Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Слоны Ганнибала - В дни Каракаллы

ModernLib.Net / Историческая проза / Ладинский Антонин Петрович / В дни Каракаллы - Чтение (стр. 25)
Автор: Ладинский Антонин Петрович
Жанр: Историческая проза
Серия: Слоны Ганнибала

 

 


Перед Антонином двигались попарно двадцать четыре ликтора, тоже все на белых конях, с фасциями на плечах, как римляне называют пучки розог с воткнутой в них обоюдоострой секирой, что с древних времен считается в Риме символом верховной власти. Далеко вперед ускакали центурионы, на обязанности которых лежало обеспечить свободный проезд императору. Позади, на почтительном расстоянии, чтобы не помешать мыслям августа, ехали сопровождавшие его лица, и среди них префект претория Опеллий Макрин, префект II Парфянского легиона Ретиан, сенатор Дион Кассий и многие другие. Тут же трясся на ушастом муле известный всем и каждому евнух Ганнис. В отдельной группе можно было увидеть ритора Филемона и Гельвия Пертинакса, ведающего письменными делами императора. Мы с Вергилианом тоже оседлали мулов и пустились в путь, осчастливленные приглашением всемогущего евнуха.

Несмотря на отвращение, которое вызывало теперь в нем одна мысль о денежных делах, Вергилиану пришлось участвовать в переговорах с Ганнисом по поводу Антиохийского банка. Август предложил Кальпурнию, как одному из римлян, обладавших большими средствами, принять участие в этом предприятии, и сенатор опасался отказом навлечь на себя гнев Антонина. А между тем торговля замирала, италийская почва скудела, и старый скряга мрачно смотрел на будущее. Впрочем, путешествие на Восток несколько рассеяло тяжелые переживания поэта, а я не мог оставить своего друга в такие трудные для него дни, хотя сердце мое рвалось в милые Томы.

На расстоянии полета стрелы за шествием двигались, поднимая пыль, конные скифы. Вооруженные страшными копьями в шесть локтей длиною, в гребнистых блистающих шлемах и в коротких красных плащах, эти замечательные воины представляли собою внушительное зрелище для местных жителей, выбегавших на дорогу из соседних селений, чтобы полюбоваться на императора. Тишину нарушали только цоканье копыт о камень и скрип повозок, на которых везли пищу и все необходимое в путешествии для августа и его людей. Навстречу попадались женщины в черно-бело-голубых полосатых одеяниях, с кувшинами на плечах и нагруженные мешками ослики. Но люди и животные поспешно сходили с дороги, чтобы дать свободный проезд императору и его воинам, друзьям и коням.

Каракалла уронил голову на грудь и лениво перебирал поводья. Конь грациозно выбросил одну ногу, согнутую в колене, потом заплясал на месте и сделал скачок вперед. Император похлопал коня по холке, и, успокоившись, жеребец снова стал выступать мерным шагом.

Иногда мы останавливались на некоторое время, чтобы отдохнуть. На одной из остановок до моего слуха долетел отрывок разговора императора с Макрином. Август стоял совсем близко и пил вино из серебряной чаши. В его голосе слышалось негодование:

— Кто в состоянии понять мои замыслы? Разве способны эти торгаши и грубые воины разделить их? В своих размышлениях я охватываю весь мир…

Макрин слушал, сжимая руки.

— Им что! Лишь бы корпеть над списками, подсчитывать модии пшеницы! А между тем мои силы приходят к концу.

— Благочестивый август…

— Нет, не говори пустых слов! Я знаю… Но как манит Индия! Сколько раз мы с августой склонялись вместе над этими планами… Однако нет ни золота, ни воинов в достаточном числе, чтобы начать такое предприятие. И еще эта ни на минуту не затихающая боль в чреве… Ха-ха! Мечты об Индии — и вечно расстроенный кишечник!.. О чем я хотел сказать тебе? Да, по поводу Юлия Марциала… Примерный воин, а я без достаточной причины позорной смертью наказал его брата. Надо отличить… Вот видишь. Обо всем надо подумать самому. Я и тебе не доверяю…

— Благочестивый август…

— «Благочестивый август»… Ты — хитрая лиса! Машешь пушистым хвостом, закругляешь периоды. Хотелось бы мне знать, что у тебя в голове, любезный Макрин! Гороскоп халдейского астролога предвещал смерть… Но кому? Следовало бы вызвать Макретиана. А на кого оставить Рим? Этот верен как пес, не украдет ни одного сестерция. Однако какая у него маленькая душонка! Что для него Индия! Ему бы лишь составить вовремя отчетность…

Макрин слушал, вздыхал, опустив глаза, и, видимо, обрадовался, когда шествие снова двинулось по Каррийской дороге.

В толпе приближенных ритор Филемон, в подражание Цельсу уже несколько лет писавший книгу под названием «Против христиан», объяснял Диону Кассию гностическую систему мира. Непримиримый враг христианской морали, издевающийся над всем, над чем полагается издеваться Эллину, он втайне отдавал должное тем величественным, хотя и туманным построениям, какие возникали в больном мозгу Валентина, знаменитого ересиарха и главы гностиков. Смакуя каждое слово, ритор передавал в своем вольном изложении теорию истечения эонов из божества… Теребя пышную бороду и хмуря косматые брови, Дион Кассий внимал странным измышлениям.

Филемон объяснял ему:

— Слушай! Последний из эонов, который носит имя София, возгорелся пламенным желанием созерцать первопричину всех вещей. Презрев слабость женского естества, София устремилась в бездну кипящего в грехах мира и там погибла, в печали и изумлении укачивая на руках свою дочь, зачатую в темноте падения. И когда она вновь вознеслась к небесам, ее бесформенное чадо, заплаканная Ахамот, осталась томиться во мраке, в темноте материи, изгнанница небес, сестра платоновской Психеи!

Дион Кассий презрительно кривил рот:

— Странные и безумные измышления.

— Позволь мне закончить… — заторопился Филемон.

Немного впереди Ганнис пытался убедить Макрина в целесообразности своих широких планов. В поездку евнух отправился только для того, чтобы иметь удобный случай переговорить с нужными и влиятельными людьми и прежде всего с Макрином. Теперь он вкрадчиво, елейным голоском, доказывал префекту претория:

— Ты сам изволил заметить, сколь важна эта торговая дорога. Караваны, проходящие через Петру, будут вынуждены сворачивать с пути, а не направляться в Пальмиру, если мы организуем в этом городе дешевый кредит для торгующих с Парфией. Не говоря уже о том, что таким образом для римлян облегчается наблюдение над путями, ведущими в Индию…

Макрин, похожий на палача или на тюремщика, слушал, глядя перед собою, очевидно занятый какими-то своими мыслями, не имевшими прямого отношения к меркантильным планам сирийского евнуха, может быть, взволнованный недавним разговором с императором. У него действительно лицо было безобразно и в левом ухе никак не могла зарасти дырочка, проколотая для серьги, какие в обычае носить в Мавритании. Префект претория выбился из низов, начав свою деятельность экономом у богача Плауциниана, но никто не мог отказать ему в ловкости и даже в уме.

Мы прошли уже около половины пути. Император поднял руку, что было знаком остановиться, и подъехал к краю дороги. Сойдя с коня, он удалился за холм, побуждаемый чревом.

Некоторые улыбнулись. Императорского коня взял под уздцы Юлий Марциал, центурион, приставленный Макрином к особе императора в качестве телохранителя. Гельвий Пертинакс, прикрыв рот рукою, шепнул Ретиану:

— Законам природы повинуются и цезари!

— Брюхо у всех одинаково, — с лагерной грубостью ответил префект.

Вергилиан отправился в Карры, чтобы своими собственными глазами посмотреть на сцену жертвоприношения. Поэт собирал все, что мог услышать из уст очевидцев, присутствовавших при постройке моста через Тигр и при взятии Арбелы, не оставив мысли написать книгу об Антонине, и надеялся, что сегодня будет иметь случай лично побеседовать с августом, хотя особенно мрачный вид Каракаллы отнюдь не поощрял такого желания. Пока он уже успел поговорить с Корнелином, от которого узнал много интересных подробностей и вкратце записал их на навощенных табличках. Но любопытные вещи рассказывал и Филемон. День был наполнен ценными впечатлениями.

Дион Кассий не знал, как отделаться от навязчивого ритора, и был рад, когда рядом с ним оказался Вергилиан, которого эта болтовня, к удивлению историка, интересовала. Трезвый ум Диона не постигал гностических туманов, его отличала склонность к точным данным. А этот болтун шептал и шептал, паря в заоблачных высотах:

— Элеаты учили, что мир есть призрак, сонное видение. Иные, наоборот, утверждали, что он — осязаемая реальность. Валентин же предполагает, что наш мир — своего рода условность. Для Валентина нет ни времени, ни пространства. И в этой условной жизни имеет значение только то, что входит в систему эонов. И весенний дождь, фонтаны, вся морская стихия вселенной — это только слезы Ахамот, плачущей и томящейся в разлуке с небесами, а природа, вот этот солнечный день, — Филемон сделал широкий жест, опять окинул взором все лежащее окрест, — вот хотя бы это миндальное дерево в цвету и все прекрасное на земле, стихи или красиво построенный дом, — это лишь сияние ее улыбки…

Дион Кассий, ничего не понимавший ни в стихах, ни в философии, воспользовался каким-то предлогом и отъехал прочь. Кажется, только Вергилиан и я внимали Филемону с уважением, и старый философ был доволен, что судьба послала ему таких терпеливых слушателей. В самом деле, по лицу Вергилиана было видно, что его весьма занимает рассказ ритора, а в моем представлении возникал мир, совсем не похожий на тот, в котором мы все живем. Я волновался. А что, если действительно, спрашивал я себя, все условно в мире и нет никакой разницы между Римом и этим маленьким сирийским селением? Но моя молодость отвергала то, в чем нельзя убедиться ощупыванием, или обонянием, или жадными человеческими глазами. Филемон уверял, что мир — лишь амфитеатр, построенный демиургом, чтобы душа имела возможность претерпеть на этом просцениуме вселенной положенные ей страдания. Я склонялся к мысли, что испытания делают человека лучше и мудрее, но отвергал всякую награду за них. Это было неприемлемо для разума и человеческой гордости. Я сказал об этом Вергилиану, и он с удивлением произнес:

— У тебя еще материнское молоко не обсохло на губах, а ты изрекаешь такие истины!

Но я много читал, переписывал трудные книги и понял, что среди наступившего в Риме раболепства честным людям стало трудно дышать. По крайней мере тем, кто еще не разменял свой разум на маленькие дела. Может быть, потому-то избранные души, как мотылек на светильник, и летели на свет философии, ища в ней утешения?

В ожидании, когда август снова появится из-за холма, сопровождающие его друзья разговаривали негромкими голосами. Кто рассказывал о вчерашней пирушке, кто передавал последнюю сплетню о Соэмиде, другие вели степенный разговор о караванных дорогах, о своих обширных имениях, об императорских субсидиях. По-прежнему в небе парили распластанные орлы. Когда центурион Юлий Марциал, очевидно услышав зов императора, бросил поводья стоявшему рядом ликтору и поспешил за холм, никто не нашел в этом ничего предосудительного. И вдруг присутствовавшим показалось, что за холмами раздался сдавленный человеческий крик.

— Что там происходит? — спросил Дион Кассий, прерывая Ганниса на полуслове движением руки.

Стоявший рядом Макрин пожал плечами:

— Что там может происходить?

Однако префект претория испытывал явное волнение, и оно отразилось на его смуглом и скуластом лице. Заметили это только немногие, в том числе Вергилиан, шепнувший мне о переживаниях префекта. Мясистый, низкий лоб Макрина стал еще морщинистее, и большой рот казался еще более жестоким.

Два трибуна претория, братья Аврелий Немезиан и Аврелий Аполлинарий, побежали за холм, чтобы узнать, в чем дело. Так мы все поняли. Но среди столпившихся на дороге уже пробежал ветерок испуганного шепота. Люди смотрели друг на друга вопрошающими глазами. Однако никто не посмел присоединиться к трибунам.

Один Филемон ничего не замечал, что происходит вокруг. Держа себя пятерней за подбородок, он смотрел прямо перед собой. План мира перемещался… Кружились хрустальные сферы небес… Звенела гностическая музыка… Пыльная придорожная смоковница преображалась и становилась райским древом. Мир, в котором страдала низринутая во мрак материи Ахамот, повис на краю пропасти. Филемон Самосатский ужасался, точно пытаясь постичь, какое место уготовано ему в этой драме.

Трибуны не возвращались, и у Макрина стали заметно дрожать губы. Он побледнел и вопросительно посмотрел на Ретиана. Префект угрюмо промолчал. Наконец начальник скифских телохранителей по имени Олаб не выдержал. Коверкая латинские слова, он обратился к Макрину. Теперь окружающим было не до смеха над его речью. Олаб кричал префекту претория:

— Там происходит нехорошо… Я… Надо посмотреть…

Он обернулся к своим всадникам и приказал:

— Первая турма!

Тридцать плеток щелкнули о крупы коней. Тридцать коней рванулись с места и взлетели на холм. Тридцать горячих коней, вороных, с розовыми мордами, в белых бабках на стройных ногах.

И вдруг скифы закричали, пораженные страшным зрелищем. Император лежал на песке, с лицом, обращенным к небесам. Одна нога в высоком золотом башмаке, согнутая в колене, была уперта в песок. В скрюченных пальцах правой руки он сжимал горсть песку, а левая лежала на сердце. Искаженный рот был в эфемерных пузырьках розоватой пены. Уже ничего не видящие глаза уставились в небо, где парили орлы. Императорский пурпур лежал во прахе. Над жалким трупом кружилась изумрудная муха.

2

Увидев своего императора, полубога, господина вселенной, лежащим во прахе, скифы обезумели. С холма было хорошо видно, как Марциал еще с окровавленным мечом в руке, спотыкаясь и оглядываясь, бежал по песчаным буграм к тамарисковой роще, надеясь найти там спасение. Трибуны стояли у трупа и ждали, что предпримут проклятые скифы. Кто не догадался бы, что минуту тому назад здесь совершилось цареубийство? Но возглавители мятежа обещали братьям не только защиту, а и награду. Однако скифам и в голову не пришло искать подлинных виновников преступления. Вид бегущего человека приводил их в Неистовство, как добыча охотничьих псов. Несколько всадников отделились от строя и помчались за беглецом, увязавшим в песках. Темная роща была совсем близко, манила к себе, обещала безопасность. Марциал еще раз оглянулся… Оскаленная лошадиная морда приближалась с неумолимой быстротой. Бежавший уже мог отчетливо видеть лицо скифа, нахмуренное и сосредоточенное, как у всякого воина, который намеревается поразить врага. Отставив несколько копье в сторону, чтобы не вывихнуть плечо при чудовищном ударе копья на всем скаку о человеческое тело, скиф вонзил его в спину беглеца немного ниже лопаток. Как бы огромная ладонь толкнула Марциала в небытие… Я стоял на холме, одним из первых прибежав туда благодаря своему молодому проворству, и наблюдал во всех подробностях эту ужасную сцену.

На месте убийства уже происходило невыразимое замешательство. Теперь все, от сенатора до последнего конюха, бросились за холм и столпились около трупа. Напрасно Макрин пытался установить приличествующий обстоятельствам порядок и удержать людей от необдуманных действий. Впрочем, то, что было предусмотрено, совершилось, и расстройство кишечника у императора лишь ускорило развязку. Однако как ни были готовы заговорщики во главе с Макрином и Ретианом к неизбежному концу, но и они растерялись — настолько событие казалось из ряда вон выходящим и чреватым последствиями. Весь вопрос теперь заключался в том, чтобы не только выйти сухими из воды, а использовать создавшееся положение в своих интересах. Но страсти кипели, и пока еще не могло быть и речи, чтобы кто-либо решился взять власть в свои руки.

Ни Макрин, ни Ретиан не пошевелили пальцем, когда скифы вцепились в Немезиана и Аполлинария и трясли их, обвиняя в убийстве императора. Префект претория, очевидно, решил, что выгоднее отдать убийц на растерзание разбушевавшимся воинам и тем отвлечь внимание от руководителей заговора.

Олаб бил трибунов наотмашь кулаком, и они не думали защищаться.

— Это вы умертвили августа! Проклятые псы!

Он не был далек от истины. Трибуны поспешили за холм, потому что по заранее разработанному плану должны были оказать поддержку Марциалу и прикончить императора, если бы центуриону почему-либо не удалось поразить его смертельно. Когда Немезиан и Аполлинарий прибежали на место событий, Каракалла уже хрипел, но Марциал был не в силах нанести мечом последний удар. Тогда трибуны набросили на голову императора пурпуровый палудамент и задушили его. Но теперь братья напрасно ждали помощи от Макрина или Ретиана, вовлекших их в опасное предприятие, и, видя, что Ретиан избегает умоляющих взглядов, которые они тщетно посылали ему, закричали, указывая на префекта:

— Вот кто велел нам убить августа!

В произошедшей затем свалке многие поплатились жизнью. Был изрублен скифами Ретиан, погибли оба трибуна и некоторые другие.

Когда Макрину удалось в конце концов успокоить скифов, они положили тело императора на носилки, сделанные из копий, и печальное шествие двинулось назад, в Эдессу. Мавританец, вероятно, спрашивал себя в тревоге, как примут ужасную весть легионы в эдесском лагере, а я имел полную возможность наблюдать смятение в умах, которое вызвали события.

О существовании заговора уже давно догадывались. Макретиан якобы перехватил в Риме письмо Макрина сенаторам. Префект претория умолял их о спасении республики от тирана. Об этом своевременно было сообщено в Эдессу императору. Но как раз в минуту прибытия почты из Рима Каракалла отправлялся на охоту. Он уже садился на коня и, не желая лишать себя излюбленного удовольствия, передал все письма Макрину, с тем чтобы префект претория доложил ему потом о их содержании. Уведомление Макретиана о заговоре попало в руки того, кто стоял во главе заговорщиков, и участь Каракаллы была решена. Видя, что опасное предприятие перестало быть тайной, Макрин решил ускорить события, и это по его наущению Юлий Марциал, возненавидевший императора за казнь ни в чем не повинного брата, поразил мечом августа, воспользовавшись удобным случаем на Каррийской дороге. Теперь Макрину оставалось приложить все усилия к тому, чтобы овладеть страстями легионов, всегда готовых к возмущению, и поскорее избрать нового августа, так как от этого зависело сохранение существующего порядка в римском мире. Конечно, префект претория надеялся, что избранным окажется он сам, и уже предпринял для этого соответствующие шаги.

Воспользовавшись неожиданно представившимся поводом, легионы взбунтовались. Этого следовало ожидать. Как обычно бывает в подобных случаях, воины расправились с ненавистными центурионами, разгромили склады и упились вином. Но и все народы вздохнули свободно в надежде на лучшие времена. Слишком был невыносим гнет этого человека, безумца и хитреца, соединившего в своем характере ничем не сдерживаемую жестокость, унаследованную от отца, и склонность к интригам, полученную от матери.

Разумные и порой отмеченные гениальностью планы мешались в голове августа с бредовыми мечтами, а минутные капризы сулили смерть тысячам людей. Горе было вознице, если его победе слишком бурно рукоплескала толпа во время ристаний, и мог считать себя обреченным легат легиона, если ему по-товарищески улыбались воины. А иногда человек погибал потому, что императору вдруг потребовалось состояние неудачника, приглянулась его красивая жена или вдруг в мозгу у августа возникло опасение, что этот римлянин может ему быть опасен в будущем, хотя тот ни в чем не проявлял честолюбия. Сколько раз в цирке, когда побеждала квадрига зеленых, его противников, август вызывал смятение, избивая ненавистных крикунов как государственных преступников! Сколько голов упало под мечом палача только потому, что императору нужны были деньги для подачек воинам парфянских легионов! Система соглядатайства опутала республику, как паутина. Уже люди задыхались, и весь мир шумно возликовал, когда из города в город, из селения в селение, до самых отдаленных африканских оазисов и медвежьих углов Германии, стала распространяться и передаваться из уст в уста весть о жалкой гибели Каракаллы. Однако для людей, которые правили Римом, обогащались и не отказывались ни от каких наслаждений, нужно было, чтобы кто-то взвалил на свои плечи тяготы власти и помог держать в повиновении чернь и рабов. Эту тяжесть семь лет нес Антонин и, как наемный актер, не очень удачно сыграл краткую роль в императорском пурпуре.

Многие сенаторы были на Востоке. Каракалла всюду возил самых влиятельных из них за собою, не решаясь оставить в Риме во время своего отсутствия в полном составе коллегию, еще сохранившую в римском народе тень влияния. Вечером того дня, когда произошло убийство императора, сенаторы, оказавшиеся в Эдессе, собрались в одной из городских базилик, чтобы обсудить положение вещей и решить вопрос о заместителе Антонина. По распоряжению Макрина, помещение оцепили воины II Парфянского легиона, на префекта которого, предавшего своего господина, так рассчитывал убитый император. Воинов щедро одарили и беспрестанно угощали вином, которое приносили в амфорах рабы префекта претория. Солдаты громкими голосами требовали для него пурпур, надеясь на новые милости, и сенаторы со страхом смотрели друг на друга, чувствуя себя в базилике как в мышеловке.

Единственным соперником для Макрина был старый Адвент, прославленный победами над варварами и любимый в легионных лагерях за свое простое, солдатское происхождение. Он некогда служил в рядах. Но старый воин ничего не предпринимал, чтобы захватить власть, и даже решительно отказывался от нее, когда его друзья и некоторые сенаторы тайно понуждали его к этому. Военачальник ссылался на свои преклонные годы, хотя главным образом его скромность объяснялась тем, что старик не обладал в достаточной степени воображением, чтобы представить себя во главе государства, полубогом, преемником столь славных мужей, как Траян или Марк Аврелий. Чтобы выяснить положение, сенату удалось отложить выборы на несколько дней. Впрочем, сам Макрин колебался до последней минуты, принять ли высшую власть, вспоминая об участи Каракаллы и ясно представляя себе все трудности управления. Он отлично знал о скудости денежных средств в государственной сокровищнице и предвидел впереди тяжелую войну с парфянами.

Случайно я еще раз оказался очевидцем больших событий, видел все, что произошло по дороге в Карры, и даже пошел посмотреть на труп Марциала, брошенный в песках на добычу шакалам. Я смотрел на бесчувственное нагое тело, потому что с Марциала уже успели снять тунику с узкой красной полосой и воинскую обувь с медными украшениями, и думал, что благодаря случаю этот безвестный центурион, такой же как и тысячи других, вошел в историю и, пожалуй, обессмертит свое имя в будущей книге Вергилиана, вместо того чтобы закончить дни в полном благополучии, оставив после себя многочисленное потомство и приличную его званию эпитафию на гробнице.

Мы пустились в обратный путь со скифами, несшими на плечах тело императора, прикрытое трагическим палудаментом.

Позади, уже не осмеливаясь сесть на коней и мулов, брели участники паломничества в Карры. Только скифы мрачно ехали на конях и переговаривались на своем странном языке, возбужденные происшедшим. Каждую минуту можно было ожидать от них каких-нибудь безумных поступков. Опасаясь худшего, некоторые из сопровождавших императора в его благочестивом путешествии исчезли как дым; среди них были евнух Ганнис и, как это ни странно, Филемон Самосатский. Зато Гельвий Пертинакс, зоил и насмешник, не щадивший даже богов, следовал за носилками и шептал Вергилиану:

— Погиб второй Геракл! Но увы, не в огне, не на поле брани и не в борьбе с Немейским львом, а в отхожем месте!

— Еще не известно, чем все это кончится, — тихо сказал Дион Кассий, поглядывая исподлобья на скифов.

Пертинакс оглянулся по сторонам.

— Кончится это тем, что выберут нового августа. Такого, знаете, полубога, вроде не очень твердого в орфографии Адвента, или хитрую лису Макрина, и все пойдет своим чередом. Кому субсидию, кому право трех детей, кому теплое местечко в официи продовольствия, где всегда можно погреть руки. И все будут довольны. Много ли нужно смертному?

— Дело не в теплых местечках, а в судьбах республики, — мрачно заметил услышавший последние слова Корнелин, которого всегда раздражали хорошо подвешенные языки.

Пертинакс многозначительно рассекал перстом воздух.

— Если выражаться высоким слогом. А в сущности, все сводится к тому, чтобы урвать жирный кусок мяса на этом пиру богов, который называется римским владычеством над миром. От Эфиопии до Скифии.

— Это, пожалуй, тоже из области высокого стиля, — сказал Вергилиан.

— Почему? — удивился Пертинакс.

— Потому, что ни для кого не тайна, что эфиопы и скифы уже не опасаются Рима и считаются с римской властью постольку, поскольку это им выгодно. Скоро никаких легионов не хватит для их укрощения.

— Так в этом же и есть назначение Рима, — вмешался врач Александр, которого только теперь заметил Вергилиан, хотя именно он удостоверил смерть императора, приложив ухо к его переставшему биться сердцу.

Пертинакс обнял Александра с хитрой улыбкой.

— В чем назначение Рима?

— Рим должен править миром для общего блага. Без Рима все придет в замешательство, пшеницу заглушат на полях плевелы, дороги сделаются непроходимыми от разбойников, варвары разрушат акведуки и академии.

— Может быть, это и так, — поморщился Пертинакс, довольный, что теперь возможно стало, не опасаясь преследований, высказывать самые сокровенные мысли, — но это значит, что варварам и всем, кто будет разрушать подобные сооружения, не нужны ни акведуки, ни дороги. По крайне» мере в настоящее время.

— Да, кажется, они живут счастливее нас и без акведуков, — поддержал Пертинакса Вергилиан и получил в ответ сочувственную улыбку.

Корнелин был другого мнения:

— Люди — как дети. Ими нужно руководить, иначе они разрушат самый дом, в котором живут.

— Ты рассуждаешь правильно, префект, — заметил, все так же тонко улыбаясь, Пертинакс, — но, вероятно, существуют же какие-то законы, которые управляют не только поступками людей, но и судьбой народов?

Корнелин, которому были не по вкусу эти философские рассуждения, тем не менее не желал расставаться со своей излюбленной темой:

— И все-таки Рим вечно должен существовать на благо человечества.

— Не надо думать только, что Рим — это Рим на Тибре. Он — не географическое понятие, а некая идея порядка, организация хаоса. С такой поправкой я принимаю твои слова.

Это произнес врач Александр, убежденный поклонник римской мудрости.

— А собственно говоря, в чем заключается благо, которое несет народам Рим? — спросил Вергилиан. — В том, чтобы было удобно торговать? Но разве мы не видим вокруг себя голодных и пресыщенных?

Корнелин нахмурился:

— Ты высказываешь предосудительные мысли. Можно подумать, что ты христианин.

Однако в мире сегодня веял воздух свободы. Вергилиан уже не мог удержаться и громил существующий порядок:

— Для чего все это? Чтобы еще один ростовщик построил дом из мрамора?

— Строят из мрамора не только ростовщики. Покойный император тоже возводил термы и портики, — возражал Корнелин.

— Предположим. Мы построим еще десять пышных портиков. Но это не изменит жизнь людей. Как все это надоело! Куда ни приедешь, всюду одно и то же. Портик, лупанар, лавка менялы… Опять портик, еще один лупанар. Но эта роскошь и пустая красота никому уже не доставляют удовольствия, а бедняков подачками отучили от труда. Так живут римляне. Цирк и плохая риторика в стихах, как говорит мой друг Скрибоний.

— А где он? — спросил Пертинакс.

— Он предпочел остаться в Антиохии. Там книги, вино, беседы с поэтами. Это, кажется, все, что нужно для Скрибония.

Впереди показались лавровые рощи в предместьях Эдессы. Люди бежали оттуда толпами навстречу печальной процессии, так как весть о смерти императора уже прилетела в город. Очевидно, эдесцы узнали об этом со слов центурионов, посланных к Адвенту. Они ускакали в облаке пыли, чтобы известить о произошедшем старого воина, который не мог принять участие в паломничестве из-за своих скрюченных подагрой ног.

Когда шествие входило в город, толпы любопытных запрудили улицы. Разговор о судьбах Рима прервался, потому что каждого звали его дела и заботы: Корнелин поспешил в лагерь, Дион Кассий — на заседание сената, Вергилиан и я — в ту горницу, где нам устроил прибежище Ганнис. Мне хотелось записать поскорее все виденное сегодня на табличках.

После гибели Цессия Лонга под стенами Арбелы префектом XV легиона стал Корнелин. Дион Кассий, поддержавший это назначение, так как близко познакомился с Корнелином во время совместного путешествия в Рим для возвещения народу о победе, намекал ему, что постарается добиться и легатства, хотя легатами могли быть по закону только лица сенатского сословия, к которому префект не принадлежал. Но событие на дороге в Карры разрушило все эти планы, и Корнелин был в мрачном настроении. Воспользовавшись тележкой императорской почты, мы с Вергилианом поспешили в Антиохию.

Во избежание народных волнений тело Каракаллы решили оставить в Эдессе. Нашли двух египтян, знакомых с бальзамированием трупов, и они сделали все, что полагается в подобных случаях. Лицо умершего слегка подкрасили и тело выставили в городской базилике. Но убийство императора произвело в Антиохии огромное впечатление. Торговцы спешно закрывали лавки и прятали товары. Люди кучками стояли на улицах и обсуждали событие. Даже в доме Маммеи, где обычно царила благоговейная тишина, происходила суета, как в разворошенном муравейнике. Филострат, чувствовавший ко мне расположение и иногда беседовавший с таким юнцом, как я, о серьезных вещах, сказал, показывая движением бороды в сторону пробежавшего Ганниса:

— Видел, друг, как они все всполошились? У них дрожат руки. Это потому, что никто не уверен в завтрашнем дне. Я давно говорил: «Не берите у бедняка последнее, иначе вы доведете народы до восстания». Так учил Аполлоний из Тианы. И что же получилось? Только и держалось все, пока была железная рука Антонина. А теперь? Кто нас защитит от черни? Сенат? Сомневаюсь, чтобы эти корыстолюбивые владельцы земельных угодий думали об общем благе. Оно — в равновесии всех частей государственного здания, в умеренности и в твердой власти.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28