Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сладкий папочка

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Клейпас Лиза / Сладкий папочка - Чтение (стр. 9)
Автор: Клейпас Лиза
Жанр: Современные любовные романы

 

 


Выкарабкаться из нее чаще всего уже не удавалось. Мы жили в Техасе, где не существовало какой бы то ни было социальной защиты, которая позволила бы нам как-то сводить концы с концами. Единственная страховка – это родня. Но я была слишком горда, чтобы разыскивать каких-то неизвестных родственников, совершенно чужих мне людей, и обращаться к ним за подаянием. Я поняла, что хоронить маму нужно на те скудные средства, которые у меня были, и от этой мысли в горле у меня защипало, а глаза обожгло слезами.

Я сказала мистеру Фергусону, что мама не ходила в церковь, а стало быть, похороны нужны нерелигиозные.

– Нерелигиозных похорон быть не может, – возразила мисс Марва и от шока, вызванного моими словами, внезапно перестала плакать. – В Уэлкоме такого не бывает.

– Тебя это удивит, Марва, – сказал мистер Фергусон, – но у нас в городе есть атеисты. Просто они не трезвонят об этом на всех перекрестках. Иначе их дома станут осаждать протестанты-фундаменталисты с горшками бегоний и кексами.

– Неужто ты стал безбожником, Артур? – удивилась мисс Марва, на что мистер Фергусон улыбнулся:

– Нет, мэм. Но я пришел к заключению, что некоторым лучше остаться неспасенными.

Обговорив все важные моменты маминых атеистических похорон, мы перешли в демонстрационный зал, где в несколько рядов стояли гробы общим числом штук тридцать. Мне и в голову не приходило, что выбор окажется так велик. Можно было выбирать не только материал для изготовления гроба, но даже обивку – бархат или шелк почти любого цвета. Узнав, что на выбор предлагаются даже разные по жесткости матрасы для постели гроба, я вконец лишилась присутствия духа. Как будто для покойника это имеет какое-то значение.

Более элегантные гробы, например дубовый, во французском провинциальном стиле, ручной отделки, или стальной под бронзу с расшитым подголовником, стоили по четыре-пять тысяч долларов. Гроб в дальнем углу зала оказался самым ярким. Это было что-то невообразимое – расписанный вручную пейзажами в духе Моне с водоемами, мостиком и цветами, в желтых, синих, зеленых и розовых тонах. Внутри лежала стеганая постель из голубого шелка с подушкой и покрывалом в тон.

– Красота, правда? – спросил мистер Фергусон, робко улыбаясь. – Один из наших поставщиков в этом году начал продвигать художественные гробы. Боюсь, только, на вкус жителей нашего маленького городка они уж чересчур затейливы.

Я захотела такой маме. Пусть он на вид чертовски вульгарный и претенциозный, пусть под землей на глубине в шесть футов его никто не увидит, мне не было до этого дела. Если спать вечным сном, то на шелковых подушках в уединенном саду, скрытом под землей.

– Сколько он стоит? – спросила я.

Мистер Фергусон надолго задумался, а когда ответил, голос его прозвучал очень тихо:

– Шесть тысяч пятьсот, мисс Джонс.

Я могла позволить себе потратить, наверное, только десятую долю этой суммы.

У бедных людей выбор в жизни невелик, и обычно об этом редко задумываешься. Просто стремишься получить лучшее из того, что возможно, а если придется, то обходишься без этого и надеешься, что, Бог даст, ты не будешь стерт с лица земли какой-то неподвластной человеку силой. Но случаются моменты, когда становится больно от бессилия, когда чего-то хочешь всем своим существом и знаешь, что никогда не сможешь этого получить. Вот и я, выбирая гроб маме, чувствовала то же. И восприняла это как предзнаменование грядущего. Дом, брекеты и одежда для Каррингтон, образование – все, что поможет нам ползти по глубокой траншее между белой голытьбой и средним классом, требовало денег больше, чем я в состоянии была заработать. Не знаю, почему я никогда раньше, при жизни мамы, не понимала серьезности своего положения. Почему я жила так беспечно и легкомысленно? К горлу подкатила дурнота.

На негнущихся ногах я последовала за мистером Фергусоном туда, где стояли гробы эконом-класса, и выбрала лакированный экземпляр из соснового дерева с обивкой из белой тафты за шестьсот долларов. Потом мы вернулись к ряду памятников и надгробных камней, и я присмотрела на мамину могилу бронзовую прямоугольную табличку. Я поклялась себе, что когда-нибудь я заменю ее большим мраморным памятником.

Как только по городу распространилась новость о нашем горе, во всех домах заработали плиты. Даже незнакомые нам люди и те, с которыми мы поддерживали лишь шапочное знакомство, приносили к нам в фургон какую-нибудь запеканку, пирог или кекс. Все свободные места – кухонные стойки, столы, холодильник и плита – были завалены свертками из фольги. Похороны в Техасе – время извлекать на свет лучшие рецепты. Многие привязывали их к целлофану или фольге, в которые были завернуты их подношения, чего в других случаях не делают, но я догадывалась, что все как один решили оказать мне всю возможную помощь. Ни один из рецептов не содержал более четырех-пяти ингредиентов, все продукты при этом были простые, вроде тех, что часто используются в качестве ингредиентов в домашней выпечке для благотворительных распродаж или для приготовления блюд для потлаков. Кукурузный пирог тамале, кекс, жаркое «Ранчо Кинга», салат-желе.

Я очень жалела, что нам досталось столько продуктов в то время, когда я была не в состоянии есть. Я собрала карточки с рецептами, спрятала их в крафтовый пакет на будущее, а большую часть еды отнесла Кейтсам. Впервые я радовалась сдержанности мисс Джуди. Я знала: как бы она ни сочувствовала, она никогда не даст волю своим эмоциям.

Видеть семью Харди без него, когда я так в нем нуждалась, было тяжело. Хотелось, чтобы Харди приехал и спас меня, чтобы он позаботился обо мне. Хотелось, чтобы он крепко обнял и дал выплакаться на его плече. Однако мисс Джуди, отвечая на мой вопрос, сказала, что вестей от него еще не приходило: первое время ему будет некогда писать или звонить.

Слезы облегчения пришли лишь на вторую ночь после маминой смерти. Мы с Каррингтон забрались в постель, и я прижалась к ее крошечному крепкому тельцу. Она тоже прильнула ко мне во сне и вздохнула, как вздыхают только маленькие дети. Этот вздох сломал печать на моем сердце.

Каррингтон в свои два года не знала, что такое смерть. Ее непоправимость была ей непонятна, и она все продолжала допытываться, когда вернется мама, а когда я пустилась объяснять ей про небеса, она слушала, ничего не понимая, и в конце концов перебила, попросив фруктового мороженого. Я лежала, обнимая ее, полная тревожных мыслей о нашем будущем. Вдруг появится какой-нибудь социальный работник и отнимет у меня Каррингтон, а что делать, если она серьезно заболеет, и как подготовить ее к жизни, когда я сама так мало знаю?

За всю свою жизнь я не оплатила еще ни одного счета. Я не знала, где наши социальные карты. И боялась, что у Каррингтон о маме не сохранится никаких воспоминаний. Лишь подумав о том, что мне не с кем будет вспомнить маму, я почувствовала, как из глаз у меня начинают катиться слезы. Они все лились и лились, пока я не разрыдалась и не ушла в ванную. Там я налила себе воды, села в нее, держа спину прямо, и, как ребенок, продолжала плакать, роняя слезы в воду, пока ко мне не пришло тупое спокойствие.


– Тебе нужны деньги? – без обиняков, напрямик спросила Люси, наблюдая, как я одеваюсь на похороны. Она согласилась посидеть с Каррингтон, пока я не вернусь с похорон. – Мы можем тебе одолжить. А папа говорит, в ломбарде есть работа на неполный рабочий день.

Первые дни после маминой смерти я без Люси не справилась бы. Она спросила, может ли она чем-нибудь мне помочь, я ответила «нет», но она не обратила на это внимания и все равно приступила к действию. Она настояла на том, чтобы я оставила у них Каррингтон на один день, таким образом давая мне возможность спокойно сделать все необходимые звонки и прибраться в доме.

В следующий раз Люси пришла ко мне с матерью, и они сложили все мамины вещи в картонные коробки. Сама бы я не смогла этого сделать. Мамина любимая куртка, ее белое платье в цветочек с запахом, синяя блузка, газовый розовый шарфик, которым она завязывала волосы, – все это и многое другое хранило в каждой своей складочке массу воспоминаний. По ночам я стала надевать мамину еще не выстиранную футболку. От нее пахло мамой и ее духами «Роса юности» oт Эсте Лаудер. Я не знала, как сделать, чтобы запах не выветрился. Придет время, когда мне захочется еще раз почувствовать дыхание маминого запаха, но аромат уже исчезнет, он останется только в моей памяти.

Люси с матерью унесли одежду в камеру хранения, и отдали мне ключ. Миссис Рейз сказала, что ломбард будет оплачивать хранение помесячно и что я могу держать там все, что угодно и сколько угодно.

– Ты сможешь работать, когда захочешь, – не отставала Люси.

В ответ на ее предложение работать неполный рабочий день я отрицательно покачала головой. Надобности в таком работнике, я была уверена, у них в ломбарде нет, и они предложили это, желая поддержать меня. И хотя я была им благодарна за их добросердечие больше, чем они могли бы предположить, я знала, что дружба живет дольше, когда друзей не эксплуатируешь.

– Поблагодари от меня родителей, – сказала я, – но я, пожалуй, поищу какое-нибудь место на полный день. Хотя еще не решила, что делать.

– Я всегда говорила, что тебе следует идти на курсы косметологов. Из тебя выйдет классный стилист по прическам. Я так и вижу тебя в будущем владелицей собственного салона. – Люси слишком хорошо меня знала: мысль о работе в салоне и все, что с этим связано, привлекали меня больше, чем что бы то ни было еще. Но...

– На то, чтобы получить лицензию, уйдет почти девять месяцев, и я при этом буду занята целый день, – сокрушенно сказала я. – Да и денег, чтобы оплатить образование, у меня пет.

– Ты можешь взять в долг...

– Нет. – Я натянула на себя черную акриловую кофточку без рукавов и заправила ее в юбку. – Нельзя начинать с долгов, Люси, не то все так и пойдет дальше. Если у меня нет средств, придется подождать, пока я не скоплю нужную сумму.

– Ты можешь никогда ее не накопить. – Люси смотрела на меня с терпеливым недовольством. – Если ты будешь сидеть и ждать, что к тебе явится фея и подарит платье и карету, на бал точно не успеешь, подруга.

Я взяла с туалетного столика щетку и начала собирать волосы в низкий хвост.

– Я никого не жду. Я сама обойдусь.

– Все, что я тебе предлагаю, – это принять помощь. Еще больше осложнять себе жизнь ни к чему.

– Я знаю. – Стараясь подавить раздражение, я заставила себя приподнять кончики губ в улыбке. Люси была заботливой подругой, и, зная это, терпеть ее командирский тон было немного проще. – А я вовсе не такая упрямая, как ты хочешь меня представить, – ведь я согласилась на предложение мистера Фергусона заменить мамин гроб на более качественный, разве не так?

За день до похорон мистер Фергусон позвонил мне и сообщил, что у него есть предложение, которое меня, возможно, заинтересует. Тщательно выбирая слова, он сказал, что производитель гробов только что выпустил свои художественные гробы в продажу, и поэтому гроб Моне уценили. Поскольку стартовая цена шесть тысяч пятьсот, ответила я, вряд ли он окажется доступен мне даже со скидкой.

– Они отдают их почти даром, – настаивал мистер Фергусон. – И гроб Моне теперь стоит не дороже соснового, который вы купили. Я могу их просто поменять без какой-либо доплаты.

Потрясение лишило меня дара речи.

– Вы уверены?

– Да, мэм.

Подозревая, что все это неспроста и щедрость мистера Фергусона как-то связана с его ужином с мисс Марвой, на который он водил ее пару вечеров назад, я пошла к ней и спросила открытым текстом, что произошло на той встрече.

– Либерти Джонс, – вознегодовала она, – не хочешь ли ты сказать, что я переспала с этим мужчиной, дабы обеспечить тебе гроб со скидкой?

Сконфуженная, я ответила, что не хотела ее обидеть и, разумеется, ничего подобного не подразумевала.

Все еще возмущаясь, мисс Марва сообщила, что если она и спала с Артуром Фергусоном, то этот треклятый гроб он мне отдал, вне всяких сомнений, просто так.

Похороны были красивыми, хотя, по меркам Уэлкома, и несколько скандальными. Ими руководил мистер Фергусон. Он сказал несколько слов о маме, ее жизненном пути и о том, как ее будет не хватать друзьям и двум дочерям. Луис не упоминался. Его родственник забрал его тело в Мескит, где он родился и где по-прежнему проживало много Сэдлеков. Для управления ранчо Блубоннет они наняли менеджера, бестолкового молодого человека по имени Майк Мендек.

Одна из маминых приятельниц с работы, толстушка с волосами чайного цвета, прочитала стихи:

Не убивайся так по мне,

Я не в могиле, не во сне.

Я – грохотанье тысяч бурь.

Я – снега чистая лазурь.

Я – над колосьями заря.

Я – теплый ливень сентября.

Едва проснешься в тишине,

Напоминаньем обо мне.

Щебечут пташки подле гнезд.

Я – мягкий свет полночных звезд.

Не надо слез, дрожащих губ.

Я не в могиле. Я не труп.


Стихотворение, может, и не религиозное, но, когда Деб закончила его читать, в глазах у многих стояли слезы.

Я положила две желтые розы – одну от Каррингтон, другую от меня – на крышку гроба. Если везде любимый цвет роз красный, то в Техасе он желтый. Мистер Фергусон пообещал, что наши цветы похоронят вместе с мамой, когда опустят гроб в землю.

В конце прощания мы включили песню Джона Леннона «Представь себе». Некоторые улыбнулись, но большинство собравшихся неодобрительно нахмурились. Потом сорок два белых воздушных шара – каждый символизировал год прожитой мамой жизни – взмыли в теплое голубое небо.

Для Дианы Труитт Джонс это были великолепные похороны. Думаю, мама осталась бы довольна. Когда служба закончилась, я внезапно почувствовала сумасшедшее желание поскорее вернуться к Каррингтон. Захотелось прижать ее к себе и долго держать возле себя, поглаживая ее белокурые локоны, которые так напоминали мне мамины. Никогда еще Каррингтон не казалась мне такой хрупкой, такой беззащитной перед всяческими напастями.

Повернувшись к машинам, стоявшим в ряд, я заприметила припаркованный в отдалении черный лимузин с тонированными стеклами. Уэлком не тот город, где на каждом шагу встречаются лимузины, поэтому впечатление он производил довольно странное. Современного дизайна, с наглухо закрытыми дверями и окнами, автомобиль имел обтекаемые, идеальные, как у акулы, формы.

В этот день никого больше не хоронили. Кто бы ни сидел в этом лимузине, он знал мою мать и хотел присутствовать на похоронах, хотя бы и в отдалении. Я застыла на месте, уставившись на автомобиль. А потом мои ноги сами собой пришли в движение, кажется, я собиралась подойти к лимузину и спросить, не хочет ли тот, кто в нем находился – он или она, – подойти к могиле. Но как только я направилась к нему, лимузин плавно тронулся с места и медленно покатил прочь.

Мне не давала покоя мысль, что я никогда не узнаю, кто это был.


Вскоре после похорон к нам с Каррингтон наведалась назначенная нам судом попечительница, которая должна была оценить, в состоянии ли я выполнять функцию законной опекунши Каррингтон. Плата попечительнице составляла сто пятьдесят долларов, что, на мой взгляд, было многовато, если учесть, что пробыла она у нас меньше часа. Суд, слава Богу, оплаты не потребовал – вряд ли я смогла бы покрыть издержки.

Каррингтон, казалось, понимала, как важно вести себя хорошо. Под надзором попечительницы она строила из кубиков башню, одевала куклу в ее любимое платье и от начала до конца спела песенку «АБВ». Когда попечительница начала задавать мне вопросы о воспитании ребенка и моих планах на будущее, Каррингтон забралась ко мне на колени и запечатлела на моей щеке несколько пылких поцелуев, причем после каждого со значением поглядывала на женщину, как бы желая увериться, что ее действия должным образом замечены.

Следующая стадия процедуры оказалась на удивление легкой. Я пошла в суд по семейным делам и представила судье мои характеристики от мисс Марвы, детского врача и пастора «Агнца Божия», где положительно оценивались мой характер и педагогические способности. Судья выразил беспокойство по поводу отсутствия у меня работы и посоветовал немедленно что-нибудь себе подыскать, а кроме того, предупредил, что нас иногда будут посещать представители социальной службы.

Когда слушание было закончено, секретарь суда попросил меня выписать чек на семьдесят пять долларов, что я и сделала фиолетовой гелевой ручкой с блестками, которую отыскала на дне сумки. Мне выдали папку с копиями ходатайств и информационными бланками, которые я заполнила, а также свидетельством об опекунстве. Я чувствовала себя так, будто только что купила Каррингтон и получила чек на покупку.

Я вышла из здания суда и заметила ожидавшую меня перед лестницей Люси с Каррингтон в прогулочной коляске. Первый раз за долгие дни я рассмеялась, увидев, как Каррингтон сжимает в своих пухлых ручках плакат из картона с надписью, сделанной Люси: «Собственность Либерти Джонс».

Глава 12

«Летайте с "ТексУэст"!

Хотите хорошо оплачиваемую работу с людьми высоко над землей? Путешествуйте, учитесь, расширяйте свой кругозор, работая в "ТексУэст", самой бурно развивающейся в стране авиакомпании местного сообщения. Будьте готовы переехать в населенные пункты по месту расположения наших представительств: в Калифорнию, Юту, Нью-Мексико, Аризону, Техас. Наличие аттестата об окончании средней школы обязательно. Требования к росту претендентов: строго от 5 футов до 5 футов 8 дюймов. Приглашаем посетить нас в день открытых дверей, где вы сможете узнать подробнее о захватывающих перспективах, открывающихся перед вами в компании "ТексУэст"».

Я всегда ненавидела летать на самолете. В сущности, полеты – это оскорбление природы. Люди созданы, чтобы ходить по земле. Я отложила газету с объявлениями и посмотрела на Каррингтон. Та сидела на высоком стульчике и старательно засовывала себе в рот длинные, как шнурки, макаронины. Большую часть ее волос я собрала на макушке и обвязала большим красным бантом. Из одежды на ней был только памперс. Мы с ней пришли к выводу, что процедура мытья после обеда значительно упрощается, если Каррингтон ест топлес.

Она ответила мне серьезным взглядом. Ее рот и подбородок были перемазаны апельсиновым соусом для спагетти.

– Как ты смотришь на переезд в Орегон? – спросила я ее. Маленькое личико Каррингтон просияло в широкой улыбке, открывшей реденькие белые зубки.

– Идет.

Это было ее последнее любимое словечко после «не выйдет».

– Ты будешь ждать меня в садике, – продолжала я, – пока я в самолете подаю избалованным бизнесменам бутылочки «Джека Дэниелса». Как тебе такое дело?

– Идет.

Каррингтон тщательно выковыривала из макарон кусочки вареной морковки, которую я тайком порезала в ее соус. Отделив от макаронины все, что имело питательную ценность, она сунула кончик себе в рот и всосала ее.

– Прекрати выбирать овощи, – сказала я, – не то приготовлю тебе брокколи.

– Не выйдет, – ответила Каррингтон с набитым спагетти ртом, и я рассмеялась.

Я тщательно изучала все объявления о работе, которую могла бы получить девочка с аттестатом об окончании средней школы и без опыта. Пока выходило, что я гожусь на место кассирши в «Куик-стоп», оператора ассенизационного оборудования, нянечки, уборщицы в клининговой фирме «Хэппи хелперс» или специалиста по уходу за кошками в ветлечебнице. Платили в этих местах известно сколько – почти ничего. Меньше всего мне хотелось работать нянечкой, поскольку тогда пришлось бы заботиться о чужих детях, а не о Каррингтон.

И вот я сидела перед разложенными на столе в виде газетных страниц своими ограниченными возможностями. Я чувствовала себя ничтожной и беспомощной, но смиряться с этим не собиралась. Мне требовалась работа, где можно было бы продержаться какое-то время: ведь если постоянно скакать с места на место, ни мне, ни Каррингтон, от этого пользы не будет. А в магазине «Куик-стоп», как я подозревала, на большое повышение по службе рассчитывать не приходилось.

Заметив, что Каррингтон выкладывает кусочки морковки на разложенный перед ней лист, я пробормотала:

– Прекрати, Каррингтон. – Я убрала от нее газету и собралась уже было скомкать страницу, как на глаза мне попалось заляпанное апельсиновым соусом объявление сбоку:

«Карьера меньше чем за год!

Косметолог с хорошим образованием всегда в цене. Каждый день миллионы людей обращаются к своим любимым стилистам, чтобы сделать прическу, химическую завивку, окраску волос, а также за прочими косметическими услугами. Знание и умение, приобретенные в академии косметологии восточного Хьюстона, станут для вас стартовой площадкой на пути к успешной карьере в любой избранной вами области косметологии. Обращайтесь в академию косметологии, и ваше будущее не за горами.

Абитуриентам, соответствующим указанным требованиям, возможно предоставление материальной помощи».

На стоянке жилых трейлеров то и дело слышишь слово «работа». Обитатели ранчо Блубоннет постоянно то теряли работу, то ее искали, то отлынивали от нее, и постоянно кто-то кого-то все время пилил, заставляя устроиться куда-нибудь, но никто на моей памяти еще не сделал карьеру.

Я так страстно мечтала получить диплом косметолога, что не выразить словами. Чем больше находилось для меня подходящих вакансий, тем больше мне хотелось учиться. Мне казалось, что у меня для профессии стилиста по прическам подходящий характер, и я знала, что у меня есть необходимый для этой работы внутренний импульс. Словом, у меня было все, кроме денег.

Подавать заявление было бессмысленно. Однако на свои руки, стряхивающие с газеты морковь и рвущие на части объявление, я смотрела как на чужие.


Директор академии, миссис Мария Васкес, сидела за дубовым овально-изогнутым столом в кабинете со светлыми стенами цвета морской волны. На стенах на одинаковом расстоянии друг от друга висели фотографии красивых женщин в металлических рамках. В административные помещения проникал запах из салона-парикмахерской и мастерских – смесь лака для волос, шампуня и химикатов. Запах салона красоты. Мне он нравился.

Обнаружив, что директор латиноамериканка, я удивилась про себя. Это была тонкая женщина с колорированными волосами, угловатыми плечами и строгим, резко очерченным лицом.

Она объяснила, что мое заявление в академию принято, но материальную помощь они могут предоставлять каждый семестр лишь ограниченному числу студентов и этот лимит исчерпан. И если я не могу позволить себе учиться без стипендии, то не соглашусь ли я записаться в лист ожидания на будущий год и тогда снова подать заявление?

– Да, мэм, – согласилась я. Мое лицо застыло от разочарования, в моей улыбке появилась тонкая трещина. Я тут же строго отчитала себя. Лист ожидания – это не конец света. Ведь мне есть чем занять это время.

У миссис Васкес были добрые глаза. Она пообещала позвонить, когда придет время заполнить новое заявление, и сказала, что надеется снова меня увидеть.

По пути домой, на ранчо Блубоннет, я представила себя в зеленой робе уборщиц из «Хэппи хелперс». Ничего страшного, все не так уж плохо, утешала себя я. Убираться в чужих домах всегда легче, чем у себя. Я буду стараться. Я буду самой усердной уборщицей на свете.

Так, разговаривая сама с собой, я ехала, не замечая куда. Моя голова была так занята всякими мыслями, что я, вместо того чтобы выбрать короткий путь, поехала по длинному маршрут, и оказалась на дороге, пролегавшей мимо кладбища. Я сбросила скорость и свернула на подъездную дорожку к кладбищенской конторе. Припарковав машину, я побрела по гранитно-мраморному саду из памятников, которые, казалось, вырастали из земли.

Мамина могила была самой свежей – по-спартански строгий холмик земли нарушал аккуратные коридоры травы. Я встала перед могилой, желая как-то осознать, что это действительно случилось. Мне с трудом верилось, что тело моей матери покоится там, в этом гробу Моне с синей шелковой подушкой и покрывалом в тон. От этой мысли у меня начинался приступ клаустрофобии. Я потянула за застегнутый воротничок своей блузки и промокнула рукавом влажный лоб.

Паника улеглась, когда мой взгляд упал на крупное желтое пятно возле бронзовой таблички. Обойдя могилу, я приблизилась, чтобы посмотреть, что это. Цветы стояли в бронзовой вазе, вкопанной в землю до самых краев. Я видела такие в каталоге в похоронном бюро у мистера Фергусона, но стоили они по триста пятьдесят долларов каждая, а потому о том, чтобы купить такую, я даже и не думала. Как бы ни был добр мистер Фергусон, вряд ли он сделал бы такое щедрое дополнение, тем более не сказав мне ни слова.

Я вытащила из букета желтых роз один цветок – с его стебля капала вода – и поднесла его к лицу. Дневной зной усиливал аромат, и полураспустившийся бутон источал дивное благоухание. Многие виды желтых роз вообще не пахнут, но этот, уж не знаю, что это был за сорт, имел сильный, почти ананасный запах.

Ногтем большого пальца я оторвала шипы и направилась в кладбищенскую контору. За столом справок сидела женщина средних лет с рыжевато-каштановыми волосами, уложенными в прическу в виде шлема. Я спросила у нее, кто оставил вазу на могиле моей матери, но она ответила, что не вправе раскрывать эту информацию, она конфиденциальна.

– Но это же моя мать, – сказала я скорее в замешательстве, чем в раздражении. – Разве так можно?.. Ставить что-то на чужую могилу?

– Вы хотите, чтобы мы убрали вазу с могилы?

– Да нет... – Я хотела, чтобы бронзовая ваза осталась там, где стоит. Были б у меня деньги, я и сама бы ее купила. – Просто я хочу знать, кто ее поставил.

– Я не могу вам сказать. – После минуты или двух пререканий женщина на ресепшене уступила, согласившись назвать имя флориста, доставившего розы. Цветы были присланы из хьюстонского магазина под названием «Флауэр-пауэр».

Последующие два дня у меня ушли на всякие неотложные дела, на составление заявления в «Хэппи хелперс» и собеседование. Время позвонить в фирму, занимавшуюся доставкой цветов, нашлось лишь к концу недели. Ответившая на звонок девушка сказала: «Подождите, пожалуйста, не вешайте трубку», – и не успела я слово сказать, как в ухо мне уже проникновенно вполголоса напевал Хэнк Уильяме «Мне не нравится такая жизнь».

Я сидела на крышке унитаза, слегка прижимая к рту трубку, и следила за Каррингтон, которая плескалась в ванне. Она сосредоточенно перелила воду из пластмассового стаканчика в другой, после чего добавила туда жидкого мыла и размешала его пальцем.

– Каррингтон, что ты делаешь? – спросила я.

– Готовлю одну вещь.

– Какую вещь?

Она вылила смесь себе на живот и потерла его.

– Человечий полироль.

– Смой... – начала я, но в трубке послышался голос девушки:

– «Флауэр-пауэр», чем могу помочь?

Объяснив ситуацию, я спросила, не может ли она сказать, кто прислал желтые розы на могилу моей матери. Как и ожидалось, она ответила, что не имеет права разглашать имя заказчика.

– Я вижу по компьютеру, что у нас заказ отсылать такой букет на кладбище каждую неделю.

– Что? – слабеющим голосом переспросила я. – Двенадцать желтых роз каждую неделю?

– Да, так тут у меня обозначено.

– И как долго?

– Конечная дата не указана. Пока отсылать.

Челюсть у меня так и отвисла, словно на шарнирах.

– И вы никак не можете мне сказать...

– Нет, – твердо отчеканила девушка. – Я могу еще чем-нибудь вам помочь?

– Нет, наверное. Я... – Прежде чем я успела сказать «спасибо» или «до свидания», где-то в глубине у нее раздался следующий телефонный звонок, и девушка отключилась.

Я перебирала в уме всех, кто мог бы это устроить. Ни у кого из тех, кого я знала, денег не было. Розы приходили из маминой тайной жизни, из прошлого, о котором она мне не рассказывала.

Хмурясь, я взяла сложенное полотенце и встряхнула его.

– Вставай, Каррингтон. Пора вылезать.

Она, заворчав, с неохотой подчинилась. Я вытащила ее из ванны и вытерла. Ее колени с ямочками и округлый животик, как у всех здоровых детей, радовали глаз. «У нее нет никаких изъянов», – подумала я.

У нас с ней была такая игра – после того как Каррингтон вытрется, мы делали палатку из полотенца. Я натянула его над нашими головами, и мы обе захихикали под влажной махровой простыней, целуя друг друга в носы.

Нашу игру прервал телефонный звонок, и я поспешно завернула Каррингтон в полотенце.

Я нажала кнопку.

– Алло?

– Либерти Джонс?

– Да?

– Это Мария Васкес.

Поскольку услышать ее я ожидала меньше всего, я на какое-то время лишилась дара речи. Она мягко заполнила паузу:

– Из академии косметологии...

– Да. Да, простите, я... Как поживаете, миссис Васкес?

– Спасибо, хорошо, Либерти. У меня для вас приятные новости, если у вас еще не пропала охота учиться в академии.

– Нет, не пропала, – с трудом прошептала я, потому что радостное волнение сдавило мне горло.

– Так вышло, что у нас появилось еще одно место с годовой стипендией. Все документы на получение финансовой помощи у меня готовы. Если хотите, могу отправить их вам по почте, а хотите, подъезжайте в офис и заберите их сами.

Я зажмурилась и с такой силой сжала телефонную трубку, что просто удивительно, как она не треснула у меня в руке. Я чувствовала, как Каррингтон шарит рукой по моему лицу, теребя ресницы.

– Спасибо. Спасибо. Я сама завтра заеду. Спасибо вам!

В трубке послышался смешок.

– На здоровье, Либерти. Мы рады, что вы станете участницей нашей социальной программы.

Повесив трубку, я обняла Каррингтон и закричала:

– Меня приняли! Приняли!

Каррингтон стала извиваться в моих объятиях и радостно завизжала, разделяя мое возбуждение, хотя не понимала его причины.

– Я буду учиться, я стану стилистом по прическам. Мне не придется работать уборщицей в «Хэппи хелперс». Просто не верится. Ох, малыш, нам с тобой улыбнулась удача.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23