Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сладкий папочка

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Клейпас Лиза / Сладкий папочка - Чтение (стр. 13)
Автор: Клейпас Лиза
Жанр: Современные любовные романы

 

 


Для человека в возрасте Черчилля падение с лошади совсем не пустяк. Можно травмировать шейные позвонки, сломать или раздробить кости. Мои губы округлились в беззвучном «О!». Мои руки задвигались в разных направлениях – сначала приблизились ко рту, потом, скрестившись, поднялись к плечам.

– Насколько это серьезно? – нашла я в себе силы выговорить.

– Не знаю подробностей, но кажется, у него сломана нога и ему сделали несколько операций... – Зенко замолчал, внимательно глядя на меня. – Вы побледнели. Не хотите ли присесть?

– Нет. Все в порядке. Я просто... – Мне самой было странно, что все произошедшее с Черчиллем я приняла так близко к сердцу. Мне хотелось немедленно лететь к нему. Сердцебиение в груди перешло в болезненное щемящее чувство. Мои руки соединились, переплетясь пальцами, как у молящегося ребенка. В голове замелькали разнообразные картинки, образы, не имевшие никакого отношения к Черчиллю Тревису.

Моя мать в белом платье в мелкий цветочек. Мой отец, существовавший для меня лишь на черно-белой плоскости галоида серебра. Яркие огни ярмарочной площади, дрожащие на решительном лице Харди. Тени внутри теней. Мне стало трудно дышать. Но вот я вспомнила о Каррингтон. Я уцепилась за ЭТОТ образ, за свою сестру, моего ребенка, и паника, закрутившись в вихре, отступила.

До меня словно издалека дошел вопрос Зенко, готова ли я ехать в Ривер-Оукс делать стрижку.

– Конечно, – ответила я, пытаясь говорить нормальным голосом. Как ни в чем не бывало. – Разумеется, я поеду.

Когда я обслужила своего последнего клиента, Зенко вручил мне адрес и два разных кода.

– Иногда у ворот дежурит охранник, – пояснил он.

– У него там ворота? – спросила я. – У него охранник?

– Это называется система безопасности, – сказал Зенко. Его лишенный эмоций тон звучал более уничижительно, чем откровенный сарказм. – Богатым людям без этого нельзя.

Я взяла протянутый мне листок бумаги.

Мою «хонду» следовало помыть, но я пожалела времени. Мне было необходимо как можно скорее увидеть Черчилля. Чтобы добраться от салона до его дома, у меня ушло всего пятнадцать минут. В Хьюстоне расстояния измеряются минутами, а не милями, поскольку городские пробки способны превратить даже самый короткий путь в мучительное продвижение сквозь преисподнюю, где агрессивное поведение водителей всего лишь обычная техника вождения.

Я слышала, Ривер-Оукс сравнивают с Хайленд-парком в Далласе, но Ривер-Оукс больше и еще дороже. Его можно назвать Беверли-Хиллз Техаса. Ривер-Оукс – это около тысячи акров земли, расположенных на равном расстоянии от делового центра города и жилых кварталов, с двумя школами, закрытым клубом, высококлассными ресторанами и магазинами, а также морем дивных цветов, высаженных вдоль дорожек. В 1920-х годах, когда был основан Ривер-Оукс, существовало, что называется, джентльменское соглашение не допускать туда негров и латиноамериканцев, за исключением прислуги. Теперь тех так называемых джентльменов уж нет и в помине, а население Ривер-Оукс стало куда более разнородным. Сейчас тут живут не только белые, но все живущие там определенно богаты. Стоимость самых дешевых домов начинается от миллиона долларов и выше.

Моя видавшая виды «хонда» катила по улицам двухэтажных особняков, мимо «мерседесов» и «БМВ». Дизайн некоторых домов был выдержан в стиле испанского Возрождения – с выложенными плиткой террасами, башенками и орнаментальными балконными балюстрадами из кованого железа. Для других образцами послужили жилища новоорлеанских плантаторов или дома в колониальном стиле, как в Новой Англии, – с белыми колоннами, фронтонами и каминными трубами с каннелюрами. Все это были просторные особняки с ухоженными участками вокруг, стянувшимися вдоль дорожек тенистыми дубами, напоминающими каких-то стражей-исполинов.

Я предполагала, что дом Черчилля должен представлять собой нечто грандиозное, но все равно оказалась не готова к встрече с ним. Это было целое имение в три акра с ручьем и каменным домом, построенным на манер европейского дворца, который располагался в глубине участка. Я остановилась у массивных железных ворот и ввела код. Ворота, к моему облегчению, медленно, как в сказке, отворились. Ведущая к дому широкая мощеная дорожка разветвлялась надвое, одно из ответвлений окружало дом, другое вело к отдельно стоявшему гаражу, места в котором запросто хватило бы на десять машин.

Я подъехала к гаражу и припарковалась сбоку, постаравшись занять самое незаметное место. Моя бедная «хонда» выглядела развалюхой, оставленной с тем, чтобы ее увезли на свалку. Двери гаража были полностью стеклянными, и за ними, точно на витрине, красовались «мерседес»-седан, белый «бентли» и желтая «шелби-кобра» с раллийными полосами. С другой стороны гаража стояли и другие машины, но я была почти в бессознательном состоянии и испытывала нервный мандраж, так что мне было не до того, чтобы их разглядывать.

Стоял сравнительно прохладный осенний день, и я радовалась робкому ветерку, холодившему мой покрытый испариной лоб. Держа в руке сумку с необходимыми принадлежностями, я приблизилась к парадной двери.

Растения и окаймленные живой изгородью участки лужайки вокруг дома смотрелись так, будто их поливали водой «Эвиан» и стригли ножничками для кутикул. Можно было побиться об заклад, что длинные шелковые полоски мексиканского ковыля по обеим сторонам центральной дорожки причесывали карманным гребешком. Я потянулась к кнопке звонка, расположенной под встроенной видеокамерой вроде одной из тех, что видишь у банкоматов.

Позвонив, я увидела, как видеокамера с жужжанием сфокусировалась на мне, и чуть было не отскочила в сторону. Я вдруг вспомнила, что, уезжая из салона, не причесалась и даже не поправила макияж. Но теперь было поздно: я стояла возле дверей богатого дома, и звонок своим зорким глазом упирался прямо в меня.

Не прошло и минуты, как дверь открылась. Меня встретила стройная пожилая женщина, элегантно одетая – в зеленых брюках, расшитых бисером туфлях без задника и узорчатой шифоновой блузке. На вид ей можно было дать лет шестьдесят, но она была так ухожена, что, возможно, ей было и все семьдесят. Ее серебристые волосы были подстрижены и уложены в начес «канализационный засор», в идеальном объемном массиве которого не было ни дырочки. Мы были с ней почти одного роста, но ее прическа добавляла ей, наверное, дюйма три. Бриллиантовые серьги размером с елочные украшения свисали из ушей почти до самых плеч.

Она улыбнулась, и от этой искренней улыбки ее глаза превратились в знакомые темные щелочки. Я тут же сообразила, что это старшая сестра Черчилля, Гретхен, которая была три раза помолвлена, но так и не вышла замуж. Черчилль рассказал, что все женихи Гретхен трагически погибли: первый во время Корейской войны, второй в автокатастрофе, третий от порока сердца, о котором никто не подозревал до тех пор, пока тот внезапно не убил его. Потеряв последнего жениха, Гретхен заявила, что теперь у нее нет сомнений: ей на роду написано остаться незамужней, и с тех пор жила одна.

Ее история тронула меня чуть ли не до слез. Я вообразила сестру Черчилля старой девой, одетой во все черное.

– Ей не одиноко от того, – спросила я робко, – от того, что у нее никогда не было... – Я запнулась, раздумывая, как бы получше выразиться. Плотской любви? Физической близости? – Что в ее жизни не было мужчины?

– Да нет, черт возьми, она вовсе не чувствует себя одинокой, – ответил Черчилль, фыркнув. – Гретхен никогда не упускает возможности повеселиться. Мужчин у нее было более чем достаточно – она просто не хочет выходить замуж.

Глядя на эту приятную женщину, видя блеск ее глаз, я подумала про себя: «Да вы та еще штучка, мисс Гретхен Тревис».

– Либерти, я Гретхен Тревис. – Она посмотрела на меня так, будто мы с ней давние подруги, и, потянулась, чтобы пожать мои руки. Я поставила на пол сумку и неуклюже ответила ей рукопожатием. Ее теплые и тонкие пальцы были унизаны массивными кольцами с драгоценными камнями. – Черчилль рассказывал мне о вас, но не сказал, какая вы красавица. Хотите пить, моя милая? У вас тяжелая сумка? Оставьте ее здесь, а мы попросим кого-нибудь ее принести. Знаете, кого вы мне напоминаете?

Как и Черчилль, она буквально забрасывала вопросами.

– Благодарю вас, мэм, я не хочу пить, – поспешила ответить я. – А сумку я и сама могу донести. – Я подняла с пола сумку.

Гретхен втянула меня внутрь, не отпуская мою свободную руку, словно я была ребенком, которого нельзя отпустить одного бродить по дому. Это было странно, но приятно – держаться за руку взрослой женщины. Мы пошли по мраморному полу холла с потолками высотой в два этажа. Вдоль стен располагались ниши с бронзовыми скульптурами. Голос Гретхен отдавался негромким эхом. Мы направились к дверям лифта, спрятанного под лестницей в форме подковы.

– Риту Хейворт, – сказала Гретхен, отвечая на собственный вопрос. – В «Джильде» – с вьющимися волосами и длинными ресницами. Вы видели этот фильм?

– Нет, мэм.

– Не видели, ну и ладно. Там, кажется, несчастливый конец. – Она выпустила мою руку и нажала на кнопку вызова лифта. – Можно подняться по лестнице. Но так гораздо проще. Не нужно стоять, если можно сесть, не стоит идти пешком, когда можно ехать.

– Да, мэм. – Я оправила на себе одежду, натянув черную кофточку с клиновидным вырезом на пояс белых джинсов. Из босоножек на низком каблуке без пятки у меня выглядывали ногти с красным лаком. Жаль, подумала я, что не оделась утром получше, но я ведь не знала, как все сегодня обернется. – Мисс Тревис, – обратилась я к хозяйке дома, – скажите, пожалуйста, как...

– Гретхен, – поправила меня она. – Просто Гретхен.

– Гретхен, как он? Я только сегодня узнала о том, что случилось, иначе прислала бы цветы или открытку...

– Ох, милочка, цветы – это лишнее. Нам тут столько всего наприсылали, что мы не знаем, куда это все девать. Мы старались не распространяться о несчастном случае. Черчилль говорит, что не хочет никому доставлять беспокойства. Он ведь в гипсе и в кресле-каталке и от этого, думаю, чувствует себя ужасно неловко.

– У него нога в гипсе?

– Пока в мягком. Через две недели наложат жесткий гипс. Доктор сказал, у него... – Гретхен сосредоточенно прищурилась, – осколочный перелом большой берцовой кости, открытый перелом малоберцовой кости и еще сломалась одна из таранных костей. Ему в ногу поставили восемь длинных винтов, стержень снаружи потом уберут, а вот металлическая пластина останется внутри навсегда. – Гретхен издала смешок. – Теперь ему никогда не пройти через металлоиекатель в аэропорту. Хорошо, что у него свой собственный самолет.

Я слабо кивнула, но говорить что-либо была не в силах. Я попробовала прибегнуть к старому приему, который помогал удерживаться от слез. О нем мне рассказал когда-то муж Марвы, мистер Фергусон. Когда кажется, что вот-вот заплачешь, потри кончиком языка мягкое нёбо. Пока это делаешь, сказал он, слезы не потекут. Это работало, хотя и не всегда.

– О, Черчилль – очень сильный человек, – продолжала Гретхен, цокая языком при виде выражения на моем лице. – О нем нечего волноваться, милочка. Побеспокойтесь лучше обо всех нас. Он будет выведен из строя по меньшей мере в течение пяти месяцев. Мы все за это время просто с ума сойдем.

Дом смахивал на музей – с широкими коридорами и высокими потолками, с живописными полотнами на стенах, каждое с отдельной подсветкой. В доме было тихо, но где-то в отдаленных комнатах все же что-то происходило: звонили телефоны, слышались не то какие-то хлопки, не то удары молотком, безошибочно узнаваемое позвякивание металлических кастрюль и сковородок. Какие-то невидимки работали вовсю.

Никогда еще я не видела такой просторной спальни, как та, в которую мы прошли. В этом помещении запросто уместилась бы вся моя квартира, да еще и свободное место осталось бы. Ряды высоких окон были снабжены колониальными ставнями. Пол из струганного вручную орехового дерева кое-где устилали специально состаренные килимы[18], каждый из которых стоил, наверное, как новенький «понтиак». В одном углу комнаты по диагонали располагалась широченная кровать с резными в виде спирали столбиками. Отдельную зону образовывали два двухместных диванчика, глубокое мягкое кресло с откидывающейся спинкой и плоский плазменный телевизор на стене.

Я сразу же отыскала глазами Черчилля: он сидел в кресле-каталке с поднятой ногой. Всегда хорошо одетый, сейчас Черчилль был в спортивных брюках с разрезанной штаниной и желтом легком свитере. Своим видом он напоминал раненого льва.

В несколько шагов преодолев разделявшее нас расстояние, я обвила его руками за шею и, вдыхая знакомый запах кожи и слабый аромат дорогого одеколона, прижалась губами к его макушке, под седой шевелюрой которой ощущалась крепкая выпуклость его черепа.

Черчилль поднял руку и крепко потрепал меня по спине.

– Ничего-ничего, – послышался его скрипучий голос. – Не надо так. До свадьбы заживет. Сейчас же прекрати.

Я вытерла мокрые щеки и выпрямилась. В горле у меня стояли слезы, и я откашлялась.

– Вы что... пробовали изобразить трюк в стиле Одинокого ковбоя?

Черчилль нахмурился.

– Мы с приятелем объезжали верхом его поместье. Вдруг из мескитовых зарослей выскочил заяц, и лошадь испугалась. Не успел я и глазом моргнуть, как уже летел вверх тормашками.

– Спину не повредили? Шея цела?

– Да, все в порядке. Только вот нога. – Черчилль вздохнул и заворчал: – Теперь несколько месяцев буду прикован к этому креслу. И только телевизор, а по нему ничего, кроме дряни. В ванне придется сидеть на пластмассовом стульчике. Все мне придется подавать, сам ни черта не могу. А мне и так уж нет мочи как опротивело то, что со мной обращаются как с инвалидом.

– Вы и есть инвалид, – сказала я. – Разве нельзя успокоиться и наслаждаться тем, что с вами все вокруг нянчатся?

– Нянчатся? – с негодованием в голосе воскликнул Черчилль. – Да никому до меня дела нет, меня все забросили и хотят уморить. Еду приносят, когда им заблагорассудится. Никого не дозовешься, когда надо. Стакана воды никто не подаст. Да лабораторная крыса содержится лучше, чем я.

– Ну-ну, Черчилль, – успокаивающе заворковала Гретхен. – Мы еще не привыкли к такому порядку, хотя стараемся как можем. Но мы еще исправимся.

Черчилль оставил ее слова без внимания с явным намерением до конца излить свои жалобы сочувствующему слушателю. Вот сейчас пора принимать викодин, сказал он, а его так далеко задвинули на столике в ванной, что достать его он не в состоянии.

– Я принесу, – с готовностью отозвалась я и бросилась в ванную.

Огромное пространство ванной было облицовано терракотовой плиткой и мрамором с красными прожилками, в центре помещалась овальная ванна, наполовину утопленная в пол. Душевая кабина и окно были целиком из стеклоблоков. Как хорошо, подумала я, что в ванной так просторно – Черчиллю есть где развернуться в кресле-каталке. На одном из столиков я разыскала скопление коричневых медицинских склянок, а рядом с ними обычный пластмассовый диспенсер для стаканчиков «Дикси», который в этой идеальной, словно сошедшей со страниц глянцевого журнала обстановке казался совсем не к месту.

– Одну или две? – крикнула я, открывая викодин.

– Две.

Я налила в стаканчик воды и принесла Черчиллю таблетки. Он взял их, поморщившись, уголки его губ посерели от боли. Я не могла себе представить, как сильно у него болела нога, кости которой восставали против инородных металлических штифтов и винтов. Наверное, его организм испытывал стресс, собираясь с силами для борьбы с такой серьезной травмой. Я спросила Черчилля, не хочет ли он отдохнуть, а я могла либо подождать, либо приехать в любое другое время. Но он твердо отказался, заявив, что уже достаточно наотдыхался. А вот в чем он действительно нуждается, так это в хорошей компании, которой ему в последнее время очень не хватает. И, сказав это, бросил многозначительный взгляд на Гретхен, которая невозмутимо ответила, что если человек хочет находиться в хорошей компании, то он прежде всего сам должен вести себя соответствующим образом.

После минуты беззлобных пререканий Гретхен удалилась, напомнив Черчиллю, чтобы он позвонил по внутренней связи, если ему что-нибудь понадобится. Я покатила кресло-каталку в ванную и установила ее возле умывальника.

– Звони не звони, по внутренней связи никто никогда не отвечает, – с раздражением пожаловался Черчилль, наблюдая за тем, как я распаковываю свои инструменты.

Я вытащила и, встряхнув, развернула черную парикмахерскую накидку, которой обернула Черчиллю плечи.

– Вам нужна мобильная рация. Вот тогда вы сможете при необходимости связаться с человеком напрямую.

– Гретхен за своим сотовым телефоном-то уследить не может, – ответил Черчилль. – А уж заставить ее носить с собой рацию точно невозможно.

– Разве у вас нет личного помощника или секретаря?

– Был, – признался Черчилль. – Но я уволил его на прошлой неделе.

– Почему?

– Он не выносит, когда на него орут. А у самого вместо головы задница.

Я улыбнулась.

– Надо было вам сначала найти кого-нибудь на его место, а уж потом увольнять. – Я наполнила бутылочку с пульверизатором водой из-под крана.

– У меня есть кое-кто на примете.

– Кто же?

Черчилль коротко в нетерпении махнул рукой, как бы желая сказать, что это не важно, и откинулся в кресле Я увлажнила его полосы, аккуратно расчесала и стала старательно стричь их прядь за прядью, когда заметила, что лекарство подействовало. Жесткие линии его лица расслабились, а глаза утратили фарфоровый блеск.

– Это ведь, по сути, первая стрижка, которую я вам делаю, – заметила я. – Наконец-то я могу включить вас в свое резюме.

Он издал смешок.

– Сколько ты уже работаешь у Зенко? Года четыре?

– Почти пять.

– И сколько он тебе платит?

Слегка удивившись вопросу, я хотела ответить, что это мое личное дело. Но потом подумала, что утаивать от него эту информацию в общем-то незачем.

– Двадцать четыре в год, – отозвалась я, – плюс чаевые.

– Мой помощник получал пятьдесят в год.

– Прилично. Держу пари, ему за эти деньги приходилось пахать день и ночь.

– Да нет. Он выполнял кое-какие поручения, следил за моим графиком, делал кое-какие телефонные звонки, набирал на компьютере мою книгу. Все в этом духе.

– Вы пишете очередную книгу?

Черчилль кивнул:

– Главным образом об инвестиционных стратегиях. Но часть книги – автобиографические сведения. Некоторые страницы я пишу сам от руки, некоторые наговариваю на диктофон. А мой ассистент набирает все это на компьютере.

– Эффективнее было бы вам самому все набирать. – Я снова расчесала его волосы, выискивая естественный пробор.

– Некоторым вещам мне уже поздно учиться. Клавиатуру мне уже не осилить.

– Ну так наймите секретаря на временную работу.

– Не хочу временного секретаря. Мне нужен такой человек, кого бы я знал и кому мог бы доверять.

Наши взгляды встретились в зеркале, и я догадалась, к чему он ведет. «Господи, Боже мой!» – ахнула я про себя. Мой лоб прорезала напряженная складка, придав лицу хмурое выражение. Я опустилась на корточки, определяя правильные углы, точными движениями ножниц отщипывая волосы.

– Я стилист по прическам, – сказала я, не глядя на него, – а не секретарь. Если я уйду от Зенко, его салон для меня будет закрыт навсегда. Я уже не смогу туда вернуться.

– Это не временное предложение, – возразил Черчилль мягко и без напряжения, что давало некоторое представление о его умении вести деловые переговоры. – Здесь много работы, Либерти. И большая ее часть гораздо увлекательнее, чем дуракаваляние с чужими кутикулами. Не обижайся – в твоей работе нет ничего плохого, и ты с ней отлично справляешься...

– Ну спасибо вам.

– ...но ты можешь у меня многому научиться. Мне еще далеко до пенсии, и многое нужно успеть сделать. Мне нужна помощь человека, на которого можно положиться.

Скептически рассмеявшись, я взялась за электрическую машинку.

– С чего вы взяли, что на меня можно положиться?

– Ты не из тех, кто пасует перед трудностями, – ответил он. – Ты не бросаешь начатое. Ты идешь по жизни с открытым забралом. Это намного важнее, чем умение печатать.

– Это вы сейчас так говорите. Вы еще не видели, как я печатаю.

– Научишься.

Я медленно покачала головой:

– Вы, значит, слишком старый, чтобы учиться пользоваться клавиатурой, а я нет?

– Именно.

Я раздраженно улыбнулась и включила машинку. Ее назойливое жужжание приостановило разговор.

Черчиллю определенно требовался кто-то более квалифицированный, чем я. Какие-то мелкие поручения я могу выполнять. Но делать звонки от его имени, помогать в работе над книгой, общаться, пусть даже немного, с людьми его круга. Это мне не по плечу.

Но вместе с тем я с удивлением обнаружила, что во мне заговорили амбиции. Сколько же выпускников колледжей с их шапками с кисточками и новенькими корочками дипломов глотку перегрызли бы за такой шанс. Такое бывает только раз в жизни.

Я работала над прической Черчилля, наклоняя его голову назад, старательно придавая ей форму. Наконец я выключила машинку и начала смахивать с его шеи волосы.

– А если не получится? – будто со стороны услышала я свой голос. – Я получу предварительное уведомление об увольнении за две недели?

– О чем разговор, – ответил Черчилль, – и щедрое выходное пособие. Только вот все получится.

– А как насчет медицинской страховки?

– Я обеспечу вам с Каррингтон те же страховые полисы, что и у членов моей семьи.

Вот черт возьми!

Кроме льготной вакцинации для малоимущих женщин и детей, мне приходилось оплачивать все издержки, связанные с медицинским обслуживанием моим и Каррингтон. К счастью, на здоровье мы не могли пожаловаться. Но малейший кашель, легкая простуда, отит, каждая незначительная проблема, которая могла перерасти в серьезную, всякий раз просто сводили меня с ума. Мне хотелось иметь в своем бумажнике пластиковую карточку с номером группы. И хотелось ее так сильно, что каждый раз, как я думала об этом, мои руки сжимались в кулаки.

– Напиши мне список всех своих пожеланий, – сказал Черчилль. – Я не буду мелочиться. Ты меня знаешь. Ты знаешь, что я буду справедлив. Только одно не подлежит обсуждению.

– Что именно? – Мне по-прежнему не верилось, что мы вообще ведем этот разговор.

– Я хочу, чтобы вы с Каррингтон жили здесь.

У меня отнялся язык. Я молчала и ошарашенно смотрела на Черчилля.

– Нам с Гретхен нужно, чтобы кто-то был в доме, – объяснил он. – Я в кресле-каталке, и даже когда встану с него, передвигаться мне будет сложно. У Гретхен же в последнее время кое-какие проблемы, в том числе и склероз. Она все говорит, что собирается вернуться к себе, но на самом деле она здесь навсегда. Мне нужен кто-то, кто бы следил за ее и за моим расписаниями. Не хочу, чтобы этим занимался посторонний человек. – Глаза Черчилля пронизывали меня насквозь, голос звучал легко и непринужденно. – Вы можете приезжать и уезжать, когда вздумается, словом, чувствовать себя здесь совершенно свободно – как дома. Каррингтон пойдет в начальную школу Ривер-Оукс. Здесь наверху восемь свободных комнат для гостей, выбирайте любую по свому вкусу.

– Но я не могу вот так просто сорвать Каррингтон с места... новый дом, новая школа... тогда как еще не известно, выйдет из этого что-нибудь или нет.

– Ты просишь у меня гарантий, я не могу их дать. Могу обещать только одно: мы сделаем все возможное.

– Ей ведь нет еще и десяти. Вы понимаете, с чем будет сопряжено ее появление здесь? Маленькие девочки – шумный народ. От них сплошной беспорядок. Они...

– Я вырастил четверых детей, – перебил Черчилль, – в том числе и одну дочь. Я знаю, какие они бывают в восемь лет. – Хорошо рассчитанная пауза. – Я тебе вот что скажу: мы наймем преподавателя языка, который будет приходить сюда дважды в неделю. Возможно, Каррингтон захочет учиться играть на фортепиано. У нас внизу стоит «Стейнвей», к которому никто не притрагивается. Она любит купаться?.. Я велю установить в бассейне горку. Устроим ей на день рождения праздник в бассейне.

– Черчилль, – пробормотала я, – что, черт возьми, вы делаете?

– Пытаюсь сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Я боялась, что именно этим и кончится дело.

– Ну соглашайся же, – подталкивал он меня, – и всем будет хорошо.

– А если я откажусь?

– Наша дружба сохранится. И предложение останется в силе. – Он слабо пожал плечами и, взмахнув руками, указал на кресло-каталку: – Куда ж я теперь денусь?

– Я... – Язапустила пальцы в свои волосы. – Мне нужно подумать.

– Конечно, сколько угодно. – Он дружелюбно улыбнулся. – Почему бы тебе, прежде чем ты примешь решение, не привезти сюда Каррингтон, чтобы она осмотрелась?

– Когда? – оцепенев, спросила я.

– Сегодня вечером к ужину. Забери ее из школы и привози сюда. Приедут Гейдж с Джеком. Тебе нужно с ними познакомиться.

Мысль о том, что мне нужно познакомиться с детьми Черчилля, меня никогда не посещала. Его жизнь всегда была строго изолирована от моей, и смешение их составляющих вызывало во мне чувство дискомфорта. В какой-то момент своей жизни я твердо усвоила, что одним место на стоянке жилых трейлеров, а другим в роскошных особняках. Восхождение по социальной лестнице, в моем представлении, имело свои пределы.

Но желала ли я, чтобы эти ограничения коснулись Каррингтон? Что будет, если перед ней откроются двери в жизнь, абсолютно не похожую на ее предыдущую? Это все равно что привезти Золушку на бал в карете, а назад отправить в тыкве. Золушку это не очень-то обескуражило. Однако вряд ли, подумала я, Каррингтон окажется такой же смиренницей. И если честно, то я вовсе не хотела, чтобы она такой была.

Глава 16

Как я и опасалась, Каррингтон в этот день извозилась как никогда. Джинсы на коленях были в зеленых пятнах от травы, а футболка на животе заляпана гуашью. Встретив ее возле класса, я тут же завела ее в ближайший туалет, где в спешке протерла ей бумажными полотенцами лицо и уши и расчесала спутанный хвост. Когда она спросила, с чего это я ее прихорашиваю, я объяснила, что мы едем на ужин к друзьям, так что просьба вести себя там прилично, а не то пусть пеняет на себя.

– Что значит «пенять на себя»? – по своему обыкновению спросила она, а я притворилась, что не слышу.

При виде особняка за оградой Каррингтон разразилась радостными воплями. Ей приспичило слезть со своего сиденья и через открытое окно самой понажимать на кнопки кодового замка под мою диктовку. Меня почему-то радовало, что Каррингтон еще недостаточно взрослая, чтобы оробеть при виде такого богатства. Прежде чем я сумела остановить ее, она позвонила в дверь, причем целых пять раз, и стала корчить рожи в камеру наблюдения и подпрыгивать на пятках, пока огоньки на ее кроссовках не вспыхнули, как аварийные сигналы.

На сей раз дверь открыла пожилая экономка. Черчилль с Гретхен по сравнению с ней выглядели подростками. Лицо у нее было такое шишковатое и рифленое, что она напомнила мне куклу из сушеных яблок с дерниной белой ваты вместо волос. Яркие черные пуговицы ее глаз смотрели из-за очков с толстенными, как бутылочное стекло, линзами. Говорила она с акцентом долины реки Бразос – проглатывала слова, еще даже не успевшие слететь с ее губ. Мы представились друг другу. Она сказала, что ее зовут не то Сесили, не то Сисси, я так и не поняла.

А потом появилась Гретхен. Черчилль уже спустился на лифте, сказала она, и ждет нас в большом зале. Она оглядела Каррингтон и, протянув к ней руки, сжала ее лицо ладонями.

– Какая чудная девочка, истинное сокровище! – воскликнула она. – Зови меня тетя Гретхен, моя прелесть.

Каррингтон хихикнула, теребя руками край своей испачканной краской футболки.

– Красивые у вас колечки, – сказала она, не отрывая глаз от поблескивающих пальцев Гретхен. – Можно одно примерить?

– Каррингтон... – вскинулась на нее я.

– Конечно, можно, – с энтузиазмом откликнулась Гретхен. – Но сперва давай-ка подойдем к дяде Черчиллю.

И они обе рука об руку двинулись вдоль по коридору. Я последовала за ними.

– Черчилль передал вам наш разговор? – спросила я Гретхен.

– Да, передал, – ответила она через плечо.

– И что вы об этом думаете?

– Я думаю, что для всех нас это будет великолепно. После того, как мы потеряли Аву, а дети разъехались, в доме стало слишком тихо.

Мы шли через комнаты с высоченными потолками и огромными окнами с шелковыми и бархатными шторами и состаренными кружевами. На красновато-коричневом паркете кое-где лежали восточные ковры и группами стояла антикварная мебель, все было выдержано в приглушенных красных, золотых и кремовых тонах. В доме, судя по всему, любили читать: всюду в нишах стояли полки, снизу доверху заполненные книгами. В воздухе витал приятный аромат, напоминающий смесь запахов лимонного масла, воска и старинного пергамента.

Большой зал, на двух противоположных стенах которого размещались камины с такими огромными зевами, что туда свободно можно было войти, оказался так велик, что там впору было устраивать авто-шоу. В центре возвышался круглый стол с массивной цветочной композицией из белой гортензии, желтых и красных роз и с колосьями желтой фрезии. Черчилль расположился в зоне отдыха с мягкой мебелью под большой картиной в коричневых тонах, изображающей корабль с высокими мачтами. Когда мы приблизились, двое мужчин со старомодной учтивостью поднялись со своих кресел. Ни на одного из них я не взглянула. Мое внимание было приковано к Каррингтон, которая направилась к креслу-каталке.

Они с Черчиллем чинно обменялись рукопожатиями. Лица сестры я не видела, но лицо Черчилля было передо мной. Он не мигая, сосредоточенно смотрел на нее. Отразившиеся на его лице чувства – приятное удивление, удовольствие, печаль – озадачили меня. Затем он отвел глаза в сторону и громко откашлялся. И когда его взгляд вновь обратился на мою сестру, в нем уже ничего нельзя было прочесть, и я подумала, что, возможно, мне все это показалось.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23