Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сон в красном тереме. Т. 1. Гл. I – XL.

ModernLib.Net / Древневосточная литература / Цао Сюэцинь / Сон в красном тереме. Т. 1. Гл. I – XL. - Чтение (стр. 5)
Автор: Цао Сюэцинь
Жанр: Древневосточная литература

 

 


Денька два-три потерпи». Постепенно девочка успокоилась: теперь, по крайней мере, у нее будет постоянное пристанище. Но чего только не случается в Поднебесной! На следующий день торговец еще раз продал ее, и не кому-нибудь, а семье Сюэ. Этому Сюэ Паню, прозванному Деспотом-сумасбродом. Такого второго в Поднебесной не сыщешь, деньгами швыряется, словно песком. Подумать только! Погубил человека и как ни в чем не бывало уехал! О судьбе девочки мне ничего не известно. Бедняга Фэн Юань! И денег лишился, и жизни!

— Так и должно было случиться, — вздохнул Цзя Юйцунь. — Это возмездие за грехи в прежней жизни! Почему Фэн Юаню приглянулась именно Инлянь? Да потому что и она несколько лет страдала от жестокости торговца, пока перед нею не открылся путь к покою и счастью. Инлянь добрая, и как было бы замечательно, если бы они соединились! И вдруг на тебе, такая история! Что и говорить! Семья Сюэ и богаче, и знатнее семьи Фэн, но Сюэ Пань распутник, наложниц у него хоть отбавляй, и, уж конечно, он не стал бы хранить верность одной женщине, как Фэн Юань. Поистине так предопределено судьбой: несчастный юноша встретился с такой же несчастной девушкой. Впрочем, хватит болтать, надо подумать, как решить это дело!

— Помню, что вы были человеком мудрым и решительным, — заметил привратник. — Куда же девалась ваша смелость? Я слышал, господин, что эту должность вы получили благодаря могуществу домов Цзя и Ван. Сюэ Пань же состоит в родстве с домом Цзя. Так почему бы вам, как говорится, не пустить лодку по течению? Так вы и семью Цзя отблагодарите за услугу, и сами не пострадаете! К тому же это поможет вам завязать более близкие отношения с семьями Цзя и Ван.

— Пожалуй, ты прав! — согласился Цзя Юйцунь. — Но ведь речь идет об убийстве! Должность мне пожаловал сам государь, и мой долг сделать все, чтобы отблагодарить его за милость. Так смею ли я нарушить закон корысти ради?!

Привратник холодно усмехнулся.

— Все это верно, — заметил он, — но в наше время так рассуждать нельзя! Разве вам не известно изречение древних: «Великому мужу надлежит поступать, как велит время»? Или еще: «Тот достиг совершенства, кто умеет обрести счастье и избежать беды». А то ведь может случиться, что вы не только не послужите государю, но еще и жизни лишитесь. Надо трижды обдумать, прежде чем решить.

— Как же, по-твоему, мне поступить? — опустив голову, в раздумье спросил Цзя Юйцунь.

— Могу дать вам хороший совет, — ответил привратник. — Завтра, когда будете разбирать дело, полистайте с грозным видом бумаги и выдайте верительную бирку на арест убийц. Тех, разумеется, не поймают. Тогда по настоянию истца вы распорядитесь привести на допрос кого-нибудь из семьи Сюэ, в том числе и нескольких слуг. Я уговорю их сказать, что Сюэ Пань тяжело заболел и умер, это могут подтвердить все его родственники, а также местные власти. Тогда вы поставите в зале жертвенник, будто для того, чтобы посоветоваться с духами[49], а стражникам и всем собравшимся в зале велите наблюдать за происходящим. Потом во всеуслышание объявите: «Духи сказали, что Фэн Юань и Сюэ Пань еще в прежних рождениях между собой враждовали. Так что случившееся предопределено судьбой. Фэн Юань и после смерти преследовал Сюэ Паня, наслал на него хворь, и тот умер. Виновник всех бед — торговец живым товаром, его и следует наказать, остальные же к делу непричастны…» И все в таком духе. Торговца я тоже беру на себя — отпираться не станет. И тогда все само собою решится. Семья Сюэ — богачи, пусть заплатят штраф в пятьсот, а то и в тысячу лянов, чтобы покрыть расходы на погребение убитого. Ведь родичи Фэн Юаня люди маленькие и подняли шум главным образом из-за денег. Дайте им деньги — сразу умолкнут. Ну что, годится мой план?

— Нет, не годится, — ответил Цзя Юйцунь. — Впрочем, я подумаю, а пока держи язык за зубами.

На том и порешили.

На следующий день Цзя Юйцунь явился в присутствие, чтобы учинить допрос обвиняемым. Привратник оказался прав. Семья Фэн и в самом деле была не из высокопоставленных и хотела лишь получить сумму, истраченную на похороны. Члены семьи Сюэ, пользуясь своим положением, дали ложные показания, а Цзя Юйцунь, видя, что правды здесь не добьешься, махнул на все рукой и вынес решение в обход закона — родичи Фэн Юаня получили деньги и успокоились. Тогда Цзя Юйцунь написал письма Цзя Чжэну и генерал-губернатору столицы Ван Цзытэну, в которых сообщал, что дело их племянника закрыто и они могут больше не тревожиться.

Привратника же Цзя Юйцунь отослал подальше от этих мест, придравшись к какой-то его провинности, а то, чего доброго, проболтается, что Цзя Юйцунь когда-то жил в нищете. На том все и кончилось.

Но оставим пока Цзя Юйцуня и вернемся к Сюэ Паню.

Сюэ Пань был уроженцем Цзиньлина и принадлежал к потомственной чиновничьей семье. Он рано лишился отца, и мать, жалея единственного сына, избаловала его. Так он и вырос никчемным человеком. Семья владела огромным состоянием и вдобавок получала деньги из казны.

Грубый и заносчивый, Сюэ Пань к тому же был расточителен. В школе ему удалось с грехом пополам выучить несколько иероглифов; он увлекался петушиными боями, скачками, бродил по горам, любовался пейзажами и никаким делом не занимался. Благодаря заслугам деда он числился в списках купцов — поставщиков императорского дворца, но о торговле не имел ни малейшего представления, и за него все делали приказчики и служащие.

Матери Сюэ Паня — урожденной Ван — было под пятьдесят. Она приходилась сестрой Ван Цзытэну, генерал-губернатору столицы, и госпоже Ван, жене Цзя Чжэна из дома Жунго. Была у нее еще дочь Баочай, на год младше Сюэ Паня, красивая и цветущая, с изысканными манерами.

Отец обожал Баочай, разрешал ей учиться, читать книги, она была намного понятливее и умнее брата. После смерти отца Баочай пришлось оставить ученье и заняться хозяйственными делами, чтобы хоть как-то облегчить участь матери — Сюэ Пань ничего не хотел знать.

В последнее время государь проявлял особый интерес к наукам. Он окружил себя людьми учеными и талантливыми и щедро осыпал их милостями; дочери знатных сановников должны были лично являться ко двору. Из них выбирали государю жен и наложниц, а наиболее талантливых зачисляли в свиту императорских дочерей, чтобы они вместе учились.

После смерти Сюэ-старшего торговые дела Сюэ Паня в столице расстроились: главный управляющий и приказчики из провинциальных торговых контор, пользуясь молодостью и неопытностью Сюэ Паня, обманывали его без зазрения совести.

Сюэ Пань давно собирался в столицу, это поистине благодатное место, о котором он столько слышал: надо было представить младшую сестру ко двору, навестить родственников, а также побывать в ведомстве, рассчитаться по старым счетам и получить новые заказы. Впрочем, все это было предлогом. Просто Сюэ Паню хотелось побывать в столице, посмотреть, что там за нравы. Он прикинул, сколько нужно взять денег на дорогу, приготовил для друзей и родственников подарки — всякие редкостные вещицы местной выделки — и уже выбрал счастливый день для отъезда, как вдруг ему подвернулся торговец живым товаром — он продавал Инлянь.

Сюэ Паню приглянулась эта девочка с необычной внешностью, и он купил ее с тем, чтобы в будущем сделать своей наложницей. И вдруг какой-то Фэн Юань вздумал отнять у него Инлянь. Сюэ Пань знал, что ему все сходит с рук, и велел слугам хорошенько отдубасить Фэн Юаня. А немного спустя перепоручил все дела преданным ему людям и с матерью и сестрой отправился в путь.

Убийство, а затем суд были для Сюэ Паня всего лишь забавой. «Потрачусь немного, — говорил он себе, — и все обойдется».

Неизвестно, сколько дней провел он в пути, но незадолго до приезда в столицу узнал, что Ван Цзытэн, его дядя, назначен инспектором девяти провинций и получил высочайшее повеление проверить состояние дел на окраинах.

Сюэ Пань обрадовался:

«По крайней мере кутну в свое удовольствие. Не буду под надзором дяди. Ну разве не милостиво ко мне небо?!»

И он обратился к матери:

— Вот уже десять лет наши дома в столице пустуют и, возможно, прислуга тайком от нас сдает их внаем. Надо бы отправить туда людей, чтобы дома привели в порядок.

— Пожалуй, не стоит, — возразила мать. — Мы едем навестить родных и друзей. Остановимся либо у твоего дяди, либо в семье твоей тетки. Дома у них просторные, места хватит. Поживем немного, а тем временем слуги приведут в порядок наши дома.

— Дядя уезжает, — сказал Сюэ Пань, — его собирают в дорогу. В доме суматоха. Не стесним ли мы их?

— Остановимся тогда в семье тетки. Они нам обрадуются. Сколько лет приглашают! И, конечно, будут удивлены, если мы поспешим привести в порядок наши дома! Я понимаю, тебе хочется жить свободно, ни от кого не зависеть, так ведь удобней. В общем, поступай как знаешь. А я побуду с тетей и сестрами — ведь мы давно не виделись. Баочай возьму с собой. Не возражаешь?

Сюэ Пань не стал спорить с матерью и согласился ехать во дворец Жунго.

Госпожа Ван уже знала, что дело Сюэ Паня разбиралось в суде, что все обошлось благодаря стараниям Цзя Юйцуня, и успокоилась. Одно ее печалило — отъезд брата. Теперь у нее в столице останется совсем мало близких родственников.

Но тут ей неожиданно сообщили:

— Пожаловала ваша сестра с сыном и дочерью. Их коляски уже у ворот.

Обрадованная госпожа Ван в сопровождении служанок поспешила в гостиную встретить дорогую гостью.

Сестры долго изливали друг другу душу, но не о том сейчас речь. Из гостиной госпожа Ван повела сестру поклониться матушке Цзя и поднести подарки. Повидалась госпожа Сюэ и с остальными членами семьи, затем было устроено угощение.

Сюэ Пань пошел засвидетельствовать свое почтение Цзя Чжэну, Цзя Ляню, Цзя Шэ и Цзя Чжэню.

Цзя Чжэн велел передать госпоже Ван, чтобы поселила сестру с сыном и дочерью во дворе Грушевого аромата — в доме из десяти покоев. А то как бы Сюэ Пань по молодости лет не натворил глупостей, если будет жить где-нибудь на стороне.

Госпоже Ван самой хотелось оставить гостей у себя, да и старая госпожа прислала служанку сказать о том же.

Тетушка Сюэ была рада пожить со своими родственниками, по крайней мере сын будет под присмотром, а то ведь неизвестно, чего ждать от этого сумасброда. Она охотно приняла приглашение госпожи Ван, а затем сказала ей доверительно:

— Мы могли бы пожить у вас и подольше, если бы вы не тратились на наше содержание.

Госпожа Ван, не желая стеснять гостей, ответила, что они могут поступать по собственному усмотрению. Итак, госпожа Сюэ с дочерью поселились во дворе Грушевого аромата.

Там провел последние годы жизни Жунго-гун. Дом состоял из гостиной и внутренних покоев. Ворота выходили прямо на улицу. Через небольшую калитку в юго-западном углу двора можно было попасть в узенький переулок, а оттуда на восточный двор главного дома, где жила госпожа Ван.

По вечерам или после обеда тетушка Сюэ приходила побеседовать с матушкой Цзя либо госпожой Ван. Баочай целые дни проводила в обществе Дайюй, Инчунь и остальных сестер. Они читали, играли в шахматы или же занимались вышиванием и радовались, что могут побыть вместе.

Только Сюэ Паню не нравилось жить под надзором дяди. Но мать и слышать не хотела о том, чтобы переселяться, тем более что родственники были так внимательны к ним и заботливы. Пришлось Сюэ Паню смириться, однако он не оставил мысли переехать в собственный дом и послал туда людей наводить порядок.

Не прошло и месяца, как Сюэ Пань успел сдружиться со всеми молодыми бездельниками и шалопаями рода Цзя. Они пили вино, любовались цветами, затем принялись за азартные игры и завели шашни с продажными женщинами.

Говорили, что Цзя Чжэн хорошо воспитывает сыновей и поддерживает порядок в доме, но ведь за каждым не уследишь — семья была многочисленна. Главой в доме, собственно, был Цзя Чжэнь — старший внук Нинго-гуна, к которому по наследству перешла должность деда, он должен был заниматься всеми делами рода, но, легкомысленный и беспечный, Цзя Чжэнь запустил дела и целыми днями только читал или играл в шахматы. Надобно сказать, что двор Грушевого аромата отделяли от главного дома два ряда строений, ворота там тоже были свои, как вы уже знаете, и Сюэ Пань мог приходить и уходить когда заблагорассудится; в общем, молодые бездельники предавались веселью и развлекались как хотели, так что в конце концов у Сюэ Паня пропала охота переезжать в собственный дом.

Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава пятая

Душа Цзя Баоюя странствует по области Небесных грез;
феи поют арии из цикла «Сон в красном тереме»

Мы поведали вам в предыдущей главе о жизни семьи Сюэ во дворце Жунго и пока говорить больше о ней не будем.

Сейчас мы поведем речь о матушке Цзя и Линь Дайюй, поселившейся во дворце Жунго. Старая госпожа всем сердцем полюбила девочку, заботилась о ней, как о Баоюе, а к остальным внучкам Инчунь, Таньчунь и Сичунь охладела.

Дружба Баоюя с Дайюй была какой-то необычной, не детской. Они ни на минуту не разлучались, в одно и то же время ложились спать, слова и мысли их совпадали, — в общем, они были как иголка с ниткой. Но вот приехала Баочай. Она была постарше Дайюй, хороша собой, отличалась прямотой и откровенностью, и все единодушно решили, что Дайюй во многом ей уступает.

Баочай была великодушна, старалась со всеми ладить, не в пример гордой и замкнутой Дайюй, и служанки, даже самые маленькие, ее очень любили. Дайюй это не давало покоя, но Баочай ничего не замечала.

Баоюй, совсем еще юный, увлекающийся, с необузданным характером, ко всем братьям и сестрам относился одинаково, не делая различия между близкими и дальними. Живя в одном доме с Дайюй, он привязался к девочке, питал к ней симпатию большую, чем к другим сестрам, что могло вызвать всякие толки и привести к печальной развязке.

Однажды, по неизвестной причине, между Баоюем и Дайюй произошла размолвка. Дайюй сидела одна и горько плакала. Успокоилась она лишь, когда Баоюй попросил у нее прощения.


Как раз в эту пору в саду восточного дворца Нинго пышно расцвели цветы сливы, и жена Цзя Чжэня, госпожа Ю, решила устроить угощение и пригласить госпожу Цзя, госпожу Син, госпожу Ван и остальных полюбоваться цветами. Утром в сопровождении Цзя Жуна и его жены она приехала во дворец Жунго и сказала матушке Цзя, что на следующий день просит почтенную госпожу пожаловать к ней в сад Слияния ароматов погулять, развлечься, выпить вина и чаю. На празднество собрались самые близкие родственники из дворцов Нинго и Жунго, но там не произошло ничего примечательного, о чем стоило бы рассказывать.

Баоюй быстро устал и захотел спать. Матушка Цзя велела служанкам уговорить его отдохнуть немного, а затем вернуться.

Но тут поспешила вмешаться жена Цзя Жуна, госпожа Цинь. Она с улыбкой обратилась к матушке Цзя:

— Для Баоюя у нас приготовлена комната. Так что не беспокойтесь, мы все устроим!

— Проводите второго дядю Баоюя! — велела она его мамкам и служанкам и пошла вперед.

Матушка Цзя считала госпожу Цинь верхом совершенства — прелестная, изящная, всегда ласковая, она нравилась матушке Цзя больше других жен ее внуков и правнуков, и сейчас, когда госпожа Цинь пообещала устроить Баоюя, матушка Цзя сразу успокоилась.

Служанки с Баоюем последовали за госпожой Цинь во внутренние покои. Едва войдя, Баоюй увидел прямо перед собой великолепную картину «Лю Сян пишет при горящем посохе», и ему почему-то стало не по себе. Рядом висели парные надписи:

Тот, кто в дела мирские проникает, —

постиг сполна премудрости наук.

Тот, кто в людские чувства углубился, —

постиг сполна изысканности суть!

Баоюй пробежал их глазами и, не обратив ни малейшего внимания на роскошные покои и пышную постель, заявил:

— Пойдемте отсюда! Скорее!

— Уж если здесь вам не нравится, не знаю, куда и идти, — улыбнулась госпожа Цинь. — Может быть, в мою комнату?

Баоюй, смеясь, кивнул головой.

— Где это видано, чтобы дядя спал в комнате жены своего племянника? — запротестовала одна из мамок.

— Что тут особенного? — возразила госпожа Цинь. — Ведь дядя совсем еще мальчик! Он ровесник моему младшему брату, который приезжал в прошлом месяце. Только брат чуть повыше ростом…

— А почему я его не видел? — перебил ее Баоюй. — Приведите его ко мне!

Все рассмеялись, а госпожа Цинь сказала:

— Как же его привести, если он живет в двадцати — тридцати ли отсюда? Вот когда он снова приедет — непременно вас познакомлю.

Разговаривая между собой, они вошли в спальню госпожи Цинь.

У Баоюя в носу сразу защекотало от какого-то едва уловимого аромата, глаза стали слипаться, он почувствовал во всем теле сладостную истому.

— Как приятно пахнет! — воскликнул мальчик и огляделся. На стене висела картина Тан Боху «Весенний сон райской яблоньки», а по обе стороны от нее — парные надписи, принадлежавшие кисти Цинь Тайсюя:[50]

Коль на душе мороз и грусть лишает сна,

Причиною тому — холодная весна.

Коль благотворно хмель бодрит и плоть и кровь,

Ищи источник там, где аромат вина!

На небольшом столике — драгоценное зеркало, некогда украшавшее зеркальные покои У Цзэтянь[51], рядом — золотое блюдо с фигуркой Чжао Фэйянь. На блюде — крупная айва, ее бросил некогда Ань Лушань в Тайчжэнь[52] и поранил ей грудь. На возвышении — роскошная кровать, на ней в давние времена во дворце Ханьчжан спала Шоучанская принцесса, над кроватью — жемчужный полог, вышитый принцессой Тунчан.

— Вот здесь мне нравится! — произнес Баоюй.

— В моей комнате, пожалуй, не отказались бы жить даже бессмертные духи! — рассмеялась в ответ госпожа Цинь.

Она откинула чистое, выстиранное когда-то самой Си Ши легкое шелковое одеяло, поправила мягкую подушку, которую прижимала когда-то к груди Хуннян[53].

Уложив Баоюя, мамки и няньки разошлись, остались только Сижэнь, Цинвэнь, Шэюэ и Цювэнь. Госпожа Цинь отправила девочек-служанок следить, чтобы под навес не забрались кошки и не наделали шума.

Едва смежив веки, Баоюй погрузился в сон, и во сне ему привиделась госпожа Цинь. Она шла далеко впереди. Баоюй устремился за ней и вдруг очутился в каком-то незнакомом ему месте: красная ограда, яшмовые ступени, деревья, прозрачный ручеек, а вокруг ни души — тишина и безмолвие.

«Как чудесно! Остаться бы тут навсегда! — подумал Баоюй. — Ни родителей, ни учителей!»

Только было он размечтался, как из-за холма донеслась песня:

Цветы полетят

вслед потоку, послушные року,

Весенние грезы,

как облако, — скоро растают.

К вам, девы и юноши,

эти относятся строки:

Скажите, — нужна ли

безрадостность эта мирская?

Баоюй прислушался — голос был девичий. Песня смолкла, и из-за склона вышла грациозная девушка, неземной красоты, среди смертных такую не встретишь.

Об этом сложены стихи:

Ив стройный ряд она пересекла

И только вышла из оранжереи,

Как во дворе, где безмятежно шла,

Вдруг птицы на деревьях зашумели…

…Тень то мелькнет, то повернет назад,

А путь уже ведет по галерее,

И, орхидей донесший аромат,

Внезапный ветер рукава взлелеял…

Встревожив лотос,

словно слышит он

Каменьев драгоценных

перезвон…

Чернее тучи,

прядь волос густа.

Улыбка-персик

не весне ли рада?

Не вишней ли

цветут ее уста,

А зубки —

то ль не зернышки граната?

И, как у Пряхи[54],

талия нежна,

Снежинкою

взмывает к небу вьюжной,

Здесь утка — зелень,

лебедь — желтизна:

Сиянье изумрудов,

блеск жемчужный…

То явится,

то скроется в цветах,

То вдруг сердита,

то опять игрива,

Над озером

блуждая в небесах,

Плывет, плывет

по ветру горделиво.

Стремясь друг к другу,

брови-мотыльки

О чем-то говорят,

но не словами,

А ножки,

как у лотоса, легки, —

Хотели б замереть,

но ходят сами…

Прозрачность льда

и яшмовая гладь

В ней воплотились,

трепетной и нежной,

И так прекрасен,

надобно сказать,

Узор цветистый

на ее одежде!

Нет средь избранниц мира

таковой,

Она — душистый холм,

нефрит, каменья,

Вся прелесть

воплотилась в ней одной —

Дракона взлет

и феникса паренье!

С чем простоту ее

сравнить смогу?

С весенней сливой,

что еще в снегу.

Столь чистый облик

прежде видел где я?

То — в инее осеннем

орхидея!

В спокойствии —

кому сродни она?

То — горная

тишайшая сосна!

Изяществом —

поставлю с кем в сравненье?

С широким прудом

при заре вечерней!

В чем тонкость

обольстительных манер?

Дракон в болотных дебрях —

ей пример!

Как описать мне

облик благородный?

Он — свет луны

над речкою холодной!

Си Ши пред ней

нашла в себе изъян,

И потускнела,

застыдясь, Ван Цян![55]

Откуда родом?

Из какого места?

В наш грешный мир

спустилась не с небес ли?

…Когда бы, пир

на небесах презрев,

Она ушла

из Яшмового Пруда[56],

Свирель бы взять

кто смог из юных дев?

Ей равной

и на небе нет покуда!

Баоюй бросился ей навстречу, низко поклонился и с улыбкой спросил:

— Откуда вы, божественная дева, и куда путь держите? Места эти мне совсем незнакомы, возьмите же меня с собой, умоляю вас!

— Я живу в небесной сфере, там, где не знают ненависти, в море, Орошающем печалью, — отвечала дева. — Я — бессмертная фея Цзинхуань с горы Ниспосылающей весну, из страны Великой пустоты, из чертогов Струящих ароматы. Я определяю меру наказания за распутство, могу побуждать женщин в мире смертных роптать на судьбу, а мужчин — предаваться безумным страстям. Недавно здесь собрались грешники, и я пришла посеять среди них семена взаимного влечения. Наша встреча с тобой не случайна. Мы находимся неподалеку от границы моих владений. Пойдем, если хочешь. Но у меня здесь нет ничего, кроме чашки чая бессмертия, нескольких кувшинов отменного вина, которое я сама приготовила, и девушек, обученных волшебным песням и танцам. Недавно они сложили двенадцать песен под названием «Сон в красном тереме».

При этих словах Баоюй задрожал от радости и нетерпения и, забыв о госпоже Цинь, поспешил за феей.

Неожиданно перед ним появилась широкая каменная арка, на арке, сделанная крупными иероглифами, надпись: «Страна Великой пустоты», а по обе стороны парные надписи:

Когда за правду выдается ложь, —

тогда за ложь и правда выдается,

Когда ничто трактуется как нечто,

тогда и нечто — то же, что ничто!

Они миновали арку и очутились у дворцовых ворот, над которыми было начертано четыре иероглифа: «Небо страстей — море грехов», на столбах справа и слева — тоже парные надписи:

Толстый пласт у земли,

и высок небосвод голубой[57],

Чувства древние, новые страсти

все еще не излиты.

Жаль, не выплатить вам

долг, оставленный ветром с луной[58],

Оскорбленная дева

и отрок, судьбою побитый.

«Все это верно, — подумал Баоюй, прочитав надписи. — Только не совсем понятно, что значит „чувства древние, новые страсти“ и „долг, оставленный ветром с луной“. Надо подумать».

Занятый своими мыслями, Баоюй и не почувствовал, что душу его переполняет какая-то волшебная сила.

Когда вошли в двухъярусные ворота, взору Баоюя предстали высившиеся справа и слева палаты, на каждой — доска с горизонтальными и вертикальными надписями… С первого взгляда их невозможно было прочесть, лишь некоторые Баоюй разобрал: «Палата безрассудных влечений», «Палата затаенных обид», «Палата утренних стонов», «Палата вечерних рыданий», «Палата весенних волнений», «Палата осенней скорби ».

— Осмелюсь побеспокоить вас, божественная дева, — обратился Баоюй к фее. — Нельзя ли нам с вами пройтись по этим палатам?

— В этих палатах хранятся книги судеб всех девушек Поднебесной, — отвечала Цзинхуань, — и тебе, простому смертному, не положено обо всем этом знать до срока.

Но Баоюй продолжал упрашивать фею.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — согласилась наконец Цзинхуань.

Не скрывая радости, Баоюй прочел надпись над входом «Палата несчастных судеб» и две парные вертикальные надписи по бокам:

Грусть осени, весенняя тоска, —

в чем их причина, где у них исток?

Цветок отрадный, нежный лик луны, —

кого прельщает ваша красота?

Баоюй печально вздохнул. В зале, куда они вошли, стояло около десятка огромных опечатанных шкафов, и на каждом — ярлык с названием провинции. «А где же шкаф моей провинции?» —подумал Баоюй и тут заметил ярлык с такой надписью: «Главная книга судеб двенадцати головных шпилек из Цзиньлина».

— Что это значит? — спросил Баоюй у феи.

— Это значит, — отвечала фея, — что здесь записаны судьбы двенадцати самых благородных девушек твоей провинции. Потому и сказано «Главная книга».

— Я слышал, что Цзиньлин очень большой город, — заметил Баоюй, — почему же здесь говорится всего о двенадцати девушках? Ведь в одной нашей семье вместе со служанками их наберется несколько сот.

— Конечно, во всей провинции девушек много, — улыбнулась Цзинхуань, — но здесь записаны самые замечательные, в двух соседних шкафах — похуже, а остальные, ничем не примечательные, вообще не внесены в книги.

На одном из шкафов, о которых говорила фея, и в самом деле было написано: «Дополнительная книга к судьбам двенадцати головных шпилек из Цзиньлина», а на другом: «Вторая дополнительная книга к судьбам двенадцати головных шпилек из Цзиньлина». Баоюй открыл дверцу второго шкафа, наугад взял с полки книгу, раскрыл. На первой странице изображен не то человек, не то пейзаж — тучи и мутная мгла — разобрать невозможно, будто тушь расплылась. Стихотворения под рисунком Баоюй тоже не понял.

Луну не просто

встретить в непогоду,

Куда как проще

тучам разойтись,

Пусть нас возносит сердце

к небосводу,

Но тянет плоть

неотвратимо вниз,

Души непревзойденность, дерзновенность

лишь ропот вызывают иль каприз…[59]

Достигнуть долголетья помогает

порой на юность злая клевета, —

Мой благородный юноша мечтает[60],

но сбудется ль наивная мечта?

Баоюй ничего не понял и стал смотреть дальше. Ниже был нарисован букет свежих цветов и порванная циновка, а дальше опять стихи:

Равнять корицу с хризантемой,

забыв той хризантеме цену,

Неверно, ибо это значит —

попрать всю ласку и тепло;

А то, что бесшабашный комик

шутлив и резв, пока на сцене,

Относят к юному красавцу

несправедливо и во зло![61]

Тут уж Баоюй совсем ничего не понял, положил книгу на место, открыл первый шкаф и взял книгу оттуда. На первой странице он увидел цветущую веточку корицы, под ней — пересохший пруд с увядшими лотосами и надпись в стихах:

Прекрасный лотос ароматен,

нет краше лилии цветка,

Судьба несет худую участь,

и души омрачит тоска.

Неважно — лилия иль лотос,

то и другое в ней одной[62],

Но все пути прекрасной девы

ведут обратно, на покой…

Продолжая недоумевать, Баоюй взял главную книгу судеб и на первой странице увидел два золотых дерева; на одном висел яшмовый пояс, а под деревьями в снежном сугробе лежала золотая шпилька для волос. Под рисунком было такое стихотворение:

Вздыхаю: ушла добродетель

и ткацкий станок замолчал;[63]

О пухе, летящем при ветре,

слова отзвучали[64].

Нефритовый пояс

на ветке в лесу одичал,

А брошь золотую

в снегу глубоко закопали![65]

Баоюй хотел было спросить у феи, что кроется за этими словами, но передумал — она все равно не станет открывать перед ним небесные тайны. Лучше бы и эту книгу положить на место, но Баоюй не удержался и стал смотреть дальше. На второй странице он увидел лук, висевший на ветке душистого цитруса, и подпись в стихах:

Явилась дева в двадцать лет неполных,

чтоб рассудить, где истина и ложь.

А в месте, где цвели цветы граната[66],

светился женским флигелем дворец.

Наверно, в третью из прошедших весен

начального сиянья не вернешь,

Недаром Тигр и Заяц повстречались, —

мечте великой наступил конец!

На следующем рисунке два человека — они запускают бумажного змея, море, корабль, на корабле — плачущая девушка. Под рисунком стихотворение:

Чисты твои таланты и светлы,

душевные стремленья высоки.

Но жизнь твоя совпала с крахом рода[67],

и всю себя не проявила ты.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40