Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гея (№3) - Демон

ModernLib.Net / Научная фантастика / Варли Джон Герберт / Демон - Чтение (стр. 26)
Автор: Варли Джон Герберт
Жанр: Научная фантастика
Серия: Гея

 

 


И все же в те редкие случаи, когда с ней удавалось остаться наедине, это была прежняя Сирокко. Конечно, она и так немного давила на тебя своей личностью — но это было совсем другое дело.

Казалось, Сирокко почувствовала настроение Робин. Она повернулась к ней и покачала головой.

— Помни, что я тебе сказала тогда в Клубе, — посоветовала Сирокко. — Еще когда мы все только планировали. Я тогда сказала, что многое тебе очень не понравится. Но я просила тебя не забывать, что все не так, как кажется.

— Посадить того редактора в тюрьму... меня до сих пор от этого тошнит. Ведь он замечательный человек.

— Знаю. Я от него без ума. Когда это закончится, я использую все свое оставшееся влияние — если буду жива — чтобы ему непременно воздали по заслугам. Быть может, сделаю его главой института журналистики... а он всю оставшуюся жизнь будет меня ненавидеть. И не без причины.

Робин вздохнула:

— Проклятье. Как только ты окончательно удалишься от дел, Трини опять бросит его в тюрьму. Если не Трини, то Стюарт.

Направлялись они почти точно на запад — в самое сердце тьмы Диониса. Титаниды уже пронесли их через «непроходимые» джунгли и через «неприступные» горы примерно с такой же легкостью, с какой пара танков проходит по мощеной дороге. Они уже переплыли Офион и теперь приближались к центральному вертикальному тросу Диониса. Все здесь напоминало земную ночь, когда в небе горит полная луна. Позади вдоль колеса изгибался Япет, а впереди лежала Метида. Оба региона отбрасывали на Дионис достаточно света, чтобы титаниды разбирали дорогу. Тамбура носилась слева и справа от главной тропы, но всегда возвращалась по нежному призыву Вальи и никогда не попадала в беду. Титанидский молодняк вообще никогда не попадал в беду.

Сирокко так и не сказала про цель путешествия. Робин сначала думала, что центральный трос станет лишь ориентиром на их пути к месту назначения, но, когда они туда добрались, титаниды остановились.

— Будем рады сопровождать тебя, Капитан, — сказала Валья. — Это место угрозы для нас не содержит.

Валья имела в виду тот инстинктивный страх, который титаниды испытывали к центральным тросам, а точнее — к живущим под ними существам. Двадцать лет назад, оказавшись в ловушке под завалом центрального троса Тефиды, Робин и Крис столкнулись с кошмарной задачей. Им требовалось провести Валью вниз по спиральной лестнице, что заканчивалась в логове самой Тефиды — капризной, одержимой, вселяющей ужас и, к счастью для всей троицы, близорукой меньшей богини. Вальин показатель интеллекта снижался с каждой ступенькой, пока на дне она не сравнялась разумом с обычной лошадью, сделавшись при этом вдвое норовистее. Та встреча для Вальи закончилась сломанными передними ногами, а для Робин — бесконечным кошмаром.

С этим страхом титаниды ничего поделать не могли. Его в них заложила сама Гея.

Но Дионис был мертв — и это, очевидно, составляло разницу.

— Спасибо за предложение, друзья мои, но я предпочту, чтобы вы подождали здесь. Наше дело много времени не займет. А вам предоставится возможность поучить вот эту бестолочь зачаткам того добронравия и благородства, которыми так славится ваша раса и которых этой несчастной так прискорбно недостает.

— Эй! — запротестовала Тамбура и прыгнула на Сирокко. Та уклонилась, а потом схватила Тамбуру и с притворной свирепостью принялась с ней бороться, пока юная титанида не разразилась смехом слишком бурным, чтобы продолжать игру. Тогда Сирокко растрепала ей волосы и взяла за руку Робин. Вместе они вошли в лес жил троса.


Вниз по лестнице Диониса вели двадцать тысяч ступенек, каждая по двадцать пять сантиметров. Даже при четвертной гравитации это было чертовски много.

Сирокко захватила мощный фонарик с батарейным питанием. И Робин была ей за это благодарна. Естественный свет, исходивший от существ, именуемых сиялками, что липли к высокому сводчатому потолку, был мутно-оранжевый. Кроме того, на довольно длинных отрезках гнездовий сиялок не было вовсе. Долгое время они спускались молча.

Робин понимала, что ей скорее всего не представится лучшей возможности поговорить с Сирокко о том, что так ее мучило. В последнее время у нового, усовершенствованного, популярного мэра находилось мало времени для разговоров с друзьями.

— Наверняка ты про нас с Конелом знаешь.

— Конечно знаю.

— Он хочет снова со мной жить.

— Зачем ты его выставила?

— Я его не... — Но она его выставила. «Ладно, в этом можно признаться», — решила Робин. Случилось это почти килооборот назад, и спала она с тех пор совсем мало. Просто отвыкла спать одна, убеждала себя Робин, точно зная, что дело не только в этом.

— Думаю, отчасти тут Искра повлияла, — сказала она. — Она мне как живой укор. И чувствую вину. Я хотела снова с ней сблизиться.

— Ну и как, удачно?

— Бесчувственная ханжа, подлая сопливая... — Усилием воли Робин прервалась, пока вся ярость не вырвалась наружу. — Вся в меня, — беспомощно призналась она затем.

— Неправда. И это нечестно по отношению к ней.

— Но я...

— Послушай минутку, — перебила Сирокко. — Я много об этом думала. Думала с того самого пира, когда мы дали клятву и начали планировать захват Беллинзоны. Я...

— Так ты еще тогда знала?

— Терпеть не могу, когда друзья попадают в такую беду. Я держалась в стороне только потому, что на самом деле в таких делах люди советов не любят. Но кое-какие у меня есть. Если желаешь.

Робин не желала. Она давно уже уяснила, что планы и наблюдения мэра обычно оказываются именно тем, что нужно. И очень часто именно тем, чего ни в какую делать не хочется.

— Да, желаю, — отозвалась она.

Робин отсчитала триста ступенек, прежде чем Сирокко снова заговорила. «Великая Матерь, — подумала она. — Дело, наверное, и правда табак, если ей требуется столько времени, чтобы выбрать нужные слова. За кого же она меня принимает?»

— Искра еще не уяснила для себя разницы между злом и грехом.

Робин отсчитала еще пятьдесят ступенек.

— Я тоже, наверное, — наконец сказала она.

— Я, естественно, считаю, что я-то для себя ее уяснила, — усмехнувшись, продолжила Сирокко. — Позволь, я скажу тебе, что я на самом деле думаю, а потом решай как знаешь.

Еще десять ступенек.

— Грех — это нарушение законов племени, — сказала Сирокко. — Во многих земных сообществах то, что ты практиковала в Ковене, считалось грехом. Есть и другое слово. Извращение. Исторически так сложилось, что большинство людей видели в гомосексуальности извращение. Далее. Я слышала штук сто теорий насчет того, почему люди бывают гомосексуальны. Доктора утверждают, что это идет из детства. Биохимики уверены, что все дело в каких-то химикалиях, поступающих в мозг. Воинствующие голубые орут, что быть голубым хорошо, и так далее. Вы там, в Ковене, говорите, что мужчины — порождение зла и что только злая женщина станет входить с ними в связь. У меня лично нет никакой теории. Мне просто наплевать. Мне без разницы, гомосексуален там кто-то или гетеросексуален. Но для тебя существует разница. И существенная. По твоим представлениям, поделившись с мужчиной священным знанием, ты согрешила. Ты стала извращенкой.

Еще пятьдесят ступенек, пока Робин все обдумывала. Ничего нового тут для нее не было.

— Сомневаюсь, поможет ли мне все это, — наконец сказала она.

— Я не обещала помочь. Думаю, твоя единственная надежда — взглянуть на все объективно. Я попыталась. И пришла к выводу, что по непонятным для меня причинам некоторые люди ведут себя так, а другие иначе. На Земле, с ее подавляющими общественными причинами быть гетеросексуалом, всегда находились те, которые таковыми не были. В Ковене — все то же самое, но в зеркальном отображении. Полагаю, в Ковене тьма-тьмущая несчастных женщин. Вероятно, они даже не догадываются, что же делает их несчастными. Возможно, им это снилось. Греховные сны. Но их проблема заключается в том, что — неважно, по каким причинам: биологическим, поведенческим, гормональным, — они... ну, скажем, с точки зрения Ковена, они розовые. Они были бы куда счастливее с мужскими половыми партнерами. Не знаю, рождаешься ты розовой или становишься — будь то на Земле или в Ковене. Но я думаю, что для Ковена ты извращенка.

Лицо Робин запылало, но она не нарушила ритма долгого спуска. Лучше было выяснить все до конца.

— Ты думаешь, мне следует иметь мужчину.

— Не все так просто. Но что-то в твоей личности переплетается с чем-то в личности Конела. Будь он женщиной, счастливей тебя в Гее сейчас никого бы не было. Но раз он мужчина — ты одна из самых несчастных. И все потому, что ты купилась на большую ложь Ковена — пусть даже ты думаешь, что уже достаточно для этого повзрослела. Миллионы земных мужчин и женщин купились на большую ложь земной культуры — и умерли такими же несчастными, как ты сейчас. Уверяю тебя, все это очень глупо.

— Да, но... черт побери, Сирокко. Я и сама это понимаю. Мне тоже приходили в голову эти мысли...

— Но ты не очень успешно с ними боролась.

— А как насчет Искры?

— Насчет Искры? Если она не сможет принять тебя такой, какая ты есть, значит, она не та, какой ты ее надеялась увидеть.

Несколько сот шагов Робин об этом думала.

— Она взрослая, — сказала Сирокко. — И сама вправе принимать решения.

— Я знаю. Но...

— Она воплощает в себе неумолимую ковенскую мораль.

— Но... могу я помочь ей с этим покончить?

— Нет. Я даже не уверена, способна ли ты вообще ей помочь. Впрочем, — может, мне и не следует об этом говорить — но думаю, только время решит твои проблемы. Время и одна титанида.

Робин хотела об этом расспросить, но Сирокко больше ничего не сказала.

— Так, по-твоему, я должна позволить Конелу вернуться?

— Ты его любишь?

— Иногда кажется, что да.

— Я не очень многое знаю с уверенностью, но одно я знаю точно. Только любовь действительно кое-чего стоит.

— Я с ним счастлива, — призналась Робин.

— Вот и хорошо.

— Мы... нам хорошо в постели.

— Тогда просто глупо проводить время где-то еще. Это очень годилось для твоей прапрапрабабки. Да, ты происходишь от длинной череды лесбиянок, но в крови у тебя есть что-то от извращенки. Еще сотня шагов, потом еще одна.

— Ладно. Я подумаю, — сказала Робин. — Ты объяснила мне, что такое грех. А что такое зло?

— Знаешь, Робин... зло я узнаю, когда его вижу.

Для дальнейшей беседы времени просто не осталось. Робин вдруг с удивлением поняла, что они оказались на самом дне лестницы Диониса.

Здесь было совсем иначе, чем у других региональных мозгов. Робин уже довелось повидаться с тремя из них: Крием, по-прежнему преданным Гее; Тефидой, ее врагом; и Тейей, одной из сильнейших союзниц Геи. Двенадцать региональных мозгов решили, кто на чьей стороне, еще давным-давно, во время Океанического Бунта, когда сама земля сделалась неверна Гее.

Несчастьем для Диониса было оказаться между Метидой и Япетом, двумя сильнейшими и активнейшими сподвижниками Океана. Когда разразилась война, зажатый в клещи Дионис был смертельно ранен. Умирал он долго, но теперь уже лет пятьсот был мертв.

На дне лестницы царил мрак. Шаги звучали гулко. Во рву, что окружал массивную коническую башню, прежде бывшую Дионисом, было сухо. В то время как Тефида сияла красным внутренним светом, представляясь бдительной и разумной даже в полной неподвижности, Дионис явно был трупом. Некоторые части башни уже обрушились. Сквозь зияющие дыры Робин даже сумела разглядеть решетчатую внутреннюю структуру. Когда на нее попал луч фонарика Сирокко, структура отбросила мириады зайчиков.

Потом фонарик повернулся в другом направлении — и отражений там оказалось всего два. Два одинаковых отсвета располагались в двух метрах друг от друга, находясь внутри большого сводчатого входа в туннель. Впечатление было такое, будто в туннеле стоит поезд.

— Давай, Наца, выползай, — прошептала Сирокко. Сердце Робин едва не выскочило из груди. Память вернула ее на двадцать лет назад, и даже раньше...

... к тому дню, когда ей, совсем юной девушке, подарили крошечную змейку, южноамериканскую анаконду, Eunectes murinus. Змейка должна была стать ее демоном. Демоном Робин — никаких там кошечек или ворон; нет, у нее будет змеюга. Робин назвала анаконду Нацей — что на одном из земных языков означало «свинка», — увидев, как та разом сожрала шесть перепуганных мышей.

... ко дню прибытия в Гею, когда Наца сидела в сумке у Робин, испытывая страх и замешательство после знакомства с таможенным досмотром, а также с низкой гравитацией. В тот день Наца трижды укусила Робин.

... к тому дню, когда Робин потеряла Нацу где-то в подземелье между Тефидой и Тейей. Они с Крисом тогда долго ее искали, раскладывали приманку, без конца окликали — но все без толку. Крис пытался убедить Робин, что змея непременно найдет себе пищу во мраке, что она не пропадет. Робин все пыталась в это поверить, но так и не смогла.

Предполагалось, что Робин до конца своих дней не должна расставаться со змеей. Она рассчитывала состариться вместе с рептилией. Робин знала, что анаконды вырастают до десяти метров в длину и со временем вдвое перевешивают обычного питона. Воистину замечательная змея, эта анаконда...

Наца издала такое шипение, что по спине у Робин побежали мурашки. Должно быть, такие звуки, хотя и не столь глубокие и громкие, раздавались в болотах мелового периода. Да, замечательная змея... но ведь такими огромными они не вырастают.

— Тсс... Сирокко... давай-ка мы...

Наца двинулась с места. Наверняка с самого сотворения мира не рождалось подобного пресмыкающегося. Увидев, как ползет Наца, тираннозавр с воем удрал бы в кусты, росомаха бы обделалась, а львов и тигров хватил бы сердечный удар.

И сердце Робин чуть не остановилось.

Голова анаконды вышла из туннеля и замерла. Один ее скользящий взад и вперед язык вдвое превышал в обхвате взрослую анаконду. Голова Нацы была совершенно белая. Размером она оказалась как раз с тот локомотив, что вначале примерещился Робин во тьме. Золотистые глаза поблескивали из узких черных щелок.

— Поговори с ней, Робин, — прошептала Сирокко.

— Да ты что? — настойчиво зашипела Робин. — По-моему, ты просто не понимаешь. Пойми, анаконда — не щенок и не котенок.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь! О них можно заботиться, но ими нельзя владеть. Они переносят тебя только потому, что ты слишком большая, чтобы тебя сожрать. Если она голодна...

— Она не голодна. Клянусь, Робин, мне кое-что про нее известно. Игра здесь идет по-крупному. Ты ведь не думаешь, что она на одних цыплятах и кроликах такой вымахала, правда?

— Я вообще не могу поверить, что она такой вымахала! За двадцать лет? Это немыслимо.

Снова послышался звук скольжения, и еще двадцать метров Нацы появилось из темного туннеля. Затем змея помедлила и опять попробовала языком воздух.

— Она меня не вспомнит. Она же не ручная, черт побери. Мне приходилось очень осторожно с ней обращаться — но даже тогда она меня кусала.

— Честное слово, Робин, она не голодна. Но даже будь она голодна, такая мелочь, как мы, ее не интересует.

— Не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Просто не отступай и поговори с ней. Скажи ей то же, что обычно говорила двадцать лет назад. Позволь ей к тебе привыкнуть... и не убегай.

Так Робин и поступила. Они стояли в трех-четырех сотнях метров от змеи. Каждые несколько минут та немного подползала, и из туннеля появлялись еще пятьдесят ее метров. Казалось, метры эти у Нацы никогда не кончатся.

Настал момент, когда громадная голова оказалась от них в каких-то двух метрах. Робин знала, что будет дальше, и собралась с духом.

Огромный язык вылез из пасти. Он слегка коснулся предплечий Робин, немного поиграл с тканью ее одежд, скользнул по волосам.

И — ничего.

Касания языка были влажные и холодные — но вовсе не противные. И тут Робин каким-то образом поняла, что змея ее помнит. Язык, казалось, передавал от Нацы к Робин некий знак узнавания. «Я тебя знаю».

Наца двинулась снова, громадная голова чуть приподнялась над полом, и Робин оказалась в полукруге белой змеи, что вздымалась у нее над головой. Один наводящий ужас желтый глаз разглядывал ее со змеиной задумчивостью, но Робин почему-то было не страшно. Голова немного наклонилась...

Робин вспомнила то, что прежде нравилось Наце. Порой она указательным пальцем терла макушку змеи. Наца сразу откликалась, обвивала ее руку и требовала еще.

Тогда Робин вытянула руки и обоими кулаками потерла гладкую кожу на макушке Нацы. Змея издала относительно негромкое шипение — не громче гудка заходящего в порт океанского лайнера — и чуть подалась назад. Язык ее снова коснулся Робин. Затем Наца подползла с другой стороны и наклонила голову, чтобы ее потерли с другого боку.

Сирокко медленно к ним подошла. Наца безмятежно наблюдала.

— Ну вот, — тихо сказала Робин. — Я с ней поговорила. Что дальше?

— Очевидно, она не просто анаконда, — начала Сирокко.

— Еще как очевидно.

— Не знаю, что ее так изменило. Питание? Низкая гравитация? Но так или иначе что-то ведь изменило. Она приспособилась к подземной жизни. Я ее раза два-три тут замечала — с каждым разом она становилась все больше и держалась от меня в стороне. У меня есть повод считать, что теперь она куда разумнее, чем была.

— Почему?

— Один друг сказал мне, что так может получиться. Когда я в прошлый раз с нею встретилась, я сказала ей, что, если она хочет увидеться со своей старой подругой, пусть ждет меня здесь, в Дионисе. И вот — пожалуйста.

Робин изумилась, но начала испытывать некоторые подозрения.

— А цель? Сирокко вздохнула:

— Ты спрашивала, что такое зло. Быть может, это оно и есть. Я долго об этом думала, но боюсь, никак мне не справиться с тем, что может показаться злым по отношению к змее. Не думаю, что она любит Гею. Но так или иначе все, что я могу — это предложить. Остальное зависит от тебя и от нее.

— Что предложить?

— Чтобы ты попросила ее следовать за нами в Гиперион. А там — убить Гею.

ЭПИЗОД ХХVII

Искра смотрела на Верджинель и пыталась скрыть разочарование.

— Ты устала? Все дело в этом?

— Нет, — ответила Верджинель. — Просто мне сегодня... не до беготни.

— Ты себя плохо чувствуешь? — Искра не могла припомнить ни единого случая, когда титанида пожаловалась хотя бы на головную боль. Все они отличались железным здоровьем. Не считая сломанных костей и серьезных внутренних повреждений, мало что могло заставить титаниду слечь.

Хотя, конечно, это ее право. Искра никогда не питала иллюзий насчет того, что Верджинель — ее собственность. Или даже что она может распоряжаться временем титаниды. И все же с тех пор, как они прибыли в Беллинзону, их прогулки уже вошли в привычку. Искра упаковывала в рюкзак побольше еды для пикника, и они галопом мчались в какое-нибудь отдаленное, жуткое местечко среди гор. Искра опасалась за свою жизнь, одновременно сознавая, что угроза на самом деле смехотворна мала. Они ели, болтали о том о сем. Потом Искра дремала, а Верджинель переживала свой сноподобный период.

Поначалу каждый гектаоборот они неизменно отправлялись на прогулку. Но по мере того как занятость Искры росла, она находила для этих прогулок все меньше и меньше времени. И все же они составляли ее единственное отдохновение — единственное спасение от бесконечных, отчаянно скучных цифр. Футбол ей надоел. Пить она не пила.

— Что ж, тогда, быть может, завтра, — сказала Искра, воспользовавшись обычной для беллинзонцев фразой, означавшей «после моего следующего сна».

К ее удивлению, Верджинель заколебалась, затем отвернулась.

— Вряд ли, — неохотно отозвалась она.

Искра бросила тяжелый рюкзак на деревянную мостовую и уперла руки в бока.

— Так. У тебя явно что-то на уме. По-моему, у меня есть право это знать.

— Не уверена, — сказала Верджинель. Ее несомненно что-то мучило. — Может, Тамбура захочет с тобой прогуляться. Давай я ее попрошу?

— Тамбура? А почему она? Потому что она еще ребенок?

— Она с легкостью будет тебя носить.

— Да не в этом же дело, Верджинель! — Усилием воли Искра оттащила себя от пропасти гнева и попыталась снова.

— Так ты говоришь... ты не хочешь гулять со мной сегодня, завтра... ты вообще больше не хочешь со мной гулять?

— Да, — с благодарностью кивнула Верджинель.

— Но... почему?

— Тут дело не в «почему», — смущенно призналась Верджинель.

Искра прокрутила фразу у себя в голове, пытаясь уяснить смысл. Дело не в «почему». Но ведь всегда есть «почему». Титаниды народ правдивый, но порой всей правды они не говорят.

— Я тебе больше не нравлюсь? — спросила Искра.

— Ты мне по-прежнему нравишься.

— Тогда... если ты не можешь сказать почему, скажи хотя бы, что... что изменилось? Ведь что-то изменилось?

Верджинель неохотно кивнула.

— У тебя в голове, — наконец сказала титанида. — Там кое-что растет.

Искра невольно поднесла ладонь ко лбу. Она сразу же подумала про Стукачка и почувствовала, как по всему телу побежали ледяные мурашки.

Но ведь не всерьез же она.

— Я думала, оно быстро отомрет, — продолжила Верджинель. — Но ты все время его подкармливаешь, и скоро оно сделается таким большим, что уже не убьешь. Я горько тебя оплакиваю. И хочу попрощаться с тобой сейчас — прежде чем это что-то пожрет ту Искру, которую я любила.

Искра опять изо все сил попыталась уяснить смысл — и на сей раз кое-что получилось.

— Это как-то связано с моей матерью? Верджинель улыбнулась, радуясь тому, что Искра ее поняла.

— Да. Конечно. Тут самый источник.

Искра почувствовала, как ее снова захлестывает гнев. И на сей раз она не была уверена, что с ним удастся совладать.

— Слушай, черт тебя подери, если Робин тебя на это подбила...

Верджинель дала ей пощечину. Для титаниды удар был совсем невесомый. Искра даже не упала.

— Значит, Сирокко, да? Она сказала тебе, что я... Верджинель дала ей еще пощечину. Искра почувствовала на губах кровь. И заплакала.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала Верджинель. — Но у меня тоже есть гордость. Никто тебе козней не строит. Я не позволила бы сделать себя орудием чьих-то планов по примирению тебя с твоей матерью.

— Это не твое дело!

— Совершенно верно. Это совсем не мое дело. У тебя своя жизнь, и ты должна поступать так, как считаешь правильным. — Она повернулась и направилась было прочь.

Искра бросилась вслед за титанидой и схватила ее за руку.

— Подожди. Пожалуйста, Верджинель, подожди. Я... что я могу сделать?

Верджинель со вздохом остановилась:

— Я знаю — у тебя и в мыслях не было поступать невежливо, но у моего народа считается грубостью предлагать советы в подобных ситуациях. Я не могу за тебя решать.

— Помириться с матерью, значит? — горько сказала Искра. — Сказать ей, что она запросто может... нарушать все торжественные клятвы... якшаться с этим...

— Не знаю, поможет ли это тебе. Я... я и так уже слишком много сказала. Иди к Тамбуре. Она совсем еще молода и некоторое время не будет этого замечать. Ты сможешь ездить с ней на прогулки.

— Не будет замечать... значит, другие титаниды тоже замечают...

Чудовищность этой мысли потрясла Искру. Она почувствовала себя раздетой. Неужели все ее тайные мысли видны любой титаниде?

Что же они видят?

Верджинель сунула руку в сумку и достала оттуда небольшую деревянную дощечку — такими она обычно пользовалась для резьбы.

На дощечке была изображена девушка, в которой нетрудно было узнать Искру. Девушка сидела в ящике с каменным выражением на лице. Снаружи ящика были остальные — Робин? Конел? Верджинель? — не столь ясно узнаваемые, но все в разных скорбных позах. Искра поняла, что ящик вполне может быть гробом. Но сидящая в нем девушка мертвой не была. Искру затошнило, и она попыталась вернуть дощечку титаниде.

— Посмотри внимательно на лицо, — велела Верджинель.

Искра посмотрела. Приглядевшись внимательнее, она заметила самоуверенную, кошачью усмешку на губах. Самодовольство? Глаза были просто пустыми дырами.

Искра оттолкнула дощечку. Верджинель взяла ее, грустно оглядела — а потом запустила в мрачные воды Рока.

— Разве не стоило сохранить? — горько спросила Искра. — Быть может, со временем она поднялась бы в цене. Хотя, пожалуй, там все слишком утрированно. Слишком уж все символично. Уверена, если б ты попыталась снова, вышло бы как надо.

— Эта уже пятая в одной и той же серии. Я делала их последние пять сноподобных периодов. Пыталась не обращать на них внимания. Выбрасывала. Но больше я не могу игнорировать то, что подсказывают мне мои сны. Ты отталкиваешь от себя тех, кто тебя любит. Это очень печально. А тебе нравится. Да, ты сама сказала — это не мое дело. Но быть рядом я в таком случае больше не могу. Прощай.

— Подожди. Пожалуйста, не уходи. Я... я скажу ей, что все в порядке. Принесу извинения.

Верджинель поколебалась, но затем медленно покачала головой:

— Не знаю, будет ли этого достаточно.

— Что же мне делать.

— Снова раскрыться, — без колебаний ответила Верджинель. — Ты закрыла свое сердце для любви. И дело не только в твоей матери. У тебя в канцелярии, к примеру, есть одна девушка. Ты едва ее замечаешь. А она тебя обожает. Она могла бы стать твоей подругой. Могла бы стать твоей любовницей. Не знаю. Но для такой, какая ты сейчас, не существует ни той, ни другой возможности.

Искра опять пришла в недоумение:

— О ком ты говоришь?

— Я не знаю, как ее зовут. Ты сразу ее найдешь, если только поищешь.

— Но как? Верджинель вздохнула:

— Искра, будь ты титанидой, я посоветовала бы тебе уйти куда-нибудь на время. Если б эта душевная болезнь меня заразила, я ушла бы в пустыню и постилась до тех пор, пока не вернула бы себе ясный взгляд на вещи. Не знаю, подходит ли такое для людей.

— Но я не могу. Моя работа... я нужна Сирокко...

— Да, — грустно признала Верджинель. — Конечно, ты права. Так что прощай.

ЭПИЗОД XXVIII

Cирокко нашла Конела на холме, откуда открывался вид на учебный лагерь. Лагерь этот размещался на большом продолговатом острове в самом центре Рока. Была там солидная столовая и ученый плац. В воздухе висели выкрики сержантов, а крошечные фигурки новобранцев маршировали строем или одолевали учебные полосы препятствий. Когда Сирокко села рядом, Конел поднял взгляд.

— Ну и местечко, правда? — спросила она.

— Не самое мое любимое, — признался Конел. — Впрочем, с призывниками у тебя нет проблем.

— На последней поверке было тридцать тысяч. Я думала, придется предлагать прибавку в оплате и пайке, чтобы стольких заполучить, но они все прибывают. Славная штука патриотизм, разве нет?

— Никогда особенно не задумывался.

— А теперь задумываешься?

— Это точно. — Конел махнул рукой в сторону неоперившейся армии Беллинзоны. — Ты говоришь, им даже воевать не придется. Но вот ведь какая штука. Похоже, им хочется воевать. Даже...

— ...после всего того, что они увидели на Земле, — докончила Сирокко. — Знаю. Мне казалось, здесь будет трудно собрать добровольческую армию. Но теперь я думаю, что вряд ли человечество уже когда-либо лишится... какого-то глубинного, фундаментального вкуса к военным действиям. Рано или поздно Беллинзона станет слишком велика. Тогда мы заложим где-нибудь поблизости другой город, — возможно, в Япете. Вскоре после этого между городами завяжется оживленная торговля. А почти сразу после торговли — война.

— Неужели им нравится бегать по округе и получать приказы?

Сирокко пожала плечами:

— Кому-то нравится. А остальным... Многие, дай им волю, разошлись бы по домам. Мы ведь их не предупреждали, что вербуем их на время и что единственной возможностью увольнения является медицинское предписание. Половина тех людей уже сейчас думает, что сваляла дурака. — Она указала на огороженную площадку. — Вон видишь частокол? Это еще покруче исправительно-трудовых лагерей. Когда они оттуда выйдут, солдаты из них будут что надо.

Конел это знал; знал он и еще очень многое, связанное с тем, о чем Сирокко только что говорила. Он проводил здесь кучу времени, пытаясь это понять. Конел родился слишком поздно — когда время больших армий давно прошло. Воинская дисциплина была для него чуждой и пугающей. Солдаты, с которыми он общался, казались ему... какими-то другими.

— Они не на шутку готовятся воевать, — заметил Конел. И это была правда. Вся муштра в лагере шла на полном серьезе. Каждого солдата снаряжали коротким мечом, нагрудником из уплотненной кожи — или, для офицеров, из бронзы — железным шлемом, добрыми ботинками и штанами, — короче, основной экипировкой пехоты. Из солдат составляли легионы и когорты, учили римской тактике боя. Создавались легионы лучников. Специалисты по саперному делу учили тому, как сооружать осадные башни и катапульты, которые будут построены на месте из природных материалов. Некоторые подразделения уже отбыли, занимаясь в Япете и Кроне починкой мостов старого Кружногейского шоссе.

— Они должны быть готовы, — сказала Сирокко. — Если та большая драка, что состоится у меня с Геей... если я потерплю поражение, для этих солдат война не закончится. Они застрянут далеко от дома, и Гея не отступится. У нее в Преисподней, наверное, сотня тысяч человек — и все они будут воевать. Они будут плохо обучены — тут Гея предельно небрежна. Но численное превосходство составит четыре к одному. Я просто обязана позаботиться, чтобы они были готовы к бою.

Конелу потребовалось некоторое время, чтобы уложить все это у себя в голове.

— Но ведь у нас уже тридцать тысяч, а люди все прибывают...

— Многие погибнут по дороге, Конел. — Он повернулся к Сирокко, а та явно изучала его реакцию.

— Неужели столько?

— Нет. Я намерена произвести некоторый отсев. Но будут и жертвы. Между прочим, их число и от тебя зависит.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34