Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Место летнего отдыха

ModernLib.Net / Художественная литература / Уилсон Слоан / Место летнего отдыха - Чтение (стр. 1)
Автор: Уилсон Слоан
Жанр: Художественная литература

 

 


Слоан Уилсон
Место летнего отдыха

Часть первая
ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН

Глава 1

      Остров Пайн-Айленд, штат Мэн, возвышался над ВОДОЙ, словно огромный старинный замок. Так он и стоял, единственный кусок суши в поле зрения, и о его скалы разбивались гребни волн, которые докатывались сюда из Северной Атлантики. Откуда взялся здесь этот остров? Вопрос дразнил воображение. Глядя на него, можно было себе представить подземный взрыв или столкновение каких-то незаурядных сил, оставивших после себя это изваяние необузданной энергии. Лужайки в глубине острова годились для выпаса овец, вода в озерке была вкусной, но горы таили в себе опасность. Их красивые силуэты на фоне неба манили отдыхающих ступить на горную тропу, но зачастую во время и норма раздавался грохот обвалившейся скалы, и деревья трещали под тяжестью горных лавин. Старый Джон Хантер предупреждал всех приезжих, что для горных прогулок место совсем непригодно.
      Рельеф острова снижался с востока на запад. Остров имел около пятнадцати миль в длину, а в его южный берег врезалась небольшая тихая бухта, где стояли лодки для рыбной ловли и яхты. По одну сторону бухты расположился навес для лодок Халбертов, а по другую – длинный эллинг, принадлежавший семье Хантеров. На обоих строениях красовались необычно большие вывески:
      «ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН. С НАРУШИТЕЛЕЙ БУДЕТ ВЗЫСКАНО ПО ВСЕЙ СТРОГОСТИ ЗАКОНА». Такие плакаты стояли на острове повсюду, где только можно было причалить к берегу.
      С июня по октябрь между островом и Харвеспортом, штат Мэн, ежедневно ходил моторный парусник «Мэри Энн» – укороченный вариант яхты типа «Глоустер», а зимой, когда позволяла погода, он доставлял раз в неделю почту и продовольствие. С давних времен на острове стояли двенадцать больших летних домов, построенных семьями, совместно владевшими островом. Каждой семье принадлежало десять акров земли вокруг дома, а остальная территория оставалась общей. Летом в июле-августе здесь собирались новые поколения этих семей для возобновления как старых знакомств, так и старой вражды. Сюда приезжали из Нью-Йорка, Бостона, Чикаго; почти каждый крупный город в Соединенных Штатах был представлен здесь по меньшей мере каким-нибудь двоюродным родственником. Некоторые из «островитян», как они любили себя называть, слыли богатыми бездельниками, но большую часть составляли рядовые бизнесмены, и совсем немного было неудачников, которые держались за остров с упорством растущих в расщелинах скал берез.
      Для посторонних остров был просто одним из мест летнего отдыха, но для его владельцев он значил гораздо больше. Остров казался настолько лучше городов, где они проводили зиму, что им нравилось считать его своим домом. Их корни накрепко вросли в эту землю. Некоторые сохраняли дом на острове как официальное место жительства несмотря на то, что приезжать удавалось лишь на время двухнедельного отпуска. В ноябре им приходилось проделывать дальние мучительные путешествия в штат Мэн на машине, чтобы проголосовать на выборах; они сталкивались также со всякого рода другими неприятностями, связанными с регистрацией автомобилей и прочими формальностями, из-за которых приходилось приезжать в Мэн зимой. Даже в кульминационные моменты страданий от таких неудобств они не переставали хвалиться тем, что на острове нет телефонов. Они любили считать себя «жителями Восточного побережья» и не оставляли надежды, что их дети будут говорить с местным акцентом. Они завидовали Тодду Хасперу, которому платили за то, что он круглый год жил на острове и приглядывал за домами. Некоторые «островитяне» предпочитали заниматься нелюбимым делом, чтобы иметь достаточно средств и оставаться здешними жителями. Они говорили, что неравнодушны к этому месту.
      Тодд Хаспер тоже любил остров, но только в зимнее время, когда ОН оставался, как правило, один. Угрюмый и замкнутый, ОН подрабатывал тем, что разводил на острове коз и овец, к которым относился с большей теплотой, чем к своим хозяевам. Однажды зимней ночью, во время депрессии 30-х годов, какие-то обедневшие рыбаки причалили к острову и украли несколько ягнят. Через неделю Тодд отправился на материк и купил огромного пса по кличке Сатана, которого методически учил без разбора бросаться на любого, кроме себя самого. Когда собака сдохла, Хаспер купил новую. Псов у него сменилось множество. Обычно это были датские доги или боксеры. Как бы добры и ласковы ни были животные в момент приобретения, за несколько недель они свирепели. Все носили одну и ту же кличку. Летом очередной Сатана с лаем метался на длинной цепи возле домика Тодда Хаспера или рвал поводок из его рук, но зимой собака бродила по всему острову без привязи. Раз в неделю в зимнее время, когда в бухту заходила яхта с почтой, пес как угорелый мчался к причалу, не оставляя ни у кого сомнений в том, что он жаждет крови. Когда Эндрюс, капитан судна, начинал жаловаться, старый Тодд Хаспер разрешал ему оставить газеты и журналы себе – сам Тодд все равно их никогда не читал.
      Случалось, какой-нибудь домовладелец решал остаться зимовать на острове, и это выводило Хаспера из себя. Раз в несколько лет это проделывали женщины, получившие незадолго до этого развод. В холодных летних коттеджах они устанавливали франклиновские печки и керосиновые обогреватели, конопатили окна, но обычно к Рождеству на острове их уже не было. Мужчины, потерпевшие неудачу на деловом поприще, иногда держались несколько дольше, однако самое позднее в начале февраля Хаспер, как правило, уже мог отвязывать свою собаку.
 
      Барт Хантер родился на Пайн-Айленде в большом викторианском доме, стоящем на высоком берегу залива. Марта, его мать, планировала ехать рожать в Бостон, но, сколько могла, оттягивала отъезд с прохладного острова, с ужасом думая о жаре большого города, и схватки начались тремя неделями раньше срока. Отец Бартона, суровый и придирчивый банкир, помогал жене при родах своего собственного сына вместе с Тоддом Хаспером, имевшим большой опыт в приеме новорожденных козлят и ягнят. Событие потрясло всех его участников, но мать и ребенок выжили. Таким образом Бартон был настоящим аборигеном, а не просто, как он говорил, летним отдыхающим, и, когда вырос, он с гордостью писал в анкете: место рождения – Пайн-Айленд, штат Мэн.
      Бартон приезжал на остров каждое лето, пока в 1937 году его не исключили с последнего курса Гарвардского университета за отвратительную успеваемость, после чего он занялся поисками работы, которая пришлась бы ему «действительно по душе». Во времена депрессии его семья потеряла много денег, и, наверное, было неразумно держать на острове этот большой дом. Но никто не хотел продавать его, даже когда старый Джон Хантер, отец Бартона, утонул на острове, а его финансовые потери оказались гораздо значительнее, чем предполагалось.
      С началом второй мировой войны Барт с радостью оставил инвестиционный банк, где отработал полгода, и пошел на флот. Один из его двоюродных братьев как-то заметил, что, по всей вероятности, война не продлится очень долго, поскольку любое дело, за которое брался Барт, быстро заканчивалось. Однако Барт неплохо проявил себя на службе в чине морского офицера. Четыре года он регулярно присылал домой деньги, помогая выплачивать налоги за владения на острове. Когда и после войны он не смог преуспеть в бизнесе, более всего его стала страшить перспектива потерять дом, лесные тропинки и пляжи, где он играл еще мальчишкой. Как он однажды с горечью заметил жене Сильвии, остров был «Раем наоборот», где не богатство, а бедность считалась грехом, за который изгоняли.
      В те дни Барт пребывал в отчаянии. Еще задолго до начала корейской войны он попытался вернуться на флот и был расстроен до предела, когда медицинская комиссия обнаружила язву желудка и забраковала его. Хотя ему было немногим более тридцати, им овладело предчувствие смерти, и долгое время его мысли занимала судьба наследства, то есть владений на Пайн-Айленде, которые он мог оставить детям.
      Обнаружив у себя этот недуг, Барт в течение нескольких недель был настроен на философский лад. Он задавался вопросом, почему он занимается нелюбимым делом в нелюбимом городе? В результате в 1951 году он решил продать свой дом в Бостоне, перебраться на постоянное жительство на Пайн-Айленд и переделать старый дом на острове под гостиницу, предназначенную в основном «для наших знакомых и друзей наших знакомых». На прокладку дополнительных водопроводных труб и прочее переоборудование ушла большая часть оставшихся у него средств, однако, к великому негодованию Тодда Хаспера и его пса, Барт вместе с Сильвией и двумя детьми – Джоном и Карлой – продержался на острове две зимы. До августа 1953 года, когда сюда снова приехал Кен Джоргенсон, Тодду Хасперу казалось, что они поселились там навеки.

Глава 2

      На протяжении всей весны 1953 года почта всякий раз необычайно расстраивала Барта Хантера. Почти всегда с ней приходили счета, которые трудно было оплатить, уведомления об уже забытых долгах по уплате подоходного налога за прошедшие годы или ежегодного страхового взноса. Поскольку имя Хантера значилось в «Бостон соушл реджистер» – списке состоятельных лиц Бостона – и в былые времена его семья делала множество заказов по почте на всякие предметы роскоши, почтовое судно продолжало доставлять целый поток просьб о пожертвованиях в пользу голодающих детей в Греции, слепых, пожертвованиях на борьбу с сердечно-сосудистыми заболеваниями, раком, детским параличом – со всем на свете. Постоянно Барту пытались продать круизы в Карибское море, итальянские спортивные машины, лошадей, яхты и дорогие напитки. Он ненавидел свой кабинет в гостинице «Пайн-Айленд» и целыми днями не подходил к письменному столу, оставляя письма нераспечатанными.
      Двенадцатого июня почта огорчила его сильнее обычного. Из клуба библиофилов в Бостоне пришел счет, заставивший его снова задуматься над старой проблемой: нужно ли теперь, когда он практически не покидал остров, оставаться членом всевозможных клубов. Еще пришло письмо от его однокашника по Гарварду, которого он не видел десять лет, с просьбой вложить сто тысяч долларов во вновь образуемую компанию по разведке нефти. И чего уж никак нельзя было ожидать, пришло письмо от Кена Джоргенсона, просившего зарезервировать места в гостинице.
      Гостиница «Пайн-Айленд» стояла на высоком холме на северном берегу острова и могла предоставить гостям двадцать три места, по крайней мере теоретически, и то при условии, что Барт и Сильвия с детьми займут комнаты для прислуги над гаражом. На самом же деле клиентура гостиницы состояла из десятка человек, главным образом вдов бывших владельцев домов на острове. Барт давал объявления в «Сатердей ревю» и с нетерпением просматривал почту в надежде найти отклик, но совершенно не ожидал, что на объявление откликнется Кен Джоргенсон.
      Барт хорошо помнил Кена и даже знал о его рискованном предпринимательстве из статей в «Уолл-стрит джорнэл» и других журналов, которые все еще выписывал. Барт не мог представить себе Кена преуспевающим. Джоргенсон сохранился у него в памяти как неотесанный и неуклюжий медведь – студент Гарварда, живший на одну стипендию, которого мало кто любил на Пайн-Айленде, где он когда-то работал детским наставником и охранником.
      «Это не старый друг приезжает погостить», – думал Барт, шагая из одного конца веранды в другой, как бывало ходил по капитанскому мостику эсминца, которым командовал во время войны. Кен Джоргенсон не был другом. В те годы Барт, его младший брат Роджер и Сильвия, ставшая теперь женой Барта, равно как и другая молодежь на острове, все презирали Кена Джоргенсона. Отчасти это происходило из-за необходимости подчиняться ему на пляже, где он следил за их безопасностью, а отчасти из-за повального стремления казаться утонченными. В результате выглядело все это довольно неприглядно. «Вот в чем беда порядочного человека, – продолжал размышлять Барт. – Память о прошлых грехах все время отравляет существование».
      В те времена они отчаянно шутили над невероятной физической силой Кена и над тем, как методически упражнял он свое огромное тело, делая отжимания на пляже и подтягиваясь на ветках деревьев. Больше всего они смеялись над его серьезным отношением к девушкам, особенно к Сильвии. Кен казался неспособным к легкому флирту, светской беседе, шуткам. Пытаясь проявить галантность, он всегда торопился открыть перед девушкой дверь, поднести огонь к ее сигарете и вставал даже тогда, когда в комнату входила простая горничная. Девушки вскоре обнаружили, ЧТО им достаточно пристально посмотреть на него, чтобы заставить покраснеть. В разговоре с ними, в особенности с Сильвией, он неизменно потел и время от времени заикался.
      «Почему Кен Джоргенсон, – размышлял Барт, – хочет приехать сюда? Наверное, позлорадствовать, и в этом есть что-то особенно уродливое. Сукин сын прослышал, что я разорился в пух и прах и держу дом как гостиницу, и сказал себе: черт возьми, пожалуй, я приеду и поживу там: может, старина Барт Хантер поднесет мои чемоданы, а я дам ему на чай. Что ж, у него есть повод для торжества – он возвращается в своем величии, чтобы убедиться в нашем поражении».
      Бартон Хантер не хотел прослыть снобом. Он прекрасно это осознавал: пытаясь побороть в себе снобизм, равно как и склонность к спиртному, одинаково презирал оба недуга и одинаково не мог устоять против каждого из них. В приступе нерешительности Барт пошел на кухню, где Сильвия, склонившись над столом, помогала повару делать пироги.
      – Сильвия, – обратился он к жене, – помнишь того парня, Кена Джоргенсона?
      Она повернула лицо, и получилось у нее это довольно резко. Последнее время Барт начал замечать, что нервы у нее пошаливают. Она подняла руку и отвела прядь волос, оставив на лице полоску муки. В тридцать пять лет Сильвия оставалась на удивление красивой женщиной с плотной фигурой, все еще тонкой талией и лицом, которое выглядело совсем молодым, если она не была утомлена. Правда, случалось это очень редко.
      – Кен Джоргенсон! – воскликнула она. – Что это ты о нем вдруг вспомнил?
      – Он хочет приехать сюда. Просит две комнаты на август, – голос Барта прозвучал невесело.
      – Любопытно, – сказала Сильвия.
      – Я думал, может быть, лучше отказать ему, – Барт испытывающе посмотрел на жену.
      – Почему? – иногда взгляд Сильвии удивительным образом затуманивался; вот и сейчас Барт совершенно не мог определить, о чем она думает.
      – Сильвия, тебе на все наплевать, черт возьми! Разве ты его не помнишь?
      – Помню.
      – Так вот, то, что он намерен приехать – уродство, ты не находишь? Любой первокурсник, изучающий психологию, скажет тебе, почему такой человек, как он, хочет…
      – Если я еще хоть раз услышу слово «психология», я закричу! – перебила Сильвия. – Закричу в буквальном смысле.
      – Хорошо, но…
      Вошла Лилиан, чернокожая повариха, с пачкой сахара в руках.
      – Давай обсудим это у себя в комнате, Барт, – сказала Сильвия.
      Барт последовал за ней в их спальню над гаражом – маленькое помещение, предназначавшееся в свое время для шофера и его жены. Стены комнаты были оклеены бледно-зелеными обоями, выцветшими от дыма нового керосинового обогревателя, который делал ее обитаемой в зимнее время. Всю хорошую мебель переставили в другие комнаты, поэтому здесь почти не осталось вещей без дефектов: кувшин для воды был щербатый, на коврике виднелось чернильное пятно и даже у стула, на котором сидел Барт, подлокотник носил следы неумелого ремонта.
      – Послушай, – сказала Сильвия, – мы держим гостиницу. Человек просит две комнаты, и они у нас есть. Только и всего.
      – Может быть, нам придется несладко…
      – Ну и что? – прервала его Сильвия. – Ну и что, Барт? Мы занимаемся бизнесом, не гак ли? Это уже не хобби. Нам нужны деньги. Давай смотреть на вещи с этой стороны, если тебе так легче.
      – То, что мы потеряли деньги, вовсе не означает, что мы должны терять еще и чувство собственного достоинства.
      – Достоинство! – сказала Сильвия. – Сарай для лодок гниет, в крыше течь, а ты хочешь отказаться от денег из-за чувства собственного достоинства. Мы боремся за жизнь, Барт. Видимо, ты никогда этого не понимал.
      В прихожей за дверью стоял и слушал этот разговор их сын Джон Хантер, симпатичный и не по годам зрелый четырнадцатилетний юноша. Он не мог найти свои теннисные тапочки и думал, что мама знает, где они лежат, но опыт давно приучил его не вмешиваться, когда родители спорят. Большая часть из того, что он слышал в ожидании окончания спора, не имела для него никакого смысла, но ему было ясно: возникли какие-то чрезвычайные обстоятельства. Сжимая в кармане бойскаутский нож, Джон представлял себе, как он спасает маму от толпы бандитов. Словно часовой, стоял он, прислонившись спиной к двери, и был готов встретить любых непрошенных гостей.

Глава 3

      Выйдя в коридор, Сильвия встретила сына и пошла с ним в его комнату искать теннисные тапочки. Она терпеливо осмотрела пол, полки в шкафу, взглянула за дверь и, наконец, вытащила их из-под кровати.
      – Вот, – с усталой улыбкой сказала она. – Когда ты научишься обходиться своими собственными глазами?
      Джон ухмыльнулся.
      – Спасибо, – сказал он и, взяв тапочки, выскочил из комнаты.
      Сильвия хотела вернуться на кухню, но, почувствовав неожиданную усталость, опустилась на кровать сына.
      «Кен Джоргенсон. Кто бы мог подумать, что он вернется? Встретить его снова будет трудно, но чертовски любопытно, и стесняться нечего», – подумала она. У каждого в прошлом был кто-то, о ком вспоминаешь в полночь, когда никак не можешь уснуть, и кровь приливает к лицу. Она здесь не исключение. Есть женщины, имевшие много любовников, целую вереницу мужчин, о которых они вспоминают, может быть, даже с удовольствием и без всякого смущения. Почему же после стольких лет, – она приложила ладони к лицу, – один лишь звук его имени заставляет краснеть? Беда в том, что то был не любовный роман. В ее отношении к Кену Джоргенсону было что-то ужасно мерзкое. «Нет, это не похоже на любовную историю. Скорее, развратный поступок, и поэтому я краснею. И все же не я одна была виновата. Всегда можно найти оправдания, объяснения, но…»
      Впервые Сильвия приехала на остров в шестнадцатилетнем возрасте со своими родителями, Реймондами, которые хотели построить там летний дом. Отец Сильвии Дэнтон Реймонд, будучи партнером старого Джона Хантера по бизнесу, остановился с семьей в доме Хантеров. Хотя об этом и не говорили открыто, визит Реймондов преследовал и другую цель – дать «островитянам» возможность присмотреться к новому семейству и решить, принимать их в корпорацию домовладельцев или нет. Два обстоятельства оказались не в пользу Реймондов: они происходили из Чикаго и, как незадолго до смерти выразился старый Джон Хантер, «у них в роду есть и итальянский шарманщик, и рыжий ирландец, и Бог знает, кто еще». «Островитяне» нередко устанавливали тесные деловые связи с людьми, которых для светского общения считали непригодными, и выходило гораздо тактичнее дать понять таким людям, что сам, мол, готов принять их на остров, а что касается остальных, то… извините. Тут, видите ли, повлиять на исход дела никто не может, поскольку принимают в корпорацию только с единодушного согласия всех ее членов. В то лето Реймонды проходили на Пайн-Айленде испытание и знали об этом.
      Юная Сильвия казалась «островитянам» почти до неприличия красивой молодой особой, но не более того. Старый Джон Хантер, увидев ее в купальном костюме, сказал, что еще ни у одной настоящей янки не было такой фигуры, на что жена Марта сухо предложила изолировать девушку, дабы не нарушать общего спокойствия. В самом деле, такая привлекательная внешность в этом обществе представлялась неприличной. Подобные формы могли принадлежать опереточной танцовщице, манекенщице или продавщице салона шляпок, но никак не приличной девушке, с которой имеют дело приличные молодые люди несмотря на свою полноту или худобу, толстые лодыжки, плохую кожу или какой-нибудь другой дефект. Настоящая красота лежит в области мечтаний, где живут кинозвезды и находятся прочие недосягаемые вещи. Появление на Пайн-Айленде Сильвии со всей ее красотой имело шокирующий эффект. В ее внешности ощущалась некая природная сила; красивое тело, невинно потупленный взгляд, милая привычка пробегать кончиком языка по губам притягивали к себе. В ней было нечто такое, что сразу заставляло задуматься, насколько она чиста и невинна. В то лето многие внимательно присматривались к Сильвии, стараясь получить ответ на этот вопрос. Пожилые дамы, не отрываясь от вязания, пристально вглядывались в нее. Мужчины среднего возраста подолгу и задумчиво разглядывали девушку, матери праздношатавшихся юнцов проявляли признаки беспокойства. При такой наружности и походке не может быть, чтобы она была невинна, но, Бог мой, ведь девочке всего шестнадцать, и какие есть основания сомневаться в ее невинности?
      Необычная красота Сильвии влекла за собой серьезные последствия. Другие девушки того же возраста стали сторониться ее. Они избегали купаться вместе с Сильвией, играть в теннис или находиться рядом с ней на танцах. Даже юноши скромно держались в стороне, но не все, а лишь из робкого десятка, кто был не очень высокого мнения о своих ухажерских способностях; застенчивые уродцы или недомерки боялись Сильвии, потому что так легко было влюбиться и не выдержать конкуренции соперников! Внешность Сильвии сильно повлияла на выбор ее друзей. Ими становились самоуверенные или просто уверенные в себе юноши, кроме того, хвастуны, доморощенные Ромео, самовлюбленные эгоисты и клоуны. На пляже всегда кто-то обдавал ее водой, пытался насыпать песку за вырез купальника на спине или ходил перед ней на руках. Все это несколько смущало девушку, которая два, а то и один год назад была всего-навсего ребенком, не привлекавшим особого внимания.
      Впервые попав на Пайн-Айленд, Сильвия истолковала холодок со стороны окружающих не как зависть к ее красоте, а как высокомерие. Ее восхитила сила Кена Джоргенсона, когда она увидела его в первый раз бредущим по пляжу в одних плавках, и она была удивлена и польщена, когда поняла, что явно ему нравится. Они познакомились, и в тот же день он предложил научить ее плавать; он поддерживал ее в воде с очень серьезным видом, который никогда его не покидал. Неожиданно молодежь вокруг начала хихикать, и на следующий день к ней стали приставать с шутками по адресу Кена Джоргенсона: «Ты и Кен, – говорили они, – о-о!»– и смеялись. Поначалу ее это не трогало.
      На третий день Кен Джоргенсон пригласил ее покататься на лодке за мыс гавани. Она сидела на корме, опустив одну руку в воду; перед ней на фоне неба вырисовывался силуэт могучих плеч, и ею вдруг овладело непривычное чувство умиротворения. Ей показалось, что она постоянно, с самого детства, вела в одиночку какую-то борьбу, и вдруг, как по мановению волшебной палочки, очутилась под защитой очень преданного и могущественного союзника. Когда они вернулись к пирсу, Кен поцеловал ее, помогая выйти из лодки, – застенчиво-нежный поцелуй в губы; оба смутились, и Сильвия без видимой причины вдруг разразилась слезами. Кен крепко прижал ее к себе и не отпускал до тех пор, пока не прекратились всхлипывания, а потом с неуклюжей галантностью проводил ее домой, уже не делая новых попыток поцеловать спутницу.
      Никто этого не видел, но вскоре почти все на Пайн-Айленде пришли к выводу, что у нее с Кеном роман. Одной из причин этого было, конечно, то, что внешне они очень подходили друг другу. У обоих присутствовало это, раздражающее других, физическое превосходство – вдвоем они смотрелись прекрасно. Светловолосый, высокий и, по выражению старого Джона Хантера, «очень привлекательный когда молчит», Кен, по-видимому, сразу ответил на немой вопрос, кому в конце концов достанется девушка-красавица. В этом было что-то неизбежное. Конечно, помимо этого, судили еще и по тому, как он на нее смотрел, по его неловкости в ее присутствии и, может быть, в какой-то степени и по тому, как она отвечала на его взгляды. В то лето на острове было скучно; многие в целях экономии отказались от прогулок на своих лодках и яхтах, и иметь какой-нибудь повод для сплетен, а то и целого скандала было заманчиво. Некоторых девушек утешало то, что Сильвия списывалась со счетов как соперница, а кое-кто из молодых людей чувствовал чуть ли не облегчение от недоступности Сильвии. Не прошло и месяца, как повсюду стали говорить, что этот новый наставник, Кен Джоргенсон, спит с дочкой Реймондов, и когда бы они ни встречались в обществе «островитян», атмосфера становилась напряженно-взволнованной, темп разговоров заметно спадал, а пожилые леди начинали метать гневно-восторженные взгляды.
      Вскоре слухи дошли до родителей Сильвии, и их охватило беспокойство как за дочь, так и за самих себя. Перед тем как войти в пайн-айлендское общество, не хватало только позволить своей дочери вступить в интимную связь с человеком из прислуги.
      Дантон Реймонд попросил дочь зайти в его комнату. Сказать, что он предостерег ее в отношении Кена Джоргенсона на том простом основании, что она могла бы найти себе лучшую пару, было бы несправедливо. Дантону Реймонду и в голову не могло прийти посоветовать своей дочери выйти замуж ради денег или положения в обществе, и Сильвия страшно возмутилась, если бы он это сделал. Дантон начал разговор так:
      – Сильвия, ты уже не ребенок, и я знаю, что больше не могу вмешиваться в твою жизнь. Ты можешь делать все, что захочешь, и в конце концов я не могу тебя остановить, но я – твой отец и хотел бы поговорить о тебе и Кене Джоргенсоне. Ты не против?
      – Нет, – ответила Сильвия, чувствуя себя крайне виноватой, как когда-то, очень давно, когда отец отчитывал ее за грубость к матери.
      – Думаю, Кен Джоргенсон – очень хороший молодой человек, – продолжал Дантон. – В твои годы, однако, было бы ошибкой воспринимать молодых людей слишком серьезно. С возрастом твой взгляд на вещи будет меняться. Внешняя привлекательность, может быть, не всегда будет иметь для тебя столь большое значение. Даже футбол может потерять для тебя свою прелесть.
      – Футбол меня вовсе не… – начала было Сильвия, но отец прервал ее.
      – По мере того как ты будешь взрослеть, вопросы вкуса, даже условности будут казаться тебе важнее. Позволить молодому человеку целиком овладеть твоим вниманием и выставлять свои чувства напоказ – сейчас это может казаться тебе очень милым и даже смелым поведением, но позже ты, возможно, поймешь что и старомодные представления о правилах хорошего тона имеют свои положительные стороны.
      – Я не выставляла свои чувства напоказ.
      – Ты очень красивая девушка, – сказал Дантон. – Пора тебе знать, что сплетни обычно имеют под собой кое-какие основания. Пусть это звучит безнадежно старомодно, но леди должна быть выше всяких подозрений.
      Сильвия покраснела.
      – Я знаю, ты не сделала ничего плохого, – торопливо продолжал Дантон. – Но дело вот в чем: того, что знаю об этом я, недостаточно. Ты недооцениваешь значение репутации.
      – Я ничего не сделала! – запротестовала Сильвия. – Не так уж мне Кен и нравится. Разве я виновата, что он не отстает от меня ни на шаг?
      – Думаю, в конечном итоге все молодые леди учатся находить выход из подобных ситуаций.
      Сильвия промолчала.
      – Мы с матерью возлагали на тебя, дорогая, большие надежды, – продолжал отец. – Одна из причин, почему мы так напряженно трудились, – стремление дать тебе возможность жить лучше. Ты становишься достаточно взрослой, чтобы серьезно задуматься о своем будущем.
      – Наверное, я буду учиться дальше, – сказала Сильвия.
      – Как хочешь. Думаю, можно устроить прощальный вечер для тебя. Но я хочу, чтобы ты понимала: когда женщина выходит замуж, она не просто выбирает мужа, она еще выбирает и весь уклад жизни. В одном варианте ты найдешь больше радости и смысла, чем в другом. Я имею в виду следующее. Когда ты почувствуешь, что думаешь о каком-нибудь молодом человеке серьезно, ты должна видеть не только его наружность, но и то, что за ней кроется. Любовь должна быть чем-то большим, нежели просто животное влечение.
      – Да, – сказала Сильвия.
      – Ты умная девочка, – заключил отец, – тебе лишь нужно научиться поступать обдуманно.
      После разговора с отцом Сильвия не спорила и не ругалась с Кеном, но ей стало казаться, что каким-то непонятным образом Кен обманул ее, представился ей в ложном свете и что в результате этого предательства она оказалась в глупом положении. Отец посоветовал ей «постепенно закруглить» уроки плавания, не обрывая их внезапно, но ее тело в воде стало таким напряженным, что приведенный в замешательство Кен не переставал спрашивать, в чем дело.
      – Ни в чем! – отвечала она. – Наверное, я просто боюсь ВОДЫ.
      Сильвия видела, что остальная молодежь на острове частенько посмеивается над Кеном, и вскоре сама нашла способ опровергнуть сплетни, начав насмехаться над ним и завоевав в то же время репутацию остроумного человека. Поначалу оскорбления по адресу Кена выглядели относительно мягко. Обладая хорошей мимикой, она передразнивала его среднезападный акцент, но когда в ответ он лишь добродушно улыбался, она пускала в ход некоторые другие шутки, которые сами по себе были достаточно безобидны, но в совокупности приводили к тому, что добродушная улыбка на лице Кена сменялась печальным выражением. Все же иногда у нее вдруг возникало желание прижаться к его плечам, но в таких порывах, говорила она себе, было «животное влечение», которое надо подавлять.
      Измывательства над Кеном продолжались разными скрытыми способами. Однажды вся компания молодых людей отправилась при свете луны под парусами на большом шлюпе Гарри Халберта «Крыло чайки», а Кена пригласили по той простой причине, что грот с гафельным вооружением трудно ставить и убирать. Приятно было сидеть, пить пиво и распевать песни, пока шлюп под управлением Кена легко скользил по освещенной луной поверхности залива. Ему нравилось управлять яхтой, и для человека со Среднего Запада он довольно хорошо научился ходить под парусами. Сильвия попросила Барта пройти с ней на нос шлюпки, и силуэты их сидящих фигур вырисовывались на фоне белого, наполненного ветром стакселя. Чувствуя на себе взгляд Кена, Сильвия позволила Барту поцеловать себя и положила голову ему на плечо, так что два силуэта слились в один. Потом все говорили, что Кен был взбешен; наблюдать за этим было действительно смешно.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16