста тонкую ветку, подержала ее над огнем и, когда кончик ветки занялся язычком желтого пламени, прикурила от него сигарету. Подсвеченный костром табачный дым рваным облаком поплыл из-за ее плеча, попал в восходящий поток горячего воздуха, рванулся вверх, завиваясь спиралью, и мгновенно рассеялся в черном ночном небе. «Скверно, — подумал Глеб. — Ночные раздумья у таежного костра — это очень возвышенно и романтично, но скверно. В нашей ситуации ничего глупее просто не придумаешь. Она что, смерти ищет?»

Евгения Игоревна завела руку за спину и что-то вынула из заднего кармана своих неизменных армейских штанов. Глебу показалось, что это был бумажник, но утверждать это с уверенностью он не мог — мешало пламя костра, окружавшее фигуру Горобец слепящим оранжевым ореолом. На этом фоне Евгения Игоревна казалась просто черным, лишенным мелких деталей силуэтом — ни дать ни взять фанерная мишень на полковом стрельбище. Сравнение с мишенью очень не понравилось Глебу. Он далеко вытянул шею, чтобы разглядеть, что она там такое держит в руках, потерял равновесие и вынужден был опереться рукой о землю. Под пальцами тихонько хрустнула зеленая ветка — сооружая шалаш в темноте, да еще и под дождем, они с Тянитолкаем поневоле набросали вокруг немало мелкого мусора. Горобец резко обернулась, и Глеб понял, что замечен.

— Я все-таки тебя разбудила, — огорченно сказала она. Глеб выбрался из шалаша, подошел к костру и сел рядом.

— Не то чтобы разбудила, — сказал он. — Просто я сквозь сон почувствовал, что мне чего-то не хватает.

— Я польщена, — тихо сказала Горобец. — «Чего-то не хватает» — это уже несомненный прогресс в отношениях. Глеб вздохнул.

— Нет-нет, — торопливо сказала она, — не надо ничего говорить. Я же прекрасно понимаю, в какое положение тебя ставлю: что бы ты сейчас ни сказал, получится либо ложь, либо пошлость, либо откровенная глупость. Прости, я вовсе этого не хотела. Я вообще все понимаю и ни на что не обижаюсь. Правда-правда, ни капельки. У каждого из нас свои понятия о том, что хорошо, а что плохо, что можно, а чего нельзя. Я… Прости, я сегодня наговорила тебе очень много лишнего. Обычная бабья слабость, больше ничего. Ты вел себя абсолютно правильно…

— Да уж, — не кривя душой, пробормотал Глеб. — Уж куда правильнее… Ей-богу, вспоминать тошно.

— А иначе и быть не могло. Это я во всем виновата, потому что пошла напролом. Наверное, это было что-то вроде истерики. Прости. Ты замечал, как странно у нас понимают равноправие полов? Все будто договорились, что женщины отныне имеют все права и не имеют обязанностей, кроме одной-единственной — рожать, да и то, если сами этого захотят. Нам торжественно вручили право самим добиваться любви мужчины, но забыли научить очень важной вещи: достойно принимать отказ. Я хочу быть с тобой честной, и я постараюсь научиться достойно принимать отказы… и не сдаваться,

— Ага, — сказал Глеб. — А то я уж было испугался, не заболела ли ты. Значит, не сдаваться?

— Вот именно. Надеюсь, приглашение в лучший московский ресторан все еще в силе?

— Оно может потерять силу, если мы с тобой будем торчать на виду у всей тайги, как две глиняные тарелочки на огневом рубеже биатлонной трассы. Симпатичные такие, круглые тарелочки — сидят себе рядышком и ждут, когда прибежит запыхавшийся дядька с винтовкой…

Она усмехнулась, одной длинной затяжкой прикончила сигарету и бросила окурок в огонь.

— Какой ты после этого прапорщик, — сказала она. — Прапорщики так не выражаются.

— Что ты знаешь о прапорщиках? — возразил Глеб. — И потом, какая тебе разница, прапорщик я или нет?

— А может, я строю далеко идущие планы, — усмехнулась она. — Планы, в которых твое звание играет определяющую роль… Ведь офицер, даже если это всего лишь лейтенант, в перспективе может стать генералом, а вот прапорщик — это навсегда.

— Лейтенант в моем возрасте — это тоже навсегда, — ответил Глеб. — Можешь не сомневаться, я знаю, о чем говорю. И потом, если ты случайно не в курсе, я женат.

— Ну и что?

— Так уж и ничего? Имей в виду, я её люблю, и она, как и ты, не привыкла сдаваться.

— Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты… И потом, нам вовсе не обязательно с ней враждовать. Потягаемся на равных, а потом, глядишь, как-нибудь договоримся, заключим соглашение… В конце концов, штамп в паспорте не имеет никакого значения. Зато представь, как ты тогда заживёшь!

— Если б я был султан… — задумчиво пробормотал Глеб, радуясь тому, что она все еще сохранила способность шутить. — Знаешь, — добавил он, подумав, — если вы сговоритесь, от такого семейного счастья впору бежать на край света!

— Мы уже на краю, — отбросив шутливый тон, напомнила она.

Собственные слова — «бежать на край света» — вдруг резанули Глеба прямо по нервам, и ему сразу стало не до шуток. Именно это советовал ему перед смертью Гриша: бежать без оглядки, не тратя времени на сборы и прощание…

Повернув голову, он увидел, что она вертит в руках предмет, который недавно извлекла из заднего кармана. Это действительно был бумажник — кожаный, мужской, сильно потертый, с заломавшимися, смятыми уголками. Евгения Игоревна открыла его и вынула оттуда фотографию, при свете костра казавшуюся черно-белой.

— Хочешь взглянуть? — спросила она.

— Муж? — догадался Сиверов.

— Да, Андрей…

Глеб взял фотографию в руки. Она и впрямь была черно-белая, любительская, но сделанная, несомненно, хорошей камерой, находившейся в опытных руках. «"Зенитом» щелкали, наверное, — решил Сиверов. — Или ФЭДом…»

На фотографии был изображен плечистый, мужчина в походном обмундировании — уже знакомой Глебу куртке с оскаленной тигриной мордой на рукаве, в поднятых до самого пояса болотных сапогах. Голова не покрыта, темные кудри вьются по ветру, глаза прищурены — улыбается, даже смеется. Окладистая борода, почти как у покойного Вовчика, только черная с легкой проседью, в зубах «беломорина», под мышкой — карабин с мощной оптикой. Позади, накренившись в какой-то грязной рытвине, стоит гусеничный вездеход с вездесущей тигриной мордой на борту, а за вездеходом сплошной стеной — еловый лес с белыми пятнами нерастаявших сугробов между черными стволами.

— Что скажешь? — со странной, болезненной улыбкой спросила Горобец.

— Красивый мужик, — ответил Глеб. — Сильный. И сразу видно, что цельный, будто из одного куска высечен. Даже не верится, что… Он осекся, поняв, что говорит лишнее. Впрочем, было уже поздно.

— Что он мог сойти с ума? — закончила за него Горобец. — Мог. Ты его просто не знаешь. Да и фотография удачная — наверное, самая удачная из всех. Семейных фото у нас нет, только вот такие… Даже свадебные фотографии не сохранились — потерялись в какой-то экспедиции. Он… — Горобец даже сморщилась от усилий, пытаясь выразить словами то, что болело у нее внутри долгие годы. — Понимаешь, он действительно очень цельная натура. Весь в работе, вся жизнь — вечный бой… Вечный бой и вечные поражения, потому что охрана природы в нашей стране и в наше время — это, согласись, не та стезя, на которой можно ожидать чего-то другого. Этому делу нельзя отдаваться так, как он, — всей душой, без остатка. Потому что, если достаточно долго стучать сердцем в бетонную стену, оно рано или поздно разобьется. Я тоже всю жизнь билась в глухую стену, только для меня этой стеной был он.

Она забрала у Глеба фотографию, бросила на нее беглый взгляд и спрятала в бумажник. Потом снова раскрыла бумажник, вынула фотографию и нерешительно протянула руку к огню.

— Не надо, — сказал Глеб, мягко беря ее за запястье и отводя руку с фотографией от костра. — Никогда не надо торопиться, никогда не надо огорчаться — можно под машиной очутиться или под трамваем оказаться… Горобец издала какой-то странный звук — не то засмеялась, не то всхлипнула.

— Правда, — продолжал Глеб, — зачем тебе это? Если вот эта фотография — самая лучшая из всех, зачем выбрасывать именно ее? Вернешься в Москву — выбросишь все остальные, менее удачные. А эту сохранишь на память. Необратимые поступки, особенно совершенные спонтанно, под влиянием минуты, — это то, о чем нам потом приходится горько сожалеть.

Евгения Игоревна вздохнула, положила фотографию в бумажник и, изогнувшись, начала заталкивать его в задний карман брюк. В это мгновение в лесу раздался громкий, как пистолетный выстрел, щелчок сломавшейся под чьей-то неосторожной ногой сухой ветки. Глеб стремительно прыгнул вперед, повалил Горобец, прижал ее к земле, закрыв собой, и дважды выстрелил на звук из пистолета, который каким-то непонятным образом уже оказался у него в руке. «Глок» с глушителем негромко, деликатно прокашлял два раза, и Глеб слышал, как одна из пуль с отчетливым щелчком шлепнулась в ствол сосны. Куда ушла вторая, он не знал, но очень надеялся, что она в данный момент сидит у кого-то в кишках.

Евгения Игоревна наконец пришла в себя и принялась деятельно возиться, пытаясь выбраться из-под придавившей ее к земле тяжести. Она оказалась очень сильной и скреблась так энергично, что Глеб с трудом преодолел желание покрепче стукнуть ее по голове, чтобы успокоилась. Это желание только усилилось, когда он заметил, что Горобец как-то ухитрилась вынуть из кобуры свой парабеллум.

— Тихо, — прошептал он, — тихо. Не дергайся. Кажется, уже все.

Она перестала двигаться, и в наступившей тишине Глеб услышал едва различимый шорох и легкий, почти беззвучный топоток — кто-то удалялся от лагеря мягкой трусцой, почти не производя шума. Удалялся на четырех лапах, и это означало, что два патрона потрачены впустую — там, в лесу, был обыкновенный зверь. Возможно, даже тигр, но тигр обычный, никак не связанный с потусторонним миром.

Глеб приподнялся на одной руке, на всякий случай продолжая держать лес под прицелом, согнул в колене правую ногу, оттолкнулся от земли и встал, запихивая в кобуру громоздкий, чересчур длинный из-за глушителя пистолет и испытывая сильнейшую неловкость. Горобец села на земле и помотала головой, вытряхивая из волос мусор. Парабеллум все еще тускло поблескивал у нее в ладони.

— Никогда не видела, как стреляют из пистолета с глушителем, — сообщила она. — Только по телевизору. Но у тебя, однако, реакция! Я даже не сразу поняла, что произошло. Поначалу даже решила, что ты наконец решил за мной поухаживать… В такой, знаешь, своеобразной манере — быстрота и натиск… А потом ты начал стрелять… Попал?

— Нет, — сказал Глеб. — Попадешь тут, когда под тобой копошатся… Чего тебе не лежалось?

— Хотела поучаствовать в увеселении, — усмехнулась Горобец, вкладывая пистолет в кобуру, и вдруг широко, явно непроизвольно зевнула. — Думаешь, это был он?

— Нет, — рассеянно откликнулся Глеб, — не он. Просто какой-то зверь.

— Зверь… Знаешь, мне порой начинает казаться, что вся эта мистика, о которой рассказывал Пономарев, — не такая уж чепуха.

— Ну-ну, — предостерегающе произнес Сиверов, — давай-ка без этих штучек. У нас и без оборотней проблем выше крыши.

— Рационалист, — сказала Горобец, и это прозвучало как диагноз. — Мир прост и изучен, да? Если что-то нельзя пощупать, взвесить и снабдить ярлычком с ценой, то этого в природе не существует, так?

— Нет, — возразил Глеб, — не так. Не совсем так. Знаешь, что такое «бритва Оккама»? Это принцип, согласно которому не следует без крайней необходимости изобретать новые сущности. Не надо усложнять то, что и так достаточно сложно, иначе нам останется только обвешаться самодельными распятиями, налепить на лоб иконки и идти по тайге, распевая псалмы. Горобец снова зевнула, безнадежно махнув в его сторону рукой.

— Рационалист, — повторила она.

— Вот что, — решительно сказал Глеб, — иди-ка ты спать, мистик доморощенный.

— А ты?

— А я немного посижу, подумаю… Да, и пистолет оставь, я его почищу. Ты ведь его с самой Москвы не разбирала, а может, и дольше. Не хватало еще, чтобы ты осталась без руки, пытаясь принять участие в очередном увеселении…

Горобец улыбнулась, снова расстегнула клапан потертой кожаной кобуры и рукояткой вперед протянула Глебу парабеллум. Она немного повозилась в шалаше, устраиваясь на ночлег, и вскоре затихла. Продолжая краем уха вслушиваться в ночные звуки, Сиверов расстелил на земле куртку и сноровисто разобрал пистолет начальницы. Посмотрев через ствол на пламя костра, он понял, почему Горобец улыбалась, отдавая ему оружие: внутренняя поверхность ствола блестела как зеркало, а механизм издавал запах свежей оружейной смазки.

ГЛАВА 8

Ночь закончилась без новых происшествий. Правда, перед самым рассветом вокруг лагеря снова кто-то бродил, но на этот раз Глеб воздержался от стрельбы и был вознагражден: присмотревшись, он заметил промелькнувший у самой земли темный вытянутый силуэт, затем в темноте, отразив пламя костра, сверкнули два красных, глубоко посаженных огонька с перламутровым отливом, потом огоньки исчезли, и при очередной вспышке пламени Глеб разглядел мелькнувший из-за дерева пушистый рыжий хвост с черно-белым кончиком — непуганая лиса охотилась на мелких лесных грызунов.

Когда рассвело, Глеб подбросил в костер хвороста и подвесил над огнем котелок с водой. Воду они набрали в давешнем ручье, она была чистая как слеза и очень вкусная. Убедившись, что наскоро установленные им рогатины не завалятся, Глеб двинулся к шалашу, чтобы разбудить народ. И остолбенел, безотчетно схватившись за пистолет.

Видимо, несмотря на принятое им вечером лекарство, бессонная ночь не прошла для Глеба даром, и в первый момент ему померещилось черт знает что. Сразу же вспомнился ночной разговор с Горобец и ее слова о том, что рассказанная покойным проводником страшная сказка могла соответствовать действительности в гораздо большей степени, чем все они поначалу решили. Потом в голову пришел добрый старый Эдгар Аллан По и в особенности его рассказы, посвященные адским мукам людей, погребенных заживо.

Короче говоря, в первое мгновение Глебу показалось, что вчера они совершили ужасную ошибку, закопав под сухим деревом живого человека. И вот теперь человек этот выбрался из своей неглубокой могилы, как-то добрел до лагеря, невзирая на ужасную рану в животе, и стоял в кустах неподалеку от шалаша, решая, как лучше наказать своих спутников за то, что они с ним сотворили…

— К чертям собачьим, — хрипло проговорил Глеб.

Никакого Гриши в кустах, разумеется, не было. Зато его голова, аккуратно отделенная от тела, торчала на каком-то суку, повернув к Глебу иссиня-бледное, испачканное могильной землей лицо с закрытыми глазами. Ночной дождик размыл набившуюся в глазницы землю, исчертил мертвое лицо темными потеками, и казалось, что Гриша плачет грязью.

Картина была жуткая, но тому, кто ее создавал, этого показалось мало. Неизвестный творец приоткрыл Грише рот и вытащил наружу бледный синеватый язык. Казалось, мертвая голова дразнится, безмолвно говоря: что, съели? Съел, специальный агент? Помогли тебе твои секретные пилюли как мертвому припарка…

При виде этого зрелища в голову Глебу пришло полузабытое ввиду редкого употребления слово: кощунство. Это оно и было — кощунство в полный рост. Это был вызов, насмешка и предупреждение: вот что со всеми вами будет, если не уберетесь.

Глеб тряхнул головой, прогоняя остатки мистической жути, которой веяло от этого кощунственного украшения, с силой провел по лицу рукавом куртки и хрипло, вслух, очень надеясь, что тот, к кому обращены его слова, сейчас находится поблизости и отлично его слышит, сказал:

— Ну все, сволочь. Ты доигрался. Не надо было тебе этого делать. А теперь я отсюда не уйду, пока твои яйца не будут болтаться на каком-нибудь суку рядом с твоей тупой башкой. Имей это в виду, мразь.

Он подумал, что, наверное, выглядит очень глупо, стоя на лесной поляне и разговаривая с насаженной на сук мертвой головой. Обычно такого за ним не водилось, и сейчас это было, очевидно, что-то вроде истерики, однако, сказав то, что хотел сказать, Глеб почувствовал себя намного лучше. Ярость и страх в душе улеглись, он остыл и снова мог рассуждать спокойно и логично, как всегда.

Впрочем, рассуждать тут было не о чем. «Надо же, как я облажался, — думал Глеб, привычным жестом убирая в кобуру „глок“, который за последние несколько часов словно приобрел свободу воли и то и дело сам, незаметно для Глеба Сиверова, оказывался у него в руке. — Даже не подозревал, что могу так позорно, как приготовишка, облажаться на глазах у пораженной публики. Затеял какое-то секретное расследование, версии строил, дурак, а на самом деле все просто, как рогатина: где-то поблизости бродит человек, который бродить не должен — ни поблизости, ни где бы то ни было еще. Лежать он должен, а не бродить, и я его уложу. Ох, как я его уложу! Никого еще не укладывал с таким удовольствием… И плевать мне, кто он такой — начальник пропавшей экспедиции, тигр-оборотень, сумасшедший или браконьер, выдающий себя за сумасшедшего. Е-мое, я же сам не далее как сегодня ночью толковал Горобец про „бритву Оккама“! Не надо ничего усложнять, не надо ломать себе голову над вопросами, ответы на которые не имеют ни малейшего практического значения! Этот гад, кто бы он ни был, вполне материален. Это раз. Этот гад не кто-то из нас троих, потому что сегодня ночью я не спал и знаю, что из лагеря никто не отлучался. Это два. И три — этот гад ходит по земле, оставляет следы, и где-то поблизости, скорее всего на Каменном ручье, у него есть логово. Вот и все, что мне нужно знать, — всего-то навсего три пункта. Остальное — шелуха, с которой можно будет разобраться потом, на досуге, когда я прикончу этого ублюдка».

— Эй, секьюрити, ты с кем тут лаешься? — послышался хриплый со сна голос Тянитолкая.

Глеб медленно повернул голову и увидел своего тезку, стоящего на четвереньках в треугольном проеме, образованном наклонными стенками шалаша. Передняя часть Глеба Петровича Жукова примерно по пояс торчала снаружи, а задняя оставалась в шалаше, и на ней все еще красовался до половины расстегнутый спальник.

— Это что, — благодушно продолжал неожиданно разговорившийся Тянитолкай, — у вас, в ФСБ, такая психологическая зарядка — типа как у хоккеистов перед матчем? Или ты таким манером Богу молишься? Ну, чего молчишь-то? А может, у тебя крыша съехала от нервного напряжения? Я читал, у вас, у чекистов, паранойя и шизофрения — профессиональные заболевания…

Глеб продолжал молчать. Тянитолкай на четвереньках выполз из шалаша, пару раз взбрыкнул ногами, стряхивая спальник, сел на землю, нашарил в шалаше ботинки и принялся обуваться. В зубах у него уже торчала неизменная папироса, и Глеб, как всегда, не заметил, откуда она взялась. С утра Тянитолкая почему-то явно тянуло поговорить.

— А вообще-то, я тебя понимаю, — бубнил он, затягивая шнурки высоких армейских ботинок. — У меня самого от всех этих дел крыша начинает съезжать. Пару дней назад нас шестеро было, а теперь всего трое. Если так дальше пойдет, скоро мы и впрямь Григорию, земля ему пухом, завидовать будем. Его-то хоть не сожрали…

— Ты так думаешь? — сквозь зубы спросил Глеб. Мертвая голова по-прежнему торчала на суку в каких-нибудь трех метрах от разглагольствующего Тянитолкая. Смотреть на нее не хотелось, а не смотреть было трудно.

— Чего? — переспросил Тянитолкай. — А чего тут думать? Мы же вместе его хоронили…

Он закончил обуваться, встал, достал из кармана спички, повернул голову и увидел то, на что уже некоторое время неотрывно смотрел Глеб. Незакуренная папироса повисла у Тянитолкая на нижней губе, когда у него упала челюсть.

— Ну, семь-восемь, — непонятно пробормотал Тянитолкай, повернулся к страшному сюрпризу спиной и решительно полез обратно в шалаш. В дверях он столкнулся с заспанной Горобец.

— Ты куда, Глеб Петрович? — спросила та, протирая глаза.

— Куда-куда… На Кудыкину гору! — злобно ответил Тянитолкай. — К чертям собачьим отсюда! Ничего я больше не хочу, ничего мне уже не надо…

— Да что, в конце концов, случилось? — хорошо знакомым Глебу металлическим, начальственным голосом осведомилась Горобец. — Что это за истерика, Жуков? Дайте мне, наконец, выбраться отсюда, что вы претесь на меня?! Тянитолкай замолчал и задним ходом выполз из шалаша.

— Выбраться — это пожалуйста, — сказал он со зловещим спокойствием. — Это сколько угодно. Из шалаша выбраться — не фокус. А вот из какого другого места — это уж как получится… Горобец вылезла наружу, торопливо обулась и встала.

— А теперь объясни мне, что происходит, — обратилась она к Тянитолкаю. — Какая муха тебя укусила?

— Муха, — с прежней злобой в голосе пробормотал Тянитолкай. — Что, блин, происходит… Я тебе скажу, что происходит! Происходит, Игоревна, полная ерунда. Кто-то слишком заигрался в свои игры, вот что происходит. Я отсюда сваливаю, вот что происходит, ясно? Потому что такие игры не по мне. Ни хрена я больше не хочу, и отстань ты от меня, ради бога, пока не поздно! Вон у него спроси, что происходит!

С этими словами он свирепо ткнул пальцем в ту сторону, где на суку торчала мертвая голова Гриши. Горобец взглянула туда и задохнулась, прижав обе ладони к побелевшему лицу.

— Вот что происходит, — уже спокойнее сказал у нее за спиной Тянитолкай. — Ты, мать, как хочешь, а с меня довольно. Может, кому-то все равно, а я человек крещеный. Хочу, понимаешь, после смерти в земле лежать, как православному полагается, а не торчать на суку, как воронье пугало.

Горобец отняла ладони от губ. Ее лицо на глазах приобрело нормальную окраску и Глеб с уважением подумал, что на ее месте далеко не каждый мужчина сумел бы так быстро взять себя в руки.

— Прекрати истерику, — негромко, но с большой силой сказала она. — Баба! Этого я от тебя не ожидала.

— Мало ли, кто чего не ожидал, — проворчал Тянитолкай. — Гришка вон тоже, небось, не ожидал, что его голову на кол насадят, воронью на поживу! Все, братцы. Вы как знаете, а я пошел. Он сунулся было в шалаш, но его остановил властный окрик «солдата Джейн».

— Стоять!

Тянитолкай замер в странной позе, потом медленно разогнулся и с неохотой повернулся лицом к Горобец.

— Ну, стою. Что дальше?

— Я считаю, что нам нужно держаться вместе, — отчеканила Горобец. — И я как начальник экспедиции буду добиваться этого всеми доступными мне средствами.

Ее рука красноречиво опустилась на кобуру. Произошла короткая заминка. Горобец нахмурилась и требовательно посмотрела на Глеба. Сиверов не сразу понял, чего она от него хочет, потом спохватился, вынул из кармана куртки увесистый парабеллум и отдал ей. Евгения Игоревна с усилием оттянула тугой затвор, передвинула флажок предохранителя и, демонстративно помедлив, вложила пистолет в кобуру. Глеб заметил, что застегивать кобуру она не стала.

— Стрелять, что ли, будешь? — с кривой улыбкой уточнил Тянитолкай.

— Буду, если понадобится. — Горобец помолчала, борясь с раздражением, и заговорила снова спокойным, деловитым, не терпящим возражений тоном. — Я считаю, — сказала она, — что в сложившихся обстоятельствах нам действительно следует отказаться от дальнейшего продвижения вперед и постараться вернуться в поселок, а оттуда — на Большую землю. А каково ваше мнение, Молчанов?

— Мое? — Глеб пожал плечами. — Для начала, я полагаю, всем следует немного поостыть. Что же до возвращения… Вы правы, расходиться в разные стороны нам нельзя. Ты… — он осекся, поймав себя на том, что чуть было не назвал Тянитолкая тезкой. — Ты, Глеб Петрович, не горячись. Ну куда ты пойдешь?

— Туда, — ответил Тянитолкай и махнул рукой, довольно точно указав направление на поселок.

— Это значит прямо в лапы к убийце, — спокойно возразил Глеб. — И не воображай, что карабин тебе поможет. Евгения Игоревна права, нам необходимо держаться вместе. Теперь насчет возвращения. Вот здесь я с вами категорически не согласен. Во-первых, не думаю, что этот человек, кто бы он ни был, даст нам беспрепятственно уйти. Игра действительно зашла чересчур далеко, чтобы он мог позволить себе выпустить нас из тайги живыми. Если о нем узнают на Большой земле, ему конец. Официальные розыски, разумеется, вряд ли что-то дадут, но лично я приложу все усилия к тому, чтобы сюда пришло достаточное количество опытных следопытов и стрелков, которые в три дня отыщут эту тварь и прибьют его шкуру к дереву.

— Отлично, — сказал Тянитолкай. — На здоровье. Вот и пошли отсюда, пока целы, а то некому будет стрелков собирать.

— Нет, — сказал Глеб. — Повторяю, уйти он нам не даст. Отступая, мы вынуждены придерживаться оборонительной тактики, которая в нашем случае уже показала себя ни на что не годной. Мы должны наступать. Пусть почувствует себя дичью, пусть засуетится, начнет совершать ошибки! Я хочу, чтобы время наших с ним встреч назначали мы, а не он. Пускай он лишится покоя, пускай покинет свое логово, пойдет напролом! И тогда, обещаю, я не промахнусь. Да вы что, ребята, — сказал он другим тоном, — вы что же, хотите бежать без оглядки от этого психа, даже не попытавшись отплатить за своих коллег? Тянитолкай, ты же говорил, что был на войне! За такие вещи надо наказывать! Тянитолкай тяжело вздохнул и с видимой неохотой кивнул головой.

— За такие вещи убивать надо, — согласился он и посмотрел на Горобец.

— Что же, — сказала она, — возразить, наверное, нечего. Хотя я не представляю себе, как вы собираетесь его искать. Мне кажется, пойти сейчас вперед — значит просто исчезнуть без следа, затеряться в лесу и пропасть…

— Повернуть назад — пропасть наверняка, — сказал Глеб. — А как мы его найдем… Не знаю. Было бы желание, а способ отыщется. И потом, я думаю, долго искать не придется — он найдет нас сам. И вот что, товарищи ученые, доценты с кандидатами… Боюсь, что в сложившейся ситуации мне придется командовать, а вам — подчиняться.

— Дождался своего часа, — буркнул Тянитолкай.

— Но… Да, ты прав, — сказала Горобец.

— Тогда сворачиваем лагерь и спускаемся вниз, — распорядился Глеб. — Надо похоронить… это, — он указал на голову, которая по-прежнему дразнила их высунутым языком. — И потом, если он раскопал могилу, там должны были остаться следы. Много следов…

…Он шел впереди, до боли в глазах вглядываясь в гущу колючих ветвей, боясь пропустить предательский блеск протянутой поперек тропы медной проволоки. Дойдя до сухого дерева, он первым делом обследовал все подходы к нему, и не напрасно: почти на самом краю небрежно разрытой ямы ему удалось обнаружить тщательно замаскированную лапником веревку, натянутую на уровне щиколотки. Сиверов присел на корточки, подняв над головой ладонь в предупреждающем жесте. «Стой на месте», — продублировал его команду искушенный в военном деле Тянитолкай, и Горобец тихонько вздохнула в ответ.

«Черт, сколько же у этой сволочи ружей? — думал Глеб, сбрасывая с плеч рюкзак и пристраивая поверх него безумно надоевшую винтовку. — Хотя чему тут удивляться? Экспедиция Горобца была вооружена до зубов, так что наш приятель может утыкать самострелами все подходы к Каменному ручью, и еще про запас что-нибудь останется. Только бы не граната… По идее, гранате тут взяться неоткуда, но от этих чокнутых защитников природы всего можно ожидать — и гранаты, и контактной мины, и даже ядерной бомбардировки…»

Он осторожно, дыша через раз, удалил свежесрезанные сосновые ветки, обнажив веревку — не веревку, собственно, а прочный нейлоновый шнур вроде тех, которыми пользуются для страховки альпинисты. Шнур был пестрый, сине-белый, изрядно замызганный, но целый. Глеб легко дотронулся до него пальцами, задумался на мгновение, а потом достал из бокового кармана рюкзака катушку толстой лески, привязал ее конец к растяжке и, пятясь, на ходу разматывая леску, вернулся к своим спутникам.

— Ты чего? — насмешливо спросил Тянитолкай. — В войну поиграть захотелось?

— А если граната? — вопросом на вопрос ответил Глеб. — А если не одна?

— Тоже верно, — рассудительно согласился тезка. — Оно, конечно, вряд ли, но кто его, идиота, знает… Давай-ка, Игоревна, приляжем от греха подальше.

Они улеглись и на всякий случай загородились рюкзаками от возможных осколков гипотетической гранаты. Укладываясь на перемешанный с колючей хвоей песок рядом с Горобец, Глеб подумал, что все это выглядит довольно-таки комично, но тут же решил, что лучше быть смешным, чем мертвым.

Убедившись, что все готовы, Сиверов повернулся на бок и резко дернул леску, заранее щурясь в ожидании грохота и дыма. Послышался звонкий щелчок, короткий свистящий шелест и почти сразу же — тупой деревянный стук.

— Пшик, — прокомментировал это непонятное событие Тянитолкай.

Глеб поднял голову и почти сразу увидел короткую стрелу с костяным наконечником, глубоко, вонзившуюся в ствол того самого сухого дерева, под которым они вчера похоронили Гришу. Тянитолкай тоже увидел стрелу.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22