Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Слоны Ганнибала - В дни Каракаллы

ModernLib.Net / Историческая проза / Ладинский Антонин Петрович / В дни Каракаллы - Чтение (стр. 20)
Автор: Ладинский Антонин Петрович
Жанр: Историческая проза
Серия: Слоны Ганнибала

 

 


Влекут христиан гностические туманы и непостижимые догматы о триединстве божества. Не раз я наблюдал, что простые люди относятся к этим вопросам довольно равнодушно, удовлетворяясь верой в воздаяние в будущей жизни за испытанные на земле страдания, но образованным римлянам, в частности многим из тех, что посещали либрарию Прокопия, все это казалось чрезвычайно важным, хотя мало кого в Риме они так волновали, как Ипполита. Он явился в этот вертеп приносителей кровавых жертв лишь потому, что ему хотелось приобрести книгу Филострата, интересовавшую его с полемической точки зрения. Впрочем, надо сказать, что за этой книгой явился и Каллист.

В тот день в либрарии, кроме самого Прокопия, «оглашенного», как называют христиане желающих принять крещение водой, но читавшего с одинаковым удовольствием «Деяния апостолов» и «Метаморфозы», за прилавком, заваленным книгами, сидели и другие христиане, и среди них Минуций Феликс. Были тут и почитатели олимпийцев. Вергилиан увидел Скрибония и дружески помахал ему рукой. Рядом с сатирическим поэтом стоял Геродиан. Это был скромный писец из официи общественных дорог, родом сириец, составлявший в часы досуга историю августов и поэтому всюду жадно ловивший рассказы очевидцев и всякие сплетни.

Вергилиан подошел к Скрибонию и заглянул в свиток, который тот читал. Список оказался все теми же излюбленными эпиграммами Марциала. К друзьям присоединился Минуций Феликс, христианин по своим убеждениям, однако не порвавший с эллинским просвещением и не гнушавшийся общества язычников.

Геродиан завел разговор о событиях на Востоке, и мой друг выразил сожаление, что не присутствовал при взятии Арбелы. По его мнению, такие события необходимо описывать в книге об Антонине. Поэт добавил:

— Хорошо, что наш юный сармат видел все это собственными глазами.

И тогда все стали расспрашивать меня о схватках под Арбелой и о возможности проникнуть в Индию, точно я был поседевшим в боях трибуном.

В либрарию явились еще двое наших знакомых — Цецилий Наталис и Октавий, крупные африканские торговцы, но тоже не чуждые просвещению. Оба недавно прибыли из Африки и с большой выгодой продали оливковое масло…

Я познакомился с Октавием и Наталисом при таких обстоятельствах. Как-то они предложили Вергилиану провести весь день на берегу моря, чтобы подышать свежим воздухом и поговорить о более интересных вещах, чем торговля. В прогулке, кроме африканцев, приняли участие Минуций Феликс, Вергилиан и я. Она закончилась ссорой, но, увидев приятелей вместе, мы поняли, что они помирились. Пожалуй, об этом тоже стоит рассказать.

В тот вечер мы долго бродили по побережью. Песчаный берег, над которым кружились белые чайки, уходил в голубоватую дымку до самого Анция. Торговая суета Остии осталась позади, слева тянулись последние виллы. Шаловливые дети бросали в море плоские камешки, стараясь сделать возможно большее число кругов на воде, и награждали рукоплесканиями удачника. Это были, вероятно, сыновья рыбаков, ушедших в море в утлых челнах на рыбную ловлю.

Проходя мимо святилища, перед которым стояла статуя Сераписа с кошницей плодов на голове, символизировавшей плодородие, Цецилий остановился и послал богу воздушный поцелуй. Октавий не выдержал и рассмеялся. Феликс тоже улыбнулся.

Мы шли с Вергилианом позади, и я присматривался к этим людям. Все трое были африканцами, смуглыми, огненноглазыми, с черными курчавыми волосами. Цецилий Наталис, богатый человек из Цирты Нумидийской, неоднократно занимал в родном городе высокие общественные должности, украсил его статуями, воздвиг императору триумфальную арку и однажды устроил такие игры в местном амфитеатре, что зрители помнили о них несколько лет. Этот удачливый торговец оливковым маслом приезжал иногда в Рим, добиваясь зачисления в сенатское сословие. Считая себя почитателем эллинских богов, он тем не менее водил дружбу с христианами, например с тем же Октавием, и названия воздвигнутых им статуй свидетельствовали о склонности этого человека к отвлеченному мышлению: одна из них изображала «Безопасность века», другая — «Снисходительность господина нашего», третья — «Добродетель».

Цецилий с укором посмотрел на Октавия.

— Конечно, ты принадлежишь к секте христиан, но считаю, что все-таки не должен относиться с презрением к иным богам. Разве мы с тобой не друзья? Я всегда уважал твои убеждения, почему же ты не хочешь уважать мои?

По всему было видно, что Цецилий раздосадован смехом друга.

Наступило тягостное молчание. Казалось, приятная прогулка испорчена. Цецилий, покручивая завитки черной бороды, угрюмо смотрел на море, которое в этот час было прекрасно и делалось совсем зеленым.

Минуций Феликс попробовал переменить тему разговора:

— Смотрите, какие приятные, гладкие камни! Мы можем отдохнуть на них, наслаждаясь природой.

Каждый выбрал для себя удобное место. У наших ног едва-едва шуршало море, выбрасывая порой на песок колючих моллюсков. Слева лиловел в голубоватой мгле далекий мыс. Вокруг стояла блаженная тишина. Но Цецилий не был намерен прекращать начатый разговор и кидал на друга раздраженные взгляды.

— Вот случай поговорить с тобой, Октавий.

— О богах?

— Вернее, о вселенной.

— Я готов выслушать тебя, друг. Но стоит ли спорить в такую прекрасную погоду?

— Нет, я хочу высказать тебе некоторые свои мысли и заранее благодарю тебя за желание выслушать их. Так вот… Ты, конечно, не будешь оспаривать, что все предметы в мире — лишь собрание атомов? Не так ли?

Цецилий говорил, стараясь выбирать наиболее выразительные и изысканные выражения, украшая свою речь метафорами. Ведь рядом с ним сидели Минуций Феликс и знаменитый поэт. Кроме того, это была превосходная практика для будущих выступлений в сенате.

— К чему же населять мир призраками и предрассудками? Все на земле — осадки, гроза, облака, даже чума — происходит без участия в этих событиях божественного начала. Вот почему дождь одинаково выпадает и на хижину бедняка и на крышу богача, на почитающих богов и на безбожников. Миром правит слепой случай. В мире нет нравственных установок.

Октавий рвался в бой:

— Ты говоришь неправду.

Но Минуций Феликс удержал его за руку:

— Пусть Цецилий продолжает. Ты ответишь ему в свое время.

Поощренный вниманием, торговец оливковым маслом повысил голос. Вкусивший в Цирте от тонкостей риторики, он знал, когда нужно запахнуться в тогу или сжать пальцы наподобие орлиных когтей. Его голос звенел:

— Но если в мире нет морали и справедливости, то нет и божества. Вернее, вполне достаточно таких прекрасных, хотя и равнодушных, богов, как наши олимпийцы. А что мы видим? Каждый башмачник бормочет подозрительные вещи, грозит миру небесным пожаром и вдобавок устраивает чудовищные оргии.

Тут Октавий не выдержал, вскочил с камня и решительно подошел к Цецилию, бледный от гнева.

— Какие оргии, Цецилий?

— Разве это не так? На христианских агапах привязанной к светильнику собаке бросают кусок мяса, и когда в помещении воцаряется мрак, все совершают содомский грех…

— Как тебе не стыдно, Цецилий! Повторять подобные бредни… Ведь ты же знаешь меня… Подумай! Неужели я способен на подобное? Я, отец семейства, нежно любящий свою Фортунату…

— Во всяком случае, вы грозите нам небесным пожаром, — не унимался Цецилий. — Но разве можно разрушить гармонию элементов?

— Цецилий…

В увлечении оратор не слышал Октавия:

— Что обещает ваш бог? Вечные муки. Но за какие же преступления, позволь тебя спросить? За то, что мы имели несчастье родиться на этой несовершенной земле? Значит, твой бог наказывает не волю, а случайное совпадение обстоятельств.

Октавий не желал уступать:

— Не совпадение обстоятельств, а неумение людей обратить свои взоры к небесному!

— Да, вы смотрите на небо, вы в плену химер, а человеку надлежит смотреть под ноги, на землю, которая питает пчелу и цветок…

Качая сокрушенно головой, Октавий повторял:

— Какой глупец! Какой глупец!

Он не обучался в академиях и не мог найти в споре убедительных доказательств. Но глаза Минуция Феликса метали молнии. Он уже не мог долее терпеть и вдруг разразился потоком слов:

— Нет, ты не заставляй людей смотреть под ноги! Только животные согбены к земле в поисках пищи, а человек должен обращаться к небесам. Лишь там он может найти ответ на все свои сомнения. И неужели ты думаешь, что удивительный механизм вселенной создан слепым соединением атомов? Ты ошибаешься, Цецилий! Его создала божественная мудрость. Посмотри, как удивительно устроен самый скромный цветок! Как все целесообразно в мире! Севы и жатвы, смена времен года… Бог заботится обо всем, согревает Британию туманом, заменяет разлитием Нила недостаток дождей в Египте. Поэтому не гневай его! Как горшечник разбивает неудавшийся сосуд, так и он может в гневе испепелить мир небесным огнем…

Цецилий растерянно смотрел на Минуция Феликса, не ожидая встретить подобный отпор. Октавий ликовал. Он был в восторге от красноречия Минуция.

— Поистине, ты говорил, как Тертулиан!

Видно было, что для него эти высказывания являлись чем-то очень ценным, точно он вложил в свою веру весь пыл африканской души. Откуда это у торговца оливками? — опять спрашивал я себя.

Но Цецилий уже оправился от неожиданного нападения. Он поднял руки к небесам, полный возмущения.

— Подумать только, что эти подрыватели основ действительно могут разрушить гармонию мира! Эти нищие!

— Нищие? Чем мы беднее, тем лучше, — улыбался Феликс.

— Хороши бедняки! — шепнул мне Вергилиан, очевидно вспомнив о недавней торговой сделке с оливковым маслом.

Точно подслушав наш разговор, Феликс добавил:

— Я подразумеваю духовную нищету. А что касается гибели мира, то и золото испытывают огнем. Почему же бог не может проверить ценность наших душ страданием?

Спор продолжался. Никогда еще мне не приходилось присутствовать при такой странной беседе. Но Вергилиан оставил споривших и грустно смотрел на море, быстро менявшее свою окраску, так как солнце уже склонялось к горизонту.

Я подошел к другу:

— Что ты скажешь по поводу этого спора, Вергилиан?

По своей привычке он пожал плечами.

— На чьей ты стороне?

— Не знаю, сармат…

Я подумал, что в самом деле ничего нельзя доказать подобными доводами. Разве красота и устройство цветка доказывают милосердие божества, если рядом змея поглощает птенца, который, может быть, мог бы родить соловьиную песню, вдохновляющую поэта и любовника?

Вергилиан закрыл лицо руками.

— Что с тобой? — спросил я друга.

— И все-таки я предвижу, что это верование, дающее человеку утешение, когда у него не осталось никакой надежды на земное счастье, наполнит туманом весь мир.

Глядя теперь на явившихся в либрарию Цецилия и Октавия, я вспомнил остийскую прогулку и этот невразумительный спор…

…Как всегда, Цецилий излучал благожелательность.

— Здравствуйте, дорогие друзья! Что сегодня появилось из новых книг, Прокопий? Хочу приобрести «Жизнеописание Аполлония». Есть у тебя список? Об этой книге столько разговоров в Риме… Ах, и ты здесь, дорогой Вергилиан! И с ним наш молодой друг! Кстати, мне нужно сказать вам несколько слов.

Взяв поэта и меня за руки, он потащил нас в дальний угол и зашептал:

— Приходите сегодня ко мне непременно! Делия обещала танцевать во время ужина, — он поцеловал кончики пальцев.

Но Вергилиан недоумевал:

— Делия?

— Ты житель Рима и не знаешь Делии?

— Откровенно говоря, не знаю. Неужели…

— Замечательная танцовщица! Приходите непременно! Вообще — столько интересного в Риме! Филострат, Делия…

— Сармат! Неужели это та самая танцовщица…

— На Пальмирской дороге?

Вергилиан мечтательно улыбался, глядя куда-то вдаль. Может быть, перед ним снова трусил ушастый ослик. Женщина ехала в Антиохию, свесив ноги на теплый бок животного, закрыв лицо покрывалом от палящего солнца…

2

Дом, где останавливался Цецилий Наталис во время своих приездов в Рим, находился недалеко от мраморного дворца сенатора Кальпурния.

Над городом уже поднялась луна, когда мы с Вергилианом отправились на пирушку, и можно было идти по улицам, не очень опасаясь ночного нападения, но мы все-таки захватили с собой Теофраста, и на всякий случай он спрятал под хламидой меч. Пятый день я переписывал сам для себя «Историю» Тацита, чтобы увезти свиток в Томы, а Вергилиану в тот вечер пришлось разделить трапезу сенатора. Почти все приглашенные Кальпурния были старцы, которые больше всего говорили за столом о своих недомоганиях и семейных неприятностях.

Дорогой Вергилиан издевался над римскими магистратами:

— Слушая их, можно подумать, что провинциями, официями и муниципиями сплошь руководят люди, страдающие несварением желудка или вздутием печени. Все это геморроики и скрюченные подагрой. Не потому ли так плохо идут наши государственные дела? Почему, принимая на службу воина, допытываются, нет ли у него злокачественных болячек или предрасположения к поносам, а вверяя человеку область или легион, не спрашивают, в каком состоянии у него кишечник, от работы которого ведь зависят ясность мысли и твердость суждения?

Так мы разговаривали о различных предметах, не без страха поглядывая по сторонам, ибо в последние годы в Риме в ночное время часто нападали на прохожих латроны, избивали их и бросали на пустынном месте, отняв одежду и кошельки, пока несчастных не подбирали городские стражи, не очень-то спешившие на крики ограбляемых. Иногда до нашего слуха доносились вопли рабов, запертых на ночь в эргастулах, и я никак не мог привыкнуть к этим звукам, напоминающим порой звериный рев. Но даже раб Теофраст считал, что все это в порядке вещей, и равнодушно проходил мимо.

Город освещала полная луна. В ее мертвенном свете Рим казался таким, каким его представляют себе варвары и провинциалы, обитатели какого-нибудь Херсонеса Таврического или жители дакийских деревушек, — городом мраморных зданий и колонн, без свалочных мест и нечистот. Мы спустились с Квиринала и пошли по Новой дороге — так было безопаснее. Черные тени особенно подчеркивали белизну каменных строений. Мимо прогремели неуклюжие повозки,

— мулы везли в них навоз из Палатинских казарм, и кисловатый запах напомнил мне о сельской жизни. Скоро грохот колес затих вдали, и мы очутились перед домом Наталиса. Вергилиан сказал:

— Сегодня ты останешься доволен. Мы услышим занимательные разговоры.

У ворот сидел на каменной скамье прикованный к воротам цепью страж и крепко спал, опустив голову, сжимая в руках толстую палку. Не тревожа его, мы проследовали по дорожке к дому, и белые камешки хрустели под сандалиями, как на остийском берегу. Из дома доносились громкие голоса и женский смех. Потом послышались рукоплескания.

Любопытно, что там происходит? — подумал я, так как во мне в последнее время уже просыпалась неутоленная жажда жизни.

Теофраст уныло поплелся в помещение для служителей, где рабам полагается ждать своего господина и где ему тоже мог перепасть кусок мяса с пиршественного стола, а мы вошли в дом и невольно остановились в дверях зала, где происходил пир. Все оказалось совсем не тем, что мы ожидали увидеть.

Соблюдая римский обычай, за серпообразным столом возлежали в богатых одеждах приглашенные, было тут много нарумяненных женщин. Некоторых из них я видел под портиками. Я также легко узнал, по его скулам и узким глазам, циркового возницу Акретона. Черные кудри возницы, напоминавшие завитки гиацинта, были перевязаны красной лентой. К нашему удивлению, тут же находился Филострат, о книге которого в те дни много говорили в Риме. И с ним Скрибоний! Некоторые приглашенные пришли сюда с женами, и жадные взоры оценивали чужое достояние, а сонные глаза мужей вполне предоставляли это зрелище другим. Но женщины, все как на подбор красивые, многие с крашенными под германок волосами, не испытывали никакого смущения от мужских взоров. По оживленному смеху можно было понять, что пир в разгаре. Особое внимание обращала на себя завитая, как золотой барашек, красавица по имени Лавиния Мента, супруга сенатора Квинтилия Кателлы, с которым Вергилиан только что беседовал у дядюшки о постройке новой стратегической дороги в Галлии. На обычный вопрос о здоровье супруги почтенный сенатор ответил, что, благодарение Эскулапу, она здорова, но принуждена провести ночь у изголовья страдающей коликами тетки, чтобы ставить ей припарки. Лавиния стояла на столе и, бесстыдно изгибаясь, смотрела на свои черные башмачки, но она поднимала пальчиками тунику значительно выше, чем это требовалось для обозрения обуви.

Вергилиан потирал руки:

— Хороши припарки! Кажется, мы попали с тобой в довольно веселое общество.

У меня забилось сердце.

Но возлежавшие уже увидели нас, и Наталис в досаде кричал поэту:

— Что же ты запоздал? Никогда не прощу тебе этого! Рабы! Приготовьте почетное место для нашего дорогого стихотворца!

При появлении Вергилиана Лавиния спрыгнула со стола на ложе, опрокинув серебряную чашу, которая со звоном покатилась по мраморному полу, изливая янтарное вино. Над красавицей тотчас же склонился Акретон, любимец толпы и знатных римлянок, разрушитель семейных очагов, полубог, имя которого, как имена консулов, знал в Риме каждый мальчишка.

Вергилиан направился к ложу, где рабы уже усердно взбивали подушки и ставили на стол чаши, а другие предлагали широкие ломти пшеничного хлеба, чтобы поэт мог положить на них кусок мяса.

— Что тут происходит, друзья?

— Состязание, — объяснил Наталис.

— Какое состязание?

— У кого самая красивая обувь. Да займи же, наконец, предназначенное тебе место! И с ним сармат! Будь и ты дорогим гостем!

Подражая Вергилиану, иногда меня называли так в Риме. Это считалось очень остроумным.

Вергилиан с привычным изяществом возлег на ложе и оперся на локоть. Но еще раз окинул взглядом собрание, кого-то разыскивая взором. Вероятно, все это мало отличалось от множества других пирушек, на которых ему пришлось присутствовать: все так же невоздержанно пил вино со специями Скрибоний; все так же был упоен своими успехами Акретон, не такой уж красавец, но овеянный славой цирковых побед; все так же разглагольствовал об отвлеченных материях Наталис. А я в присутствии этих распущенных женщин почувствовал смущение, впервые в жизни очутившись в подобной обстановке. Когда раб налил нам вина и принес на блюде каких-то жареных птиц, Вергилиан приступил к еде, и, судя по выражению его лица, мясо пернатых отличалось особым вкусом. Я же одним духом осушил чашу, желая показать окружающим, что далеко не новичок в этом деле.

Наталис захлопал в ладоши, чтобы установить тишину.

— Теперь ты, Делия!

Вергилиан крикнул хозяину, не сводя глаз со смугловатой женщины в желтом одеянии:

— У кого же самая красивая обувь?

Наталис ответил со смехом:

— Мы этого еще не знаем. Прелестные башмачки у Лавинии — черные, с ремешками, украшенными розовыми камеями. Прелестная обувь у Проперции. Можно подумать, что она босая, как пастушка. Прекрасно сжимает высокая обувь упругие икры у Паулины…

— Такую обувь долго расшнуровывать, — рассмеялся Акретон.

— Какой нетерпеливый! — почему-то со вздохом произнес Скрибоний.

Вергилиан посмотрел на Проперцию, рыжекудрую красавицу, и вслед за ним я тоже увидел ее вырезные золоченые сандалии, которые каким-то чудом держались на ногах.

— Теперь твоя очередь, Делия, — настаивал хозяин, очевидно находивший эту выдумку с состязанием в обуви полной остроумия. Так забавляются римляне, от безделья не знающие, чем занять свое время.

Но Делия медлила. Все взоры обратились на нее. У этой женщины лицо было в некоторых местах отмечено родинками. Ресницы ее были неправдоподобно длинными, и за ними сияли темные, а при ближайшем рассмотрении зеленоватые глаза. Тонкие брови высоко взлетели, и я заметил, что белки ее глаз были голубоватыми.

Наталис, взволнованный от выпитого вина и присутствия красивых женщин, горестно взирал на танцовщицу.

— Почему же ты медлишь, Делия?

К нам подошел на не очень-то твердых ногах Скрибоний.

— Вергилиан, это и есть Делия! Помнишь, у меня в гостинице жили мимы? Она тоже была с ними. А теперь это прославленная танцовщица. Выступает в «Поясе Венеры». Неужели ты не слышал? Где ты витаешь, поэт? Непременно сходи посмотреть. Необыкновенное зрелище! Какая красота! Знаешь, кто, оказывается, приобрел для Делии дом, подарил ей рабов и множество вещей?

— Кто?

— Аквилин, владелец мастерской погребальных урн.

— Где он? Покажи мне его!

В словах Вергилиана мне почудилась ревность.

— Его здесь нет. Старикашку одолели недуги. Он утешается за чтением Сенеки.

— Откуда ты все это знаешь?

— Известно, что любимый автор гробокопателей — Сенека. А знаю старика я потому, что неоднократно сочинял эпитафии для его заказчиков.

Лавиния кривила пухлые губки:

— Почему же Делия не желает показать нам свои истоптанные башмаки?

Она была взбешена нежеланием танцовщицы принимать участие в этом глупом состязании.

— Какая недотрога!

Акретон, бледный и скуластый, смотрел на супругу сенатора узкими щелками своих азиатских глаз с нескрываемой страстью.

— Успокойся, мой барашек! Разве может сравниться с тобой какая-то Делия? Худая, как галчонок!

— Делия капризничает, — укорял танцовщицу Наталис.

Опьяневший Скрибоний стал посылать Делии воздушные поцелуи обеими руками.

— Пусть Делия лучше спляшет нам!

Делия не обращала никакого внимания на призывы. Она устала от славы.

— О Диониссия! Божественная! — не мог успокоиться сатирический поэт.

О танцах Делии говорили в Риме как о чем-то необычайном, и мне очень хотелось посмотреть, в чем же заключается ее искусство.

Когда Делия встала с ложа, я видел, что она внимательно посмотрела на Вергилиана. Я заметил также, что глаза их встретились и в этой мгновенной встрече произошло то, что бывает, когда два человека, женщина и мужчина, до сих пор даже не знавшие о существовании друг друга, неожиданно почувствуют, что их души испытывают влечение, и тогда родится чувство более сильное, чем цепи. Я уже читал об этом у Платона.

Не отрывая глаз от танцовщицы, Вергилиан схватил меня за руку.

— А помнишь, сармат, Пальмиру? Мы встретили там бродячих комедиантов… Теперь я узнаю эти глаза.

На мгновение передо мной возникла залитая солнцем дорога, женщина на ослике под синим покрывалом.

— Откуда она явилась? — спросил Вергилиан Наталиса, показывая движением головы на удалявшуюся Делию.

— Из Антиохии. Муж ее умер там от горячки. Она погибала в римских тавернах, пока ее не увидел случайно этот гробовщик. Теперь у нее свой дом, музыканты… Ах, почему у меня такой бесформенный нос и в наружности нет ничего примечательного, а у таких, как Делия, изумительная красота? К чему она ей? Мучить нас желаниями?

Делия покинула зал, чтобы приготовиться к танцу, и все обернулись, когда она уходила, чтобы посмотреть на ее знаменитую походку. Я слышал, будто бы она раздевалась и одевалась на просцениуме. Впрочем, это была обычная вещь в римских театрах. Да и сейчас ее туника была из прозрачнейшего шелка цвета шафрана. Лавиния хмурилась.

Спустя некоторое время появились арфистки. Это были две египтянки с длинными глазами, какие я видел у женщин на храмовых изображениях в Египте. Они поставили на пол высокие черные, с обильной позолотой арфы, опустились около них на колени и стали лениво перебирать струны, загадочно и стыдливо улыбаясь. К ним присоединились старик с флейтой в руке и полунагой нумидийский мальчик с тамбурином.

Наконец на пороге пиршественного зала вновь показалась Делия с той улыбкой на устах, какой плясуньи обычно подготовляют успех у зрителей. Тогда, обменявшись молниеносным взглядом, египтянки рванули струны. Точно вода звонко заструилась по камням… Я заметил, что ногти у арфисток были выкрашены в пурпуровый цвет.

Музыка мне показалась странной. Иногда в этих струнах была сладость созвучаний двух или трех нот, порой флейта резала слух гнусавой мелодией. Мальчик, все одеяние которого составляла красная повязка на бедрах, курчавый и толстогубый, с равнодушным видом бил в тамбурин…

Уловив в мелодии какой-то одной ей знакомый звук, Делия выплыла на середину залы на пальцах босых ног, держа одну руку согнутой над головой, а другую как бы влача за собою в своем быстром движении по черно-белым плитам мраморного пола. Потом повернулась к нам спиной и так плыла, не опасаясь препятствий…

Высокая нота длилась невыносимо долго. Вергилиан прислушался к музыке, скосив глаза.

— Ты слышишь, сармат? Это оса.

В самом деле, Делия кружилась, как бы отгоняя грациозными движениями рук летающее над ней насекомое.

— Ты слышишь, сармат? Я неоднократно видел этот танец в Александрии. Но никто не исполнял его лучше. Глядя на это зрелище, я вспоминаю каналы, по которым скользили барки с косыми парусами, таверну над черной водой, лотосы и звуки арфы… Да, это Египет! Понимаешь? Девушка живет на берегу Нила. В ее саду цветет персиковое дерево, и над ним летает злая оса…

Делия кружилась так, что казалось, вместе с нею закружились черно-белые плиты. Оса летала над ее головою, и танцовщица отбивалась от нее нагими руками то с детским испугом на лице, то со страстным желанием поймать насекомое. И одно за другим слетали и падали с нее медленными облачками прозрачные покрывала: голубое, зеленоватое, розовое, желтое…

Цецилий, время от времени прикасаясь губами к серебряной чаше, не спускал глаз с танцовщицы. Раздался гром рукоплесканий…

Когда Делия ушла и потом снова вернулась со все еще высоко поднимающейся грудью и возлегла на ложе, небрежно протянув руку с пустой чашей рабу, сам хозяин поспешил к ней, чтобы наполнить сосуд вином.

— Божественная…

Похвалы не умолкали.

Вергилиан был в дурном настроении. Может быть, он устал от всех перемен в своей жизни? Мне тоже стало почему-то грустно. Я только что видел перед собой необыкновенную красоту. Но она не возвысила мою душу, а будила какие-то желания. Я теперь другими глазами смотрел на мир.

Вергилиан устало подпирал рукой голову и грустно улыбался Делии.

— Одно и то же! Пирушки. Споры в либрарии… А что потом? Так и будет продолжаться эта жизнь?

— Она полна переживаний, — сказал я.

— Но они уже перестают быть приятными, потому что потеряли остроту. Или это кровь остывает в моих жилах, сармат, и сердце уже не с такой пылкостью стремится к любви?

Мне же казалось, под влиянием выпитого вина, что мое сердце огромно и может вместить в себя нежность ко всем красавицам земли.

— Как она танцует, Вергилиан! Как она танцует! — взывал к поэту Наталис, целуя кончики своих пальцев.

Однако видно было, что ему, как и Акретону, нравилась не эта тонкая и смугловатая танцовщица, а полнотелая Лавиния с головой в золотых завитках. Плечи сенаторской супруги не давали ему покоя. Там, в Африке, осталась скучная, худощавая Фелициана, как звали его добродетельную супругу, а вместе с нею семейная жизнь и метафизика мраморных статуй. В Риме ему хотелось чего-то другого. Но сколько опасностей в таком времяпрепровождении! И еще этот Акретон… Нет, подобные приключения не для порядочных людей…

Наталис вздохнул и сказал, обращаясь к гостям:

— Друзья, ешьте и пейте!

Пирог был жирен и благоухал начинкой из гусиной печенки. Жир у вкушавших стекал по пальцам. Приятно было запивать такую пищу терпковатым вином.

Трибоний и Приск, оба адвокаты и, как видно, любители покушать за чужим столом, тихо вели приятельский разговор.

— А вот мы недавно ели, Приск, в одной таверне рыбную похлебку. Самая обыкновенная похлебка. Такую едят погонщики ослов. Рыба, порей, перец и еще какие-то ароматические травы. И больше ничего. Но это было объедение!

Приск блаженно закрыл глаза.

— Да… Похлебка из рыбы, да если рыба соленая и немножко с душком, да побольше перцу положить, да кусок простой деревенской лепешки… Это действительно божественное блюдо. Вообще рыба — тонкая вещь…

— Что ты сказал? — обратился к нему промолчавший весь вечер Филострат, обидевшийся на хозяина и на всех прочих за то, что никто ни слова не сказал о его книге.

— Я говорю, что рыба — тонкая еда.

— А… — протянул Филострат. — Рыба — знак христиан. Хотя в своей книге я и не касаюсь этого вопроса, но должен сказать, что необходимо, наконец, противопоставить жалким христианским писаниям, состряпанным никому не известными мытарями или рыбаками, эллинскую мудрость. В своей книге об Аполлонии Тианском…

Приятели смотрели на него с явным неудовольствием. Он мешал им поговорить о вкусных яствах, и Приск сказал:

— Вполне с тобой согласен, дорогой Филострат. Но о чем я говорил?

— О рыбе, — подсказал Трибоний.

— Совершенно верно, о рыбе. Это блюдо, мой друг, требует особого внимания. Хороша рыба, когда она поймана не в тине, а на песке. А еще лучше — на белых камешках. Вот почему мы так ценим форель горных речушек, что живет в прозрачной водичке. И почему-то особенно рыба хороша в реках, устье которых обращено на север. Странно, но это сама святая истина. Неплоха и рыба, пойманная под тибрскими мостами…

Филострат вздохнул и взял с блюда кусок пирога, третий по счету. Он и сам отличался чревоугодием.

Вергилиан уже только пил вино. Оно было отличное, и ноги у пьющих наливались приятной тяжестью. Подперев рукой голову, не слушая Скрибония, который что-то нашептывал ей, Делия смотрела в тот угол, где возлежал Вергилиан, и улыбалась в ответ на его вопросительные улыбки.

Ее маленький, как бы запекшийся, рот говорил о жадности к ощущениям. Такие натуры не отказываются ни от чего, даже от страданий. Какой-то внутренний огонь горел в этом теле, просвечивал наружу, и маленькие руки и ноги были полны грации. Но особенно были прекрасны ее глаза. В их сиянии хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать ни разговора о подливках, ни смеха продажных женщин, ни глупого хохота Акретона.

Делия смотрела на поэта еще некоторое время, потом отвернулась.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28