Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Духи Великой реки (Дети Великой реки - 2)

ModernLib.Net / Фэнтези / Киз Грегори / Духи Великой реки (Дети Великой реки - 2) - Чтение (стр. 25)
Автор: Киз Грегори
Жанр: Фэнтези

 

 


      - Там, впереди, умирают люди. Мне очень жаль, Перкар. Холодные пальцы ночи словно сжали сердце юноши.
      - Много их?
      - Думаю, много. Во всяком случае, больше пяти десятков, больше, чем я сумела сосчитать. Сражение прекратилось, когда настала ночь, но мне кажется, утром оно снова начнется.
      Губы Перкара сжались в тонкую линию.
      - Среди них может быть мой отец, - прошептал он. - Или брат.
      - Мне так жаль их...
      Перкар понял, что это не только слова - глаза Хизи были влажными.
      - Там, где я была, трудно плакать, - сказала девочка. - Я все чувствую иначе, все кажется мне каким-то бесцветным. Но теперь... - Ее худые плечи начали сотрясаться. - Они ведь умирают. Стрелы вонзаются в тела, мечи оставляют ужасные раны... - Хизи всхлипнула и умолкла, вытирая глаза. Перкар... - начала она, но в этот момент юноша неуклюже поднялся и обошел костер, чувствуя себя полным идиотом. Он сел рядом с Хизи и привлек ее к себе, ожидая, что сейчас она окаменеет, и боясь этого.
      Ничего такого не случилось. Хизи прильнула к Перкару, прижалась головой к его груди и тихо заплакала. Ее слезы оказались заразительны, и соленые капли потекли из глаз юноши. Не думая о том, что делает, Перкар стал укачивать Хизи и гладить ее густые темные волосы.
      Когда через некоторое время ему пришлось подняться, чтобы подбросить в костер веток, он сам удивился тому, как неохотно выпустил Хизи. Вернувшись, он снова ощутил смущение и неуверенность: следует ли ему снова обнять ее или нет? Наконец он осторожно потянулся к ней.
      - Теперь уже со мной все в порядке, - сказала Хизи, и Перкар смущенно отдернул руку; несколько секунд они сидели в неуютном молчании. - Я имею в виду, - начала Хизи, - что ты не должен меня жалеть.
      Перкар фыркнул:
      - Ты знаешь меня уже достаточно хорошо, чтобы понимать: я жалею только самого себя.
      - Я этому не верю, - возразила Хизи. - Нгангата говорит, что ты переживаешь за весь мир.
      - Нгангата самый добрый человек из всех, кого я знаю. Он мне льстит, хотя и не стесняется обычно перечислять мои грехи, особенно себялюбие, как, кстати, и ты.
      - Мне очень жаль, - сказала Хизи.
      Перкар удивленно взглянул на нее:
      - Ты это говоришь сегодня уже третий раз.
      - Но мне действительно жаль. Месяцы назад, когда мы охотились в пустыне с менгами, еще до того, как все это началось, мне казалось, что мы с тобой будем друзьями. А потом я вела себя в отношении тебя отвратительно. Да и в отношении всех, особенно Тзэма. Если ты думаешь, будто это ты себялюбив...
      Перкар улыбнулся и принялся кидать в огонь веточки, поднимая маленькие вихри искр.
      - На самом деле, - сказал он Хизи, - Братец Конь и Нгангата правы насчет нас. Мы с тобой оба считаем, что мир вертится вокруг наших носов. Мы оба думаем, что без нас не взойдет ни солнце, ни Бледная Королева.
      - Трудно так не считать, - пробормотала Хизи. - Столько людей сражается и умирает, и ведь даже боги говорят, что все это из-за нас.
      - Нет. Не делай ошибки, Хизи: начали все сами боги. Мы с тобой...
      - Я не хочу больше об этом говорить, - неожиданно сказала Хизи. - И так я ни о чем другом не думаю - и ты тоже.
      Перкар заколебался. Он был уже готов рассказать обо всем, что говорил ему Карак, - о том, что лишь Хизи способна убить Изменчивого... Но можно рассказать ей о словах Карака и потом, завтра. Времени на это еще много раз уж он решился.
      - О чем же тогда ты хочешь поговорить?
      - Не знаю. Не знаю! - беспомощно пожаловалась Хизи. - О чем бы мы с тобой разговаривали, если бы были обыкновенными людьми, без бога-меча, без барабана, вызывающего духов, не имеющими предназначения, ничего не знающими ни о какой войне?
      - Ни о чем не разговаривали бы. Мы с тобой никогда бы не встретились.
      - Я серьезно говорю. О чем бы мы разговаривали? Что бы ты сказал мне, если бы я принадлежала к твоему народу и мы с тобой оказались наедине?
      - Я тоже не знаю, - хмыкнул Перкар.
      - Ну постарайся! - требовательно сказала Хизи.
      - Хорошо, принцесса.
      - И не смей так меня называть! Особенно теперь.
      Перкар рассеянно протянул руку и снова погладил Хизи по волосам.
      - Теперь моя очередь извиняться. - Он внезапно осознал свой жест и отдернул руку, словно обжегшись. Хизи подняла на него глаза, взяла своими тонкими пальцами руку Перкара и притянула к себе.
      - Я передумала, - буркнула она. - Мне холодно.
      - Ах... - Лицо Перкара горело, но он снова прижал к себе Хизи. Подумав минуту, он вытащил одеяло и накинул его на плечи им обоим. Когда он взял девочку за руку, то, к своему удовольствию, ощутил ответное пожатие.
      - Еще раз спасибо тебе за то, что спасла мне жизнь, - пробормотал он.
      - Заткнись! Я же тебе говорила! - закричала Хизи, колотя кулачком ему в грудь. - Неужели нельзя сказать хоть что-нибудь, что совсем не было бы важным!
      Перкар подумал немного и сказал:
      - Я знаю историю о корове с двумя головами.
      - Что?
      - У нее было по голове с каждого конца. Эту историю мне обычно рассказывала моя мать. Жил-был лис, у которого была корова с двумя головами...
      - Расскажи с самого начала, - потребовала Хизи.
      - Ну, это такая глупая история...
      - Расскажи, я тебе приказываю.
      - Твоя воля - закон, прин... госпожа Хизи, - поправился Перкар. Давным-давно, в те времена, когда люди и звери часто разговаривали друг с другом, кухонные горшки имели собственное мнение обо всем, а заборы то и дело жаловались на скуку, жил на свете лис, у которого не было коров. Вот однажды он и спросил себя: "Как бы мне обзавестись хорошим стадом, раздобыть Пираку..."
      - Это длинная история? - перебила Хизи.
      - Да.
      - Замечательно.
      И на некоторое время судьбы мира и их собственное предназначение были забыты, и Хизи смеялась над проделками лиса и его волшебной коровы, пока в конце концов они с Перкаром не уснули, тесно прижавшись друг к другу.
      Первой проснулась Хизи; она не сразу поняла, где находится. У нее затекла рука, и что-то теплое прижималось к боку.
      Потом она обо всем вспомнила и осторожно вытащила руку из-под Перкара. Он не проснулся, и Хизи стала смотреть на него, пытаясь разобраться в собственных смятенных чувствах.
      Было приятно смотреть на спящего Перкара - сон прогнал с его лица все заботы, и юноша выглядел так, как, должно быть, выглядел, когда еще их судьбы не переплелись. Сколько ему лет? Двадцать, не больше.
      И каковы его чувства к Хизи? Жалость? Желание защитить?
      Хизи не была уверена, но было что-то в том, как он обнял ее, когда она перестала плакать, что-то, не похожее ни на одно из этих чувств. В Перкаре было заметно какое-то отчаянное стремление, и самая странная вещь заключалась в том, что она понимала это стремление, чувствовала нечто сходное. Словно она покрылась каменной корой, словно ее пальцы и лицо одеревенели, утратили способность ощущать. Это было более чем онемением. Сколько времени прошло с тех пор, когда кто-нибудь обнимал ее? Даже Тзэм не прикасался к ней с той ночи, когда они бежали из деревни Братца Коня. Хизи сама не понимала, как не хватает ей теплоты общения с великаном; ей было необходимо коснуться любого человеческого существа...
      Но прикосновение Перкара было чем-то особенным. Оно напомнило Хизи объятия Йэна, хотя и не совсем. То объятие было волнующим, запретным, сладостным. Теперь же у нее перехватывало дыхание, как бывает при приступе гнева, однако чувство было совсем другим, гораздо более глубоким. Хизи подумала: что бы она стала делать, если бы Перкар поцеловал ее? Приходила ли ему такая мысль? Хизи прошлой ночью опасалась, что он таки поцелует ее и тем самым вынудит решать, как ей себя вести. Теперь же она хотела бы оказаться принужденной принять решение - ей совершенно не нужна была эта неожиданно возникшая неопределенность.
      Что ей делать, когда он проснется? Как себя держать? Хизи легла и снова закрыла глаза, озорно улыбнувшись. Пусть лучше все эти решения придется принимать Перкару.
      XXIX
      ПАДАЮЩИЙ ВПЕРЕД ПРИЗРАК
      В первый день Ган был уверен, что не выживет, на второй начал мечтать о смерти. Ни один палач из храма Ахвен не смог бы придумать более изуверского орудия пытки, чем жесткое менгское седло и конь под ним. На рыси Ган натирал ляжки до мяса, легкий галоп заставлял болеть все его кости. Только крайности - передвижение шагом или быстрая скачка - не доставляли мучений, но скоро Ган понял, что и за это приходится расплачиваться: он вцеплялся в седло такой мертвой хваткой, что на следующий день не мог двигать руками, а мышцы сводила мучительная боль. Трижды за день судорога в ноге заставляла его падать на землю, ругаясь и проливая бессильные слезы.
      Отряд не останавливался на отдых, и Ган, никогда прежде не ездивший верхом, был не в состоянии дремать в седле, как делали окружающие его грубые варвары. Когда же старик все-таки забывался сном, через несколько секунд он просыпался в ужасе, что сейчас упадет. К концу второго дня он был совершенно измучен и даже лишился способности возмущаться.
      Ган не понимал языка менгов, хотя тот и имел смутное сходство с древним наречием Нола и многие слова звучали знакомо; однако Гхэ каким-то образом объяснялся с кочевниками, может быть, овладев их языком с помощью того же колдовства, которое позволило Перкару "выучить" нолийский.
      Ган узнал от него, пока еще был способен что-либо воспринимать, что отряд всадников разыскивал их, по-видимому, по приказу того воина, который снился Гхэ, - местного вождя.
      Единственное, что еще было известно Гану, - это что они скачут, чтобы встретиться с тем менгом из сновидений. Впрочем, Ган был уверен, что не доживет до встречи с ним.
      Чтобы отвлечься от своих страданий, Ган попытался наблюдать за окружающими его людьми - если этих существ можно было так назвать. Такое занятие ему не особенно помогло. Кочевники все выглядели одинаково - со своими украшенными красными султанами шлемами, лакированными доспехами, длинными черными или коричневыми кафтанами. Даже пахли они тоже одинаково лошадьми. Все они что-то бормотали на своем тарабарском языке и все смеялись над ним - стариком, который даже не способен сесть на лошадь без посторонней помощи. Единственным утешением Гану служил один из оставшихся в живых нолийских солдат - молодой парень по имени Канжу: он постоянно был рядом, подхватывал Гана, когда тот чуть не падал с коня, и приносил ему воду. Канжу был кавалеристом и хорошо умел управляться с лошадьми.
      Гхэ совсем не обращал внимания на старика; он ехал впереди отряда с Квен Шен и Гавиалом, которые, как оказалось, оба умели ездить верхом.
      На третий день, проснувшись, Ган обнаружил, что лежит на траве, кто-то брызжет ему в лицо водой, а на груди у него сидит большая цикада.
      - Учитель Ган! Ты можешь двигаться? - Это был Канжу. Ган с благодарностью глотнул воды из меха, который протянул ему солдат.
      - Наверное, я уснул в седле, - признался Ган.
      - Ничего. Ты некоторое время будешь ехать вместе со мной.
      - Нам этого не позволят.
      - Придется позволить. Иначе им пришлось бы бросить тебя, а тогда дальше не поеду и я. Я ни за что не соглашусь оставить подданного императора в этих диких землях.
      Несколько менгов, окруживших их, что-то залопотали, когда Канжу посадил Гана на седло позади себя, но постепенно смирились с этим. Основной отряд и так уже далеко опередил их, и эти кочевники не хотели совсем отстать, пока будут спорить.
      - Неужели они никогда не спят? - проворчал Ган в спину солдату. Мускулы молодого человека были стальными; обхватив его, Ган почувствовал себя в безопасности, словно держался за ствол дерева. Неужели и он был когда-то таким?
      Едва ли.
      - Это что-то вроде марш-броска, - объяснил Канжу. - Благородный Гавиал, госпожа Квен Шен и господин Йэн, похоже, заключили договор с вождем этих варваров, хотя нам и не сообщили, куда мы направляемся. Я слышал, как кочевники упоминали какое-то место - оно называется Тсеба. И они хотят попасть туда быстро. Менги не стали бы так загонять коней, если бы не острая необходимость.
      - Почему ты думаешь, что Тсеба - это место, а не человек и не предмет? Ты разве говоришь на их языке? - спросил Ган.
      Юноша неуверенно кивнул:
      - Чуть-чуть. Я несколько месяцев служил в Гетшане - это на границе. Там я и научился - я знаю, как с менгами здороваться, и кое-что еще. Совсем мало, конечно. Но очень, многие названия мест у менгов начинаются с "тсе". Я думаю, это означает "скала", как и по-нолийски.
      - Можешь ты спросить, сколько дней пути до этой Тсебы?
      - Попробую, - ответил Канжу. Он несколько секунд подумал, а затем крикнул ближайшему менгу: - Дубай жбен Тсеба?
      Варвар озадаченно поднял брови. Канжу повторил вопрос, несколько изменив фразу, и кочевник, кивнув, мрачно показал ему три пальца.
      - Еще три дня? - простонал Ган, но тут же стиснул зубы. Он больше не будет жаловаться; варвары и солдаты презирают слабых, и если уж он все равно ничего не может сделать с немощью своего тела, по крайней мере он не станет причитать. - Что ж, значит, еще три дня, - повторил он, стараясь, чтобы голос его звучал твердо.
      Каким-то чудом следующий день оказался не таким тяжелым. Ган пришел к выводу, что тело его примирилось с ожидающей его гибелью, а потому не тревожит больше своего хозяина болью.
      Ган снова ехал самостоятельно, и утром к нему подскакал Канжу. Парень выглядел чем-то обеспокоенным.
      - Прошлой ночью что-то случилось с Ватом.
      - С кем?
      - С одним из солдат, моим приятелем.
      - Что же с ним случилось?
      - Он умер, - просто ответил Канжу.
      Ган тупо кивнул. Конечно. Что же еще, кроме смерти, достойно упоминания в таких обстоятельствах?
      Канжу с опаской взглянул на Гана:
      - Его не зарезали и вообще не ранили. Я видел его тело. Он просто умер.
      - Ох... - Ган поднял брови, но не стал ничего объяснять. Разве знание принесет Канжу пользу? Оно только увеличит опасность...
      Еще двое солдат исчезли на следующую ночь. Канжу сказал, что тел их не нашли, и признался Гану, что надеется: однополчане дезертировали, хотя по голосу его было ясно, что Канжу в это не верит. Ган выразил ему сочувствие; его стали томить невеселые мысли. Случившееся было нехорошим знаком: должно быть, Гхэ теряет контроль над собой. Хотя он избегал Гана с тех пор, как их встретил отряд менгов, теперь он ехал недалеко от старика, и тот видел: лицо вампира застыло, как маска, взгляд пронзал, как холодное железо, словно все человеческое в нем погрузилось в сон или испытывало непереносимую тяжесть.
      Ган попытался обдумать увиденное, понять, что происходит с вампиром. Хотя ужасная боль все еще сводила его плечи и бедра, а также, как ни странно, живот, - теперь это уже не была прежняя пытка, и старику даже удавалось подремать, когда отряд переходил на шаг - команда к этому, как и остальные сигналы, подавалась трубой. Значит, и думать он теперь снова был способен.
      Гхэ был мертвецом, оживленным Рекой. Его тело проявляло признаки жизни, да и было живым во всем, кроме одного: дух, живший в этом теле, не был духом человека, та жизненная сила, что обычно связывает тело и дух, отсутствовала. Гхэ был ущербен, несовершенен. Впрочем, несовершенен и живой человек - он нуждается в пище и воде, а со временем его жизненная сущность и плоть теряют удерживающие их вместе связи. Чем бы ни был Гхэ, его жизнь имела лишь внешний источник. Поблизости от Реки, которая постоянно пополняла его силы, потеря энергии, нужной для любого его действия, не имела значения. Здесь же источник жизни Гхэ должен находить в другом; к тому же вампиру приходилось кормить не один рот, если Ган правильно понимал его природу. Среди его нахлебников была теперь и богиня потока.
      В старых книгах существа, подобные Гхэ, назывались пожирателями жизни; полузабытый древний язык именовал их еще "падающими вперед призраками". Теперь эти слова обрели для Гана смысл: Гхэ подобен человеку, бегущему вниз по склону холма, - его голова движется скорее, чем ноги, и остановиться он не может, потому что сразу упадет. Он может только бежать все быстрее и быстрее и в конце концов упасть с разгону.
      И такое существо жаждет Хизи! Его нужно остановить, но Ган никак не мог ничего придумать. Он так устал и так нуждался в настоящем сне...
      Старик с надеждой посмотрел на Канжу. Может быть, все же что-то можно сделать. Может быть, удастся уговорить парня помочь ему бежать.
      Однако этой ночью Канжу исчез, и Ган никогда его больше не видел.
      На следующий день произошло событие, которое на некоторое время отвлекло Гана от всех его страданий и тяжелых предчувствий. Прозвучал сигнал трубы, означавший переход с галопа на рысь, и лошади замедлили бег. Ган почувствовал огорчение - теперь, когда он научился ездить верхом, не напрягая при этом всех сил, галоп нравился ему больше всего (если не считать, конечно, тех редких случаев, когда кони шли шагом): тряска при этом оказывалась наименьшей. Канжу научил Гана, как смягчать толчки при рыси, но для этого нужно было привставать на стременах, а это трудно давалось слабым ногам старика.
      Не прошло и нескольких минут, как раздался сигнал перейти с рыси на шаг. Это было необычно: как правило, изменения скорости передвижения разделялись большими интервалами. Скоро, однако, причина стала ясна: на горизонте показались ходячие горы.
      Менги называли это чудо "нантук"; Гану название показалось слишком коротким - или слишком длинным, - чтобы должным образом описать зверя. Четыре похожих на колонны ноги поддерживали невероятно массивное тело; с головы свисал похожий на змею отросток, с обеих сторон которого торчали подобные саблям клыки - нет, должно быть, бивни, - воинственно загибающиеся кверху. Мохнатая шерсть была где рыжевато-коричневой, где черной. Десятка полтора великанов виднелось на фоне зарослей кустарника; они паслись в высокой траве. Сначала Ган мог сравнивать их размер лишь с высотой деревьев; потом семеро менгов с пронзительными криками помчались по равнине в сторону чудовищ, и старый ученый смог лучше оценить величину нантука: даже верхом люди едва доставали ему до брюха.
      - Что они делают? - озадаченно спросил Ган. Никто из менгов ему не ответил: они не понимали нолийского, а Канжу, который мог бы перевести, теперь не было.
      Все еще вопя, воины скакали к насторожившимся животным. Самые крупные нантуки встали кольцом, защищая более мелких и совсем маленьких - размером всего с лошадь, - это, как решил Ган, были детеныши. Всадники выхватили мечи и стали размахивать ими перед великанами; казалось, они стараются приблизиться на достаточное расстояние, чтобы поразить их.
      "Разве копья не подошли бы для этой цели лучше?" - подумал Ган, но потом понял: менги не пытаются убить огромных зверей, они просто стараются их коснуться.
      Хоть это и казалось безумием, чем дольше Ган наблюдал, тем больше он укреплялся в своем предположении. Ловко уворачиваясь от ударов бивней, воины наклонялись с седел, чтобы шлепнуть нантуков по боку. Остальные менги криками подбадривали товарищей, и весь отряд впервые за несколько дней остановился не ради того, чтобы напоить коней или дать им попастись.
      Остановка, однако, была недолгой; семеро всадников повернули к отряду, радостно размахивая оружием. Еще одна группа кочевников собралась было повторить их проделку, но кто-то пролаял резкий приказ, и после недолгих препирательств воины, ворча, заняли свои места. Ган следил за недовольными и поэтому не смотрел в сторону возвращающихся всадников, когда крики варваров вдруг стали громче и в них зазвучала паника.
      Ган поспешно обернулся, гадая, что могло произойти. Шестеро кочевников растерянно метались по равнине, седьмого не было видно - по-видимому, его скрыла высокая, по грудь человеку, трава. Его конь на миг с визгом вынырнул из растительности - Ган и представить себе не мог, что лошади способны издавать такие пронзительные вопли, - но тут же вновь скрылся в траве.
      Двое из оставшихся не справились со своими конями; один, вороной красавец, взвился на дыбы и начал отчаянно бить копытами. Из травы стремительно выпрыгнул какой-то зверь и, одним безжалостным ударом окровавленной лапы разодрав коню брюхо, кинулся на всадника.
      Краем глаза Ган заметил, как кто-то скачет к месту кровавой расправы. Это был Гхэ.
      Гхэ почувствовал присутствие хищника в траве еще до того, как тот напал на всадников. Оскалив зубы, вампир хлестнул своего скакуна и поскакал к месту несчастья. Кобыла привыкла к более опытному наезднику, но все же послушалась, и Квен Шен с Шаком, предводителем менгов, хихикнувшим при виде неуклюжих движений Гхэ, остались позади.
      Гхэ не заботила участь варваров, которых ожидала смерть: он был просто голоден, а пожирать солдат днем, на глазах у всех, не решался. Уже с полудня он не мог думать ни о чем, кроме насыщения, и находиться рядом с менгами и их конями было так же мучительно, как голодать за пиршественным столом. Какая-то маленькая часть его сознания шептала ему, что неплохо будет заработать уважение этих дикарей. Попытка приблизиться к одному из гигантов нантуков выглядела бы смешной и весьма подозрительной, если бы вдруг при его приближении огромный зверь упал мертвым. В этом случае к тому же нолийские солдаты наверняка догадались бы, что случилось с их исчезнувшими товарищами.
      Но Гхэ мог сделать вид, что убивает тварь, притаившуюся в траве.
      К тому времени, как он добрался до места схватки, трое менгов и две лошади были уже мертвы или умирали. Гхэ поглотил те крохи жизни, что в них оставались, но это его не насытило. Та богиня, которую он проглотил, давала ему огромную силу, но для того, чтобы держать ее в подчинении, требовалось очень много энергии. С тех пор как Гхэ захватил богиню, он все время был голоден.
      Его лошадь испугалась, взвилась на дыбы и сбросила Гхэ; однако тому казалось, что все происходит невероятно замедленно, - чувства его опережали события. Поэтому он с легкостью перевернулся в воздухе, по-кошачьи ловко приземлился и тоже по-кошачьи быстро скользнул по равнине, низко пригнувшись. Сжимая в руке нож, Гхэ встретил хищника в его стихии, под колышущимся пологом травы.
      Благодаря странно ускорившемуся восприятию Гхэ смог не торопясь разглядеть животное. Оно казалось приземистым и массивным, но это было иллюзией, порожденной его размерами: зверь, если бы не полз на брюхе, был бы гораздо выше травы. Больше всего он напоминал свирепую собаку, с почти квадратной головой и коротким носом. Покрытые кровью передние лапы оказались толще и короче задних, тело величиной не уступало лошадиному, а на загривке огромным бугром выпирали мускулы. Палевая с коричневыми полосами шкура сливалась с растительностью.
      Оскаленная пасть с легкостью могла бы вместить голову Гхэ; именно такое желание и читалось в маленьких черных глазках чудовища. Если бы не сверхъестественные способности вампира, движения зверя казались бы молниеносными - оно явно могло бежать гораздо быстрее лошади, по крайней мере на коротких расстояниях.
      Гхэ сосредоточился, раскинул сеть своего могущества по степи, подчиняя себе силы земли, как это делал захваченный им демон, черпая силы из потока.
      Хищник и вампир столкнулись друг с другом. Несмотря на всю свою мощь, зверь пошатнулся от удара и был явно озадачен: он ведь только что лапой прихлопнул, как муху, лошадь, и поэтому никак не ожидал, что слабый человек устоит на ногах. Гхэ увернулся от страшных когтей и одновременно нанес удар ножом снизу вверх под нижнюю челюсть твари. Страшная разинутая пасть нависла над ним, и он мог видеть, как окровавленная сталь клинка рассекла язык и проникла в череп. Гхэ знал: этого недостаточно, чтобы убить зверя немедленно, и будь он обычным воином, хищнику хватило бы ярости и сил прикончить его; однако в тот же момент Гхэ поглотил дух чудовища, выпил его жадными глотками, а остаток присоединил к остальным, захваченным раньше.
      "Ну вот, теперь меня пятеро", - подумал Гхэ, когда безжизненная туша придавила его к земле. Он с улыбкой ощутил, как она сотрясается под запоздалыми ударами воинов.
      Гхэ позволил им вытащить себя, всего залитого кровью хищника, из-под зверя, очень довольный теми приветственными криками, которые вызвал его подвиг. Он помахал в воздухе окровавленным ножом, и крики стали еще громче. Гхэ двинулся туда, где оставался отряд, предоставив одному из менгов ловить его ускакавшую лошадь, - он знал, что так выглядит более внушительно, чем в седле.
      Предводитель выехал вперед, спешился перед Гхэ - это была великая честь - и пожал его окровавленную руку.
      - Я никогда еще не видел подобного подвига! - воскликнул он, не в силах сдержать восхищения. - Гаан был прав: он сказал, что ты подобен льву, а только лев смог бы справиться с шежном.
      - Шежном? - переспросил Гхэ.
      - Травяным медведем. Он, должно быть, подкрадывался к нантукам, когда наши воины, на свое несчастье, помешали ему. - Менг изумленно покачал головой. - Этот клинок - бог? - спросил он, показывая на нож Гхэ.
      Гхэ озадаченно нахмурился:
      - Что?
      Предводитель хлопнул его по плечу:
      - Это, наверное, и есть ответ на мой вопрос.
      - Но не на мой, - возразил Гхэ. - Что такое бог-клинок?
      Воин казался смущенным:
      - Это оружие, в котором живет бог. Я слышал, что такое бывает, но мало знаю о нем. Однако все, что мне известно, я с радостью тебе расскажу.
      - Буду весьма признателен, - поклонился Гхэ. В уме его возник страшный образ меча Перкара; он вспомнил, как его собственный, благословленный Рекой клинок задрожал и чуть не сломался при соприкосновении со странным зеленым металлом. Бог-меч...
      - Гаан сможет рассказать тебе больше.
      - Когда мы с ним встретимся? - рассеянно спросил Гхэ и помахал рукой в ответ на несмолкающие приветственные крики.
      - Он будет ждать нас завтра у Белой скалы, - ответил предводитель.
      Гхэ кивнул, обернулся к Квен Шен и подмигнул ей. На лице супруги Гавиала была написана странная смесь страха и облегчения. Гхэ испытал прилив нежности к ней: Квен Шен - удивительная женщина, он многим ей обязан. Когда он наконец воссоединится с Хизи, своей настоящей возлюбленной, он постарается забрать жизнь Квен Шен как можно более безболезненно.
      Тсеба, как выяснил Ган, означало "Белая скала". Название хорошо подходило этому месту - каньону с низкими меловыми стенами, который тянулся на север, в направлении горного плато. В последний день пути к отряду присоединялось все больше и больше всадников: скоро по камням Тсебы зацокали копыта более чем сотни коней.
      Впереди их ждал один-единственный воин.
      Ган не особенно ясно представлял себе, каким должен быть менгский вождь, но он думал, что того будет по крайней мере сопровождать свита, а впереди будут идти музыканты. Всадник был еще довольно далеко, но, насколько Ган мог разглядеть, менгский вождь совсем не отличался роскошью одеяния - скорее он казался усталым и оборванным, словно ему пришлось проделать более далекий и более трудный путь, чем отряду. Ган усомнился бы в том, что этот человек - именно вождь, если бы все менги не спешились перед ним; он сам и оставшиеся в живых нолийские солдаты последовали их примеру, когда поняли, что происходит.
      Гхэ, Квен Шен и Гавиала подвел к вождю предводитель отряда, и они начали о чем-то беседовать. Голоса далеко разносились в каньоне, но не менее громко звучало и ржание коней, и перестук копыт, так что хотя Ган и слышал разговор, разобрать слов не мог.
      Но вскоре Гхэ оставил своих собеседников и двинулся сквозь армию людей и коней. Он шел как могучий герой, воины почтительно расступались перед ним, и скоро стало ясно, что идет он к Гану. Старик собрал все силы, ожидая дальнейших событий.
      - Привет, Ган, - обратился к нему Гхэ. - Как я вижу, ты достаточно хорошо перенес наше путешествие.
      - Достаточно хорошо.
      - Не пойдешь ли ты сейчас со мной?
      - Разве у меня есть выбор?
      - Нет.
      - Что ж, тогда я буду счастлив сопровождать тебя. - Старик отряхнул с себя конскую шерсть, но, когда он сделал шаг, его ноги чуть не подкосились.
      - Позволь мне тебе помочь, - сказал Гхэ, крепко - даже чересчур крепко, так что Гану стало больно, - беря его под руку и направляя к группе вождей. - Должен признаться, Ган, я был на тебя сердит, - сообщил ему по дороге вампир. - Впрочем, не поэтому я старался избегать тебя эти дни.
      - Да? Разве ты избегал меня?
      Гхэ поцокал языком.
      - Ты предал меня, Ган, и предал Хизи тоже, хотя, я уверен, по своей глупости считал, будто помогаешь ей. Я держался от тебя подальше, чтобы сохранить тебе жизнь, потому что каждый раз, стоило мне тебя увидеть, у меня возникало желание забрать дух из твоего немощного тела. Но все же мне казалось, что от тебя еще может быть польза, - как оно и оказалось теперь.
      Они уже почти дошли до того места, где стояли остальные предводители, и Гхэ немного замедлил шаг - наверное, чтобы те не заметили, как он тащит Гана. Старик открыл было рот, чтобы спросить: какая же от него ожидается польза, но заметил, что менгский вождь пристально следит за ним блестящими глазами.
      Он действительно выглядел очень усталым и одет был так же, как и все воины вокруг - в длинный черный кафтан и штаны. Единственным отличием служило то, что на вожде не было шлема. Самым же удивительным Ган счел его возраст: вождю не могло быть больше шестнадцати лет.
      - Ты тот, кого называют Ганом, - сказал вождь по-нолийски с сильным акцентом, но все же понятно.
      - Да, меня так зовут.
      - Нам с тобой о многом нужно поговорить, так же как и с остальными. Молодой вождь показал на Гхэ и других. - Радуйся: Хизи жива и здорова.
      Ган заморгал; когда значение этих слов дошло до него, он почувствовал внезапный наплыв чувств, которые он так долго сдерживал.
      - Откуда ты об этом знаешь? Вождь похлопал себя по груди:
      - Я ее вижу: вот здесь. А совсем недавно я скакал с ней рядом. - Он положил руку на плечо Гана. - Позволь мне представиться. Я шаман и пророк клана Четырех Елей, а также, волей Реки и наших богов, вождь трех северо-западных племен. - Он развел руками, словно обнимая всех всадников, которые, спешившись, почтительно ожидали его приказов. - Но ты, мой друг, можешь называть меня просто Мхом.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35