Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В южных морях

ModernLib.Net / Путешествия и география / Стивенсон Роберт Луис / В южных морях - Чтение (стр. 18)
Автор: Стивенсон Роберт Луис
Жанр: Путешествия и география

 

 


Благонадежность его, должен сказать, оставалась непоколебимой. Когда шхуна в конце концов вернулась за нами, натерпевшись от противных ветров, она привезла весть, что Тебуреимоа объявил войну Апемаме. Тембинок преобразился — лицо его сияло; поза его, когда я увидел монарха председательствующим на совете вождей в одном из дворцовых маниапов, была ликующей, как у мальчишки; голос его, резкий и торжествующий, оглашал всю территорию дворца. Война — это то, чего он жаждет, и вот случай представился. Когда он топил в лагуне оружие, английский капитан запретил ему (за исключением единственного случая) в будущем все военные приключения; и вот этот случай настал. Совет заседал все утро; всю вторую половину дня обучали людей, покупали оружие, раздавалась стрельба, король составил и сообщил мне план кампании, весьма изобретательный и продуманный, но, возможно, несколько изощренный для грубых и неожиданных превратностей войны. И во всей этой шумихе проявлялся превосходный характер людей, в каждом лице было необычное оживление, и даже дядька Паркер горел воинским пылом.

Разумеется, тревога оказалась ложной. У Тебуреимоа были другие заботы. Посол, сопровождавший нас на обратном пути в Бутаритари, выяснил, что он удалился на маленький островок рифа, рассерженный на Стариков, разгневанный на торговцев и в большем страхе перед мятежом дома, чем с желанием воевать за границей. Тебуреимоа был отдан под мое покровительство; и при встрече мы торжественно приветствовали друг друга. Он оказался прекрасным рыбаком и поймал скумбрию через борт судна. Хорошо греб и приносил пользу в течение всей жаркой второй половины дня, буксируя заштиленный «Экватор» от Марики. Он вернулся на свой пост и никакой пользы не принес. Вернулся домой, не причинив никакого вреда. О si sic omnes![57]

Глава шестая

КОРОЛЬ АПЕМАМЫ. ДЬЯВОЛЬСКАЯ РАБОТА

Океанский пляж Апемамы был нашим ежедневным местом отдыха. Берег изрезан мелкими бухтами. Риф обособлен, возвышен и включает в себя лагуну глубиной примерно по колено, в нее постоянно захлестывал прибой. Поскольку берег выпуклый, его можно видеть от силы на четверть мили; земля до того низкая, что до горизонта, кажется, можно добросить камнем; и узкая перспектива усиливает ощущение одиночества. Человек избегает этого места — даже следов его здесь мало, но множество птиц с криками парит там, ловит рыбу и оставляет изогнутые следы на песке. Единственный кроме этого звук (и единственное общество) создают буруны.

На каждом выступе берега сразу же над пляжем коралловые обломки выровнены и выстроен столб высотой примерно по грудь. Это не надгробья; всех мертвых хоронят на обитаемой стороне острова, близко к домам жителей и (что хуже) к их колодцам. Мне сказали, что столбы возведены для защиты Апемамы от вторжений с моря — это божественные или дьявольские мартелло, возможно, посвященные Табурику, богу грома.

Бухта прямо напротив города Экватор, которую мы назвали Фу в честь нашего повара, была так укреплена на обоих выступах берега. Она хорошо защищена рифом, вода в ней чистая, спокойная, окружающий ее пляж, широкий и крутой, изогнут подковой. Дорога выходит на открытую местность примерно посередине, лес кончается на некотором расстоянии от берега. Спереди, между опушкой леса и гребнем пляжа, была размечена правильная геометрическая фигура, похожая на корт для какой-то новой разновидности тенниса, границы ее были выложены круглыми камнями, по углам стояли невысокие столбы, тоже из камня. Это было молитвенное место короля. О чем и о ком он молился, я так и не смог узнать. Эта территория представляла собой тапу.

В углу у конца дороги стоял маниап. Поблизости от него был дом, теперь перевезенный и временно представлявший собой город Экватор. Он был и будет после нашего отъезда резиденцией колдуна и хранителя этого места — Тамаити. Здесь, на отшибе, где слышен шум моря, у него было жилье и чародейская служба. Я не помню, чтобы кто-то еще жил на океанской стороне открытого атолла; и Тамаити должен был обладать крепкими нервами, еще более крепкой уверенностью в силе своих чар или, что мне кажется истиной, завидным скептицизмом. Охранял Тамаити молитвенное место или нет, не знаю. Но его собственная молельня стояла подальше, на опушке леса. Она представляла собой высокое дерево. Вокруг него был очерчен круг, обложенный такими же камнями, как молитвенное место короля; с морской стороны близко к стволу стоял камень гораздо большего размера с небольшой выемкой в виде умывальницы; перед камнем была коническая куча гальки. В углублении того, что я назвал умывальницей (хотя оказалось, что это волшебное сиденье), лежало жертвоприношение в виде зеленых кокосовых орехов; а подняв взгляд, зритель обнаруживал, что дерево увешано странными плодами: причудливо заплетенными пальмовыми ветвями и прекрасными моделями каноэ, отделанными и оснащенными до мелочей. В целом оно выглядело летней лесной рождественской елкой al fresco. Однако мы были уже хорошо знакомы с островами Гилберта и с первого взгляда узнали в нем орудие колдовства или, как говорят на этом архипелаге, дьявольской работы.

Узнали мы заплетенные пальмовые ветви. Мы уже видели их на Апианге, наиболее христианизированном из этих островов, где жил и работал высокочтимый мистер Бингем, оставивший о себе добрые воспоминания, откуда ведет начало все просвещение на северных островах Гилберта и где нас осаждали маленькие туземки, ученицы воскресной школы, в чистых халатах, с застенчивыми лицами, певшие псалмы на местный манер.

Знакомство наше с дьявольской работой на Апемаме было таким: мы засиделись дотемна в доме капитана Тирни. Жилье мы снимали у одного китайца в полумиле оттуда, поэтому капитан Рейд и парень-туземец провожали нас с факелом. По пути факел погас. И мы зашли в маленькую пустую христианскую часовню зажечь его снова. Среди балок часовни была воткнута пальмовая ветвь с завязанными в узлы листьями. «Что это?» — спросил я. «Дьявольская работа», — ответил капитан. «А что она представляет собой?» — поинтересовался я. «Если хотите, покажу вам кое-что, когда дойдем до „Дома Джонни“, — сказал он. Это был причудливый домик на гребне пляжа, стоявший на трехфутовых сваях, в него вела лестница; кое-где вместо стен там были решетки с вьющимися растениями. Внутри его украшали рекламные фотографии. Там были стол и складная кровать, на которой спала миссис Стивенсон, я располагался на покрытом циновками полу с Джонни, миссис Джонни, ее сестрой и дьявольским полчищем тараканов. Туда позвали старую колдунью, дополнявшую собой весь тот кошмар. Лампу поставили на пол, старуха села на порог, в руке она держала зеленую пальмовую ветвь, свет ярко освещал ее старческое лицо и выхватывал из темноты за ее спиной робкие лица зрителей. Наша волшебница начала с чтения нараспев заклинаний на древнем языке, переводчика с которого у меня не было; однако вновь и вновь в толпе снаружи раздавался смех, который быстро начинает распознавать любой из путешественников по тем островам, — смех ужаса. Вне всякого сомнения, эти полухристиане были потрясены, эти полуязычники испуганы. Мы спросили, к кому она обращается: к Ченчу или Табурику, — старуха завязывала узлами листья то здесь, то там, явно по какой-то арифметической системе, осмотрела с явно громадным удовольствием результат и дала ответы. Синди Колвин пребывал в добром здравии и совершал путешествие; у нас завтра должен был быть попутный ветер: таков был итог нашей консультации, за которую мы заплатили доллар. Следующий день занялся ясным и безветренным, но, думаю, капитан Рейд втайне поверил этой прорицательнице, потому что шхуна его была готова к выходу в море. К восьми часам лагуна покрылась рябью, пальмы закачались, зашелестели, до десяти часов мы плыли из пролива и шли под всеми незарифленными парусами, с бурлящей у шпигатов водой. Так что мы получили ветер, вполне стоивший доллара, но сведения о моем друге в Англии, как выяснилось полгода спустя, когда я получил почту, были неверными. Видимо, Лондон лежит за горизонтом островных богов.

Тембинок во время первых сделок показал себя суровым противником суеверий; и не задержись там «Экватор», мы бы могли покинуть остров, считая его агностиком. Однако же он как-то пришел к нам в маниап, где миссис Стивенсон раскладывала пасьянс. Она, как могла, объяснила, что представляет собой эта игра, и в шутку заключила, что это ее дьявольская работа, и если пасьянс выйдет, «Экватор» прибудет на другой день. Тембинок, по всей видимости, облегченно вздохнул; мы оказались не такими уж отсталыми; ему больше не требовалось притворяться, и он тут же ударился в исповедь. Сказал, что каждый день тоже занимается дьявольской работой, чтобы узнать, появятся ли суда, а потом принес нам настоящий отчет о результатах. Поразительно, до чего регулярно он ошибался, однако объяснения у него были всегда наготове. В открытом море, но не на виду была шхуна, но она либо шла не к Апемаме, либо изменила курс, либо заштилела. Когда король так публично обманывал себя, я взирал на него с каким-то почтением. Видел за ним всех отцов, всех философов и ученых прошлого; перед ним — всех тех, что появятся в будущем, а себя посередине; все эти воображаемые плеяды трудились над одной и той же задачей совмещения несовместимого. Табурик, бог грома, управляет ветрами и погодой. Недавно существовали колдуньи, способные призвать его на землю в виде молнии. «Мой папа, он говори мне, он видеть: думаете, он лгать?» Тиенти, которого его величество называл похоже на «Ченч» и считал дьяволом, насылает и уносит телесные болезни. Его вызывают свистом на паумотский манер, и, говорят, он появляется; но король его ни разу не видел. Врачи лечат болезни с помощью Ченча: эклектичный Тембинок при этом выдает «болеутолитель» из своего шкафчика с лекарствами, чтобы предоставить больному обе возможности. «Я думает много лучша», — заметил его величество с большим чем обычно самодовольством. Очевидно, эти боги неревнивы и спокойно довольствуются общими алтарем и жрецом. К примеру, на лекарственном дереве Тамаити модели каноэ подвешены ex voto[58] для успешного плавания и поэтому должны были быть посвящены Табурику, богу погоды, но к камню перед ним больные приходят, чтобы умиротворить Ченча.

К великому счастью, когда мы говорили об этих делах, я почувствовал признаки простуды. Не думаю, что когда-либо радовался простуде в прошлом или буду радоваться когда-нибудь в будущем, но эта возможность увидеть колдунов за работой была бесценной, и я призвал апемамских целителей. Они пришли скопом в лучших одеяниях, увешанные венками, раковинами, знаками отличия дьявольской работы. Тамаити я уже знал, Терутака видел впервые — это был высокий, тощий, серьезный рыбак из северных морей, ставший колдуном. В их обществе был третий, имени его я ни разу не слышал, он играл при Тамаити роль фамулуса[59]. Тамаити принялся за меня первым и повел, дружелюбно разговаривая, к берегу бухты Фу. Фамулус полез на пальму за зелеными кокосовыми орехами. Сам Тамаити исчез на время в кустах и вернулся с сухими веточками, листьями и пучками восковицы. Меня усадили на камень спиной к дереву, лицом к ветру, между мной и кучей гальки был положен один из зеленых орехов, а затем Тамаити (предварительно разувшийся, так как пришел в парусиновых туфлях, причинявших ему страдания) вошел ко мне в волшебный круг. Сделал ямку в вершине галечного конуса, сложил там костер и поднес к нему спичку марки «Байрент и Мэй». Костер никак не загорался, и непочтительный волшебник заполнял время разговорами о чужеземных местах — о Лондоне и «компаниях», о том, как у них много денег; о Сан-Франциско и отвратительных туманах, «совсем как дым», которые едва не стали причиной его смерти. Тщетно я пытался вернуть его к насущному делу. «Все делает лекарство», — беспечно сказал он. А когда я спросил, хороший ли он врач, ответил еще беспечнее: «Не знаю». Наконец листья вспыхнули. И он стал поддерживать огонь, в лицо мне несся густой светлый дым, языки пламени тянулись к моей одежде и опаляли ее. Тамаити тем временем взывал или притворялся, что взывает, к злому духу, губы его двигались быстро, но беззвучно; при этом он размахивал в воздухе и дважды ударил меня по груди пучком травы. Как только листья превратились в пепел, трава была вставлена в кучу гальки, и церемония окончилась.

Читатель «Тысячи и одной ночи» чувствовал себя легко. Тут было окуривание, тут было бормотание колдуна, тут было пустынное место, куда заманил Алладина мнимый дядя. Но в сказках это все гораздо лучше. Эффект был испорчен легкомыслием волшебника, развлекающего пациента болтовней, будто любезный дантист, и неуместным присутствием мистера Осборна с фотоаппаратом. Что до простуды, здоровье мое не стало ни лучше, ни хуже.

Затем Тамаити передал меня Терутаку, ведущему врачу или медицинскому баронету Апемамы. Его место находится возле лагуны, почти рядом с дворцом. Загородка из тонких жердей высотой около трех футов окружает продолговатую, выложенную галькой площадку, похожую на молитвенное место короля, посередине ее растет зеленое дерево, под ним на каменном столе два ящика, накрытых тонкой циновкой, перед ними ежедневно кладется жертвоприношение — кокосовый орех, кусочек таро или рыбы. Вдоль двух сторон площади стоит маниап, и один член нашей компании, ходивший туда рисовать, замечал там ежедневное скопление народа и множество больных детей; в сущности, это и есть апемамский лазарет. Врач и я вошли в это священное место одни; ящики с циновкой были убраны; вместо них на камень был усажен я, вновь лицом на восток. Какое-то время волшебник оставался невидимым за моей спиной, делал в воздухе пассы пальмовой ветвью. Потом он слегка стукнул по полю моей соломенной шляпы; и этот удар он повторял время от времени, иногда проводя рукой по моей руке и плечу. Меня уже пытались загипнотизировать добрый десяток раз и все без малейшего результата. Но от первого удара — по части тела не более жизненно важной, чем поля шляпы, ничем более магическим, чем пальмовый прутик в руке человека, которого я не видел, — сон набросился на меня, словно вооруженный человек. Мои мышцы расслабились, сперва инстинктивно, потом с каким-то возбуждением отчаяния, в конце концов успешно, если можно назвать успехом, что я кое-как поднялся на ноги, сонно побрел домой, где сразу же бросился на кровать и моментально погрузился в сон без сновидений. Когда проснулся, моя простуда прошла. Так что я оставляю дело, которого не понимаю.

Тем временем мой интерес к необычным вещам (обычно не очень острый) был странно возбужден священными ящиками. Они были из древесины пандануса, продолговатые, словно бы с соломенным плетением по бокам, слегка покрытые волосками или волокнами и стояли на четырех ножках. Внешность их была изящной, как у игрушек; внутри находилась тайна, в которую я задался целью проникнуть. Но тут существовало препятствие. Я не мог обратиться к Терутаку, так как обещал ничего не покупать на острове, обращаться к королю не смел, потому что получил от него столько даров, что не знал, как смогу его отблагодарить. В поисках решения этой дилеммы (шхуна наконец вернулась) мы прибегли к хитрости. Вместо меня покупателем выступил капитан Рейд, выказал неудержимую страсть к этим ящикам и добился разрешения поторговаться за них с волшебником. В тот же день мы с капитаном поспешили в лазарет и принялись неторопливо разглядывать ящики, тут из одного стоявшего поблизости дома выскочила жена Терутака, оттолкнула нас, схватила эти сокровища и исчезла. Более полной неожиданности не бывало. Она появилась, схватила, скрылась, мы понятия не имели куда и остались с глупым видом и смехом на пустой площадке. Это был подходящий пролог к нашей достопамятной торговле.

Вскоре появился Терутак, ведя с собой Тамаити, оба улыбались; и мы вчетвером уселись на корточках возле ограды. В трех маниапах лазарета собралась кой-какая публика: семья больного ребенка, находившегося на излечении, сестра короля, игравшая в карты, хорошенькая девушка, клявшаяся, что я копия ее отца, — в общей сложности человек двадцать. Жена Терутака вернулась незаметно (как и исчезла) и теперь сидела, затаив дыхание, настороженная, рядом с мужем. Возможно, разошелся какой-то слух о наших намерениях, или мы напугали всех неподобающей вольностью; во всяком случае на лицах присутствующих проступили ожидание и тревога.

Капитан Рейд без предисловий и обиняков объявил, что я пришел с целью купить, Терутак с неожиданной серьезностью отказался продавать. Капитан настаивал, он упорствовал. Ему объяснили, что нам нужен только один ящик. Нет, сказали нам, для лечения больных нужно два. Над ним подшучивали, его урезонивали — тщетно. Терутак с важным, спокойным видом отказывался. Все это было лишь предварительной перестрелкой, пока что не называлось никаких цен, но тут капитан пустил в ход тяжелую артиллерию. Предложил за ящик фунт, потом два, потом три. Из маниапов к нам один за другим стали подходить люди, одни взволнованные, другие с испугом на лицах. Хорошенькая девушка подсела ко мне, тогда-то — с самой простодушной лестью — она и сообщила мне о сходстве с ее отцом. Неверный Тамаити сидел, свесив голову, всем видом выражая уныние. По лицу Терутака струился пот, глаза его сверкали, губы мучительно кривились, грудь вздымалась, как у усталого бегуна. По природе он, видимо, был жадным; и вряд ли мне доводилось видеть более трагичную картину душевных страданий. Сидевшая рядом жена пылко поощряла его сопротивление.

И тут началась атака второй гвардии. Капитан, сделав рывок, предложил поразительную сумму в пять фунтов. В маниапах никого не осталось. Сестра короля бросила карты и с тучей на челе вышла вперед послушать. Хорошенькая девушка принялась бить себя в грудь и твердить с надоедливыми повторами, что будь это ее ящик, он бы достался мне. Жена Терутака была вне себя от благочестивого страха, лицо ее исказилось. Голос (продолжавший предостерегать и ободрять) стал пронзительным, как свисток. Терутак утратил свою скульптурную неподвижность, которую сохранял до сих пор. Закачался на циновке, поочередно вскидывая согнутые колени и ударяя себя в грудь, как танцоры. Но остался непреклонен и слабым голосом продолжал отвергать подкуп.

И тут последовало своевременное вмешательство. «Деньги не будут лечить больных», — наставительно произнесла сестра короля; и едва это замечание перевели, у меня глаза открылись, и я начал краснеть за свое занятие. Вот больной ребенок, а я хочу на глазах у его родителей забрать ящик с лекарствами. Вот служитель религии, а я (миллионер-язычник) совращаю его на святотатство. Вот жадный человек, разрываемый надвое алчностью и совестью, а я сижу рядом и наслаждаюсь его страданиями. Ave, Caesar[60]! Загнанные в угол, дремлющие, но не мертвые, мы все обладаем этой чертой характера: детской страстью к песку и крови арены. Поэтому я положил конец своему первому и последнему знакомству с радостями миллионеров и ушел среди безмолвного благословения. Больше нигде я не смог бы взволновать глубины человеческой души предложением пяти фунтов, больше нигде, даже за миллионы, не мог увидеть так наглядно зло богатства. Из всех присутствующих никто, кроме королевской сестры, не осознавал серьезности и опасности ведшейся торговли. Глаза их сверкали, девушка била себя в грудь в бессмысленном животном волнении. Им ничего не предлагалось; они ничего не приобретали и не теряли; при одном лишь упоминании этих громадных сумм ими овладел Сатана.

После этого необычного разговора я отправился прямо во дворец, нашел короля, сознался в том, что делал, попросил его похвалить от моего имени Терутака за его добродетель и попросить его изготовить для меня такой же ящик к возвращению шхуны. Тембинок, Рубам и один из «Ежедневных газет» — мы прозвали его «Разделом юмора» — некоторое время обсуждали какую-то идею и в конце концов внятно изложили ее. Они боялись, что я решил, что ящик будет исцелять меня, однако без волшебника он бесполезен, и когда у меня вновь начнется простуда, мне легче полагаться на болеутолитель. Я объяснил, что просто хотел поставить ящик у себя дома как предмет, изготовленный на Апемаме, и эти честные люди восприняли мои слова с большим облегчением.

В тот же вечер моя жена, идя по острову навстречу ветру, услышала пение в кустах. В этот час там самое обычное дело слышать торжествующую песнь добывателя пальмового сока, раскачивающегося в высоте; видящего внизу узкую полоску острова, окружающий простор океана и закатное зарево. Но это пение было более серьезным и как будто бы неслось с уровня земли. Немного углубясь в чащу, миссис Стивенсон увидела поляну, расстеленную посреди нее красивую циновку, на ней венок из белых цветов и один из тех ящиков дьявольской работы. Какая-то женщина — надо полагать, миссис Терутак — сидела перед циновкой, то склоняясь над ящиком, словно мать над колыбелькой, то воздевая лицо и обращая песнь к Небу. Проходивший мимо туземец сказал моей жене, что она молится. Может быть, она не столько молилась, сколько протестовала; может, то была церемония, потому что ящик был уже обречен — ему предстояло расстаться с зеленым целебным деревом, священным местом и праведными служителями, достаться язычнику, пересечь три моря, прибыть на землю, находящуюся под шутовским колпаком собора Святого Павла, оказаться в доме, где слышится песенка о Лилли Бридж, там с него будет стирать пыль британская горничная, и возможно, гул Лондона будет казаться ему шумом океана у рифов. Не успели мы закончить ужин, как Ченч начал свое путешествие, и один из «газет» уже поставил ящик на мой стол в подарок от Тембинока.

Я поспешил во дворец поблагодарить короля, но предложил возвратить ящик, так как не мог допустить страданий больных на острове. Тембинок поразил меня своим ответом. Оказалось, что у Терутака есть на всякий случай еще три-четыре ящика; его нежелание расставаться с одним из них и ужас, поначалу написанный на всех лицах, были вызваны не перспективой лишения источника исцеления, а преклонением перед Ченчем. Я проникся гораздо большим почтением к власти короля, который смог мгновенно и бесплатно добиться святотатственной любезности, которой я тщетно домогался с помощью больших денег! Однако теперь передо мной встала нелегкая задача — я считал, что Терутан не должен страдать из-за своей добродетели, и я должен был убедить короля разделить мою точку зрения, позволить мне обогатить одного из его подданных и (что было еще затруднительнее) заплатить за полученный подарок.

Ничто не выказывает короля в более благоприятном свете, чем то, что я добился успеха. В принципе Тембинок был против; когда я назвал сумму, он вскрикнул с презрительным неудовольствием: «Большие деньги!» Но его сопротивление не было серьезным, и, выплеснув свое дурное настроение, он сказал: «Хорошо. Заплати ему. Много лучша».

С этим разрешением я отправился в лазарет. Уже наступила ночь, прохладная, темная, звездная. Терутак лежал рядом с женой на циновке у костра из дров и ореховой скорлупы. Оба они улыбались: страданию пришел конец, власть короля успокоила (надо полагать) их мятежную совесть; и я получил приглашение сесть с ними и выкурить ходившую по кругу трубку. Я сам слегка растрогался, положив пять золотых соверенов в руку колдуна, но Терутак не проявил никаких чувств, вернул их, кивнул на дворец и назвал имя Тембинока. Когда мне удалось все объяснить, сцена переменилась. Терутак, долгое время рыбачивший вместе с шотландцами, выразил удовлетворение сдержанно, но жена его засияла; при этом присутствовал некий старец, видимо, ее отец, которому все хорошо объяснили. У него глаза выкатились из орбит. «Каупои, каупои — богач, богач!» — срывалось с его уст, словно припев; и он не мог встретиться со мной взглядом без глупого смеха.

Я теперь пойду домой, оставив эту семью возле костра радоваться неожиданному богатству и обдумать столь странный день. Я старался вознаградить добродетель Терутака и добился своего. Я разыгрывал из себя миллионера, вел себя отвратительно, а потом в какой-то мере загладил собственную глупость. Теперь у меня был ящик, я мог открыть его и заглянуть внутрь. В нем находились миниатюрная циновка и белая раковина. На другой день я спросил о ней Тамаити, и он объяснил, что это не совсем Ченч, а ячейка или тело, где он иногда пребывает. На вопрос, для чего там циновка, он негодующе ответил: «А вам зачем матрацы?» Вот вам и скептический Тамаити! Но островной скептицизм существует лишь на словах.

Глава седьмая

КОРОЛЬ АПЕМАМЫ

Таким образом, на острове все, даже служители богов, покорны слову Тембинока. Он может дать и отнять, может убить, может успокоить совесть принципиальных и делать все (очевидно) за исключением вмешательства в приготовление черепахи. «Я обладаю властью», — его излюбленное присловье, оно звучит во всех разговорах, эта мысль преследует его и всегда свежа, и когда расспрашивает и думает о чужих странах, он поднимает взгляд с улыбкой, напоминая собеседникам: «Я обладаю властью». Наслаждается он не только ее обладанием, но и применением. Он радуется извилистым и жестким путям правления, как спортсмен состязаниям или художник своему искусству. Ощущать свою власть, пользоваться ею, приукрашивать свой остров и картину островной жизни в соответствии с собственным идеалом, вовсю наживаться на труде островитян, расширять свой уникальный музей — вот на что он с удовольствием тратит все силы. Я ни разу не видел человека, более упорного в обычной профессии.

Было бы естественно предположить, что королевская власть непрестанно переходит по наследству в течение многих поколений. Отнюдь нет, началось это совсем недавно. Я уже учился в школе, когда Апемама была еще республикой, управлялась шумным советом старейшин и раздиралась непримиримой враждой. И Тембинок никакой не Бурбон, скорее, сын Наполеона. Разумеется, он знатного рода. На Тихоокеанских островах человеку не следует стремиться к власти, если он не обладает длинной родословной, в истоках — мифической. И наш король считает себя в родстве с большинством знатных семейств архипелага, ведет свой род от акулы и героической женщины. По указанию оракула она уплыла для встречи со своим отвратительным любовником так далеко, что не стало видно земли, и приняла в море семя предопределенного семейства. «Я думать ложь», — выразительно комментирует король эту легенду, однако гордится ею. После этого блистательного начала счастье рода, видимо, пошло на убыль; Тенкорути, дед Тембинока, был вождем деревни на севере острова. Острова Куриа и Аранука.были еще независимы; Апемама была ареной опустошительной вражды. В течение всего этого бурного периода истории фигура Тенкорути остается памятной. На войне он был быстр и жесток, захватил несколько городов, и все их жители до единого человека были перебиты. В мирной жизни его надменность была неслыханной. Когда собирался совет старейшин, он входил в Дом Совета, высказывался и уходил, не дожидаясь, чтобы ему ответили. Здравый смысл гласил: пусть другие спорят в меру своей глупости. Его боялись, ненавидели, и это доставляло ему радость. Поэтом он не был, ни познания, ни искусства его не интересовали. «Мой дед знай один вещь, знай хорошо», — заметил король. В какое-то затишье своих споров старейшины Апемамы отважились на завоевание Апемамы, и этот неотесанный Гай Марий был избран главнокомандующим объединенных войск. Ему сопутствовал успех, острова были покорены, и Тенкорути вернулся к своему правлению, прославленный и ненавидимый. Скончался он примерно в 1860 году семидесятилетним и совершенно непопулярным. Он был рослым и худощавым, говорит его внук, выглядел очень дряхлым и «ходи все равно, как молодой». Этот самый наблюдатель сообщил мне многозначительную подробность. Все люди, пережившие ту суровую эпоху, были обезображены шрамами от нанесенных копьем ран, на теле этого искусного бойца не было ни единого. «Я видеть старика, копьем его нет», — сказал король.

Тенкорути оставил двух сыновей, Тембаитаке и Тембинатаке. Тембаитаке, отец нашего короля, был невысоким, полноватым поэтом, хорошим генеалогистом и в какой-то степени воином; кажется, он воспринимал себя всерьез и, пожалуй, вряд ли сознавал, что был креатурой и питомцем своего брата. Между ними не существовало и тени разногласий: наиболее значительный из обоих был весьма деятельным и довольствовался вторым местом, во время войны принимал на себя самую трудную задачу, в мирное время вел все важные дела, и когда брат ругал его, молчал, глядя в землю. Был, как и Тенкорути, рослым, худощавым и быстрым ходоком — на островах Гилберта это редкая черта. Обладал всеми совершенствами. Знал волшебство, был лучшим генеалогистом своего времени, поэтом, умел танцевать, мастерить каноэ и оружие; и знаменитая апемамская мачта, на одно сочленение выше грот-мачты полностью оснащенного судна, была создана им. Но это были побочные занятия, ремеслом этого человека была война. «Когда мой дядя идти на война, он смеяться», — сказал Тембинок. Тембинатаке запретил военные действия туземцев; его люди должны были сражаться на открытом пространстве и побеждать или быть побитыми в рукопашной схватке; смелость его вдохновляла сторонников, а быстрота ударов сломила сопротивление трех островов. Он сделал своего брата правителем, племянника оставил абсолютным монархом. «Мой дядя сделал все легко, — сказал Тембинок. — Я больше король, чем мой папа, я обладаю властью», — произнес он с огромным удовольствием.

Таков портрет дяди, нарисованный племянником. Рядом с ним я могу поставить другой, созданный иным художником, который часто — можно сказать, всегда — восхищал меня романтическим вкусом в повествовании, но не всегда — и можно сказать, не часто — убеждал меня в своей правдивости. Я так долго лишал себя превосходного материала из этого источника, что начал думать, не пора ли вознаградить себя за хорошее решение, и его рассказ о Тембинатаке настолько совпадает с королевским, что вполне может оказаться (надеюсь, что так и есть) отражением фактов, а не (подозреваю, что так и есть) приятной игрой воображения, превосходящего воображение матроса. А. — пожалуй, мне лучше называть его так — шел по острову в сумерках в северную сторону, и путь привел его в довольно большую освещенную деревню, пришельцу показали дом вождя, он попросил разрешения отдохнуть и выкурить трубку.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19