Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Женщины в его жизни

ModernLib.Net / Брэдфорд Барбара Тейлор / Женщины в его жизни - Чтение (стр. 8)
Автор: Брэдфорд Барбара Тейлор
Жанр:

 

 


      – У бабы что-нибудь болит?
      Вспугнутая в краткой задумчивости свирелью детского голоса, Маргарете глянула на малыша.
      – Нет. Почему ты спрашиваешь меня об этом, голубчик?
      – Ты стала какая-то смешная; будто хочешь заплакать.
      – Да нет, голубчик, все хорошо, – заверила она внука с мимолетной улыбкой, вдруг заметив озабоченность в детских глазах. Она раскрыла свою вечернюю бисерную сумочку, достала из нее что-то завернутое в серебряную бумагу и дала ему. – На, Максим, это твои карманные деньги на пятницу.
      – Спасибо, бабушка, большое спасибо.
      Он развернул серебряную бумажку – глазки его вспыхнули от радости. Четыре марки.И его баба теперь всякий раз давала ему по четыре. В прошлом году он получал по три. В будущем она будет давать по пять. Она ему уже пообещала. По одной марке за каждый год его жизни со дня рождения. Он наклонился к ней, поцеловал в щеку и счастливо улыбнулся, опустил деньги в карман и побренчал ими, довольный их звоном.
      Открылась дверь, Максим обернулся и увидел стоявшего в дверях отца. Он подлетел к нему со счастливым воплем:
      – Папа! Папа!
      Отец взял его под мышки, подбросил в воздух, поймал, расцеловал и, держа сынишку на руках, прошел на середину комнаты.
      – Добрый вечер, мать, – сказал Зигмунд.
      – Добрый вечер, Зиги, – отозвалась она на приветствие, устремив вверх на сына ясный взгляд таких же синих, как у него, глаз. Он был ее младший сын, третий по счету. Оба его старших брата погибли более двадцати лет назад в окопах на Сомме в мировую войну. Двух сыновей пожертвовала она Фатерланду.
      Зигмунд посадил Максима на диван и подошел к матери, чтобы поцеловать ее перед тем, как устроиться рядом с сынишкой.
      – Как я понял из слов Урсулы, – заговорил он, – Хеди сегодня вечером к нам не приедет, ей нездоровится. Надеюсь, ничего серьезного? – Его темная бровь приподнялась.
      – Она немного простыла, Зиги, только и всего, – вздохнула фрау Вестхейм. – В последнее время у Хеди постоянно что-то не славу Богу. Я уверена, что девочка чувствовала бы себя лучше, живи она в более теплом климате.
      – Мы бы все не прочь, – проворчал Зигмунд и продолжал: – Она стала неважно выглядеть с тех пор, как отказала Паулю.
      – Да, это верно, – согласилась фрау Вестхейм и вперила отсутствующий взгляд в огонь камина.
      Наблюдая за ней, Максим думал, отчего баба такая грустная? Он взглянул на отца, на своего замечательного, обожаемого папу, и улыбнулся ему.
      Зигмунд посмотрел на сияющее личико и улыбнулся в ответ.
      – Ты помнишь, – обратился он к сыну, – что я тебе сказал в прошлую пятницу вечером? Когда говорил тебе про принципы, которые, мне хотелось, чтобы у тебя были, когда ты вырастешь, станешь большим мальчиком, когда станешь мужчиной?
      – Да, папа. Ты сказал, что настоящий мужчина никогда не говорит неправду.
      – Правильно, Максим, но сейчас, боюсь, я вынужден внести коррективы в это правило.
      – Ага. – Максим был удивлен. Он не был уверен, что понимает смысл слова «корректив», но ему не хотелось в этом признаться, и потому он промолчал.
      – По-моему, тебе непонятно, что такое «коррективы», я прав? – предположил Зигмунд, словно прочитав мысли сына.
      – Да.
      Зигмунд ласково взял руку ребенка в свою.
      – Так я и думал. Это означает поправку или замену. Я хочу исправить то, что сказал тебе на прошлой неделе, изменить мое мнение… Я считаю, что настоящему мужчине вполне прилично говорить неправду в том случае, если это вопрос жизни и смерти… если это спасет ему жизнь. Или жизни других людей, разумеется.
      Максим кивнул.
      – Ты меня понимаешь?
      – Наверное, понимаю, папа.
      – Очень хорошо, Максим. Ты умница, я это знаю, и ты быстро все запоминаешь. А теперь хочу сказать тебе кое-что еще: настоящий мужчина должен быть храбрым, честным и благородным, если ему суждено стать великой личностью. Я хочу, чтобы ты, подрастая, помнил об этом.
      – Да, папа, я запомню.
      – У твоих дядьев Генриха и Петера, – пустилась в воспоминания бабушка, – храбрости было… они были очень смелыми… в мировую войну они пошли сражаться за свою страну, и им не было страшно. Вот что такое храбрость.
      – Мои мертвые дяди были смелыми, – повторил Максим, посерьезнев.
      – Да, такими они были, твои мертвые дяди, – подтвердила бабушка. – И оба твои деда были честными людьми, потому что никогда не бывали жестокими или грубыми, несправедливыми или бессовестными…
      – Ужин готов, зову всех, – объявила Урсула, появившись в дверях. – Марта ждет, готова подавать на стол.
      – Сию минуту идем, дорогая моя, – отозвался Зигмунд, сразу же встав. – Теперь, Максим, беги к маме, и ступайте с нею в столовую. Мы идем вслед за вами. – Он снял мальчика с дивана и поставил на пол, затем сунул руку в карман и достал листок бумаги. – Вот, держи Максим. Я написал для тебя новые слова и приписал их значения.
      Максим взял листок и положил в карман. На протяжении последних недель он хранил все бумажки, которые давал ему отец.
      – Спасибо, папа. Я будупомнить.
      Зигмунд смотрел на мальчика, восхищенный его красотой и сообразительностью. По уму и развитию сын действительно был незаурядным для своего возраста ребенком. Он погладил малыша по светлой головке, затем помог матери подняться со стула и не спеша направился с ней к выходу.
      Максим подбежал к стоявшей в дверях Урсуле. Она взяла сынишку за руку, они вместе прошли по мраморному холлу и направились в столовую.
      – О чем, детка, тебе сегодня рассказывал папа?
      – Он сказал, что, когда я вырасту, я должен быть храбрым, честным и благородным.
      На что Урсула вполголоса сказала:
      – В таком случае, ты будешь в точности таким, как твой папа.
      Максим крепко зажмурил глаза и слушал, как мама благословляла свечи Субботы.
      – Барух ата Адонай, – медленно начала она своим ясным и четким голосом, который ему всегда так нравилось слушать, в особенности когда она говорила по-еврейски. Слова у нее звучали, как музыка.
      – Ами-инь, – пропел он, присоединяясь к остальным, когда она закончила чтение. И только тогда открыл глаза.
      Все чинно сели за большой стол, накрытый белоснежной скатертью, с серебряным канделябром и хрустальными рюмками, искрившимися в трепетном свете свечей. Во главе стола сидел папа, напротив в другом конце стола – мама, а они с Теодорой сели напротив бабушки.
      Теперь была очередь отца исполнить ритуал.
      Он благословил красное вино в серебряной чашечке и прочел по-еврейски киддиш, затем произнес шепотом другие благословения, на сей раз над халой, двумя ломтями витого хлеба в серебряной корзинке под вышитой льняной салфеткой.
      Когда с благословением было покончено, его отец поднял салфетку, провел церемонию преломления хлеба и передал его по кругу сидевшим за столом. После чего Марте наконец было дозволено подавать еду, которую фрау Мюллер готовила весь день в большой кухне. По пятницам ужин всегда подавала Марта, потому что дворецкий Вальтер бывал вечером свободен и ходил навещать свою дочь и ее детей. Максим знал немало о внуках дворецкого. Вальтер рассказывал ему много всякой всячины, когда Максим украдкой приходил на кухню в день выпечки. Вальтер усаживал его на разделочный стол фрау Мюллер и давал ему берлинский блинчик,сочившийся желе, и стакан молока, и беседовал с ним, и, если никто не смотрел, то подсовывал ему еще и пончик с джемом. Но фрау Мюллер почему-то замечала все. «Ты портишь ребенка», – говорила она Вальтеру, который, к счастью, никогда не обращал на нее внимания. Вальтер и Максим были оченьбольшими друзьями.
      Максим сполз на стуле в ожидании.
      Сколько он себя помнил, все происходило по раз и навсегда заведенному порядку. «Субботний обряд для всех нас очень важен и должен строго соблюдаться», – часто говорила мама. Он любил обряды и всегда ждал их. В них как-никак было что-то особенное.
      Вечер пятницы был для него самый любимый, притом по многим причинам. Прежде всего потому, что им с Теодорой разрешалось ужинать вместе с мамой и папой в большой столовой, а не в детской в обществе друг друга, как это обычно бывало, за исключением выходного дня Тедди. Во-вторых, потому что он бывал вместе с Мутти, папой, Тедди и бабушкой – с этими четырьмя людьми, самыми любимыми в целом огромном мире. И еще потому, что его допоздна не укладывали спать и на ужин подавали его любимые кушанья. Сперва куриный бульон, потом жареного цыпленка, золотистого, хрустящего снаружи и сочного внутри, или жареное мясо, или же тушеного карпа, а еще бывали картофельные оладьи с яблочным соусом или сладкая тертая морковка и картофельные клецки. А на десерт всегда бывало что-нибудь замечательное, вроде яблочного штруделя, который прямо-таки таял во рту.
      Да, вечер пятницы был лучшимна неделе. Он бывал как начало праздника. В субботу и воскресенье папа не ходил в банк, и они делали массу всяких интересных вещей, и всем вместе им бывало очень весело.
      Вечер в пятницу был… был… празднеством.Да, точно, таков он и был, вечер пятницы. Правда, сегодня никто почему-то не выглядел особенно празднично. Maмa сидела очень спокойная, такая совсем притихшая. Она была такая давно, и он не переставал удивляться, с чего бы? Позавчера он даже спросил у Тедди, не знает ли она причину маминой грусти. Вразумительного ответа он так и не получил. Единственное, что она сказала, это что у его мамы в голове были вещи.И хотя он еще долго приставал к Тедди, она так ничего больше ему и не объяснила.
      Maмe его, казалось, было совсем не до смеха, и ее красивое лицо было печально, как тогда, когда умер дедушка Нейман. Он подумал, не сердится ли мама на него, но Тедди сказала, что нет, а он верил Тедди. Она всегда говорила ему правду. Да он и не был плохим мальчиком. А недавно он даже был ангелом или почти, сказала Тедди.
      В воздухе соблазнительно повеяло куриным супчиком. У Максима сморщился нос и потекли слюнки, когда Марта поставила перед ним фарфоровую тарелку.
      –  Dапке schon,Марта, – сказал он и взял свою серебряную ложку. Он окунул ее в прозрачную золотистую жидкость, выловил кусочек морковки и завиток лапши и отправил в рот первую порцию. Вку-усно! Это был его самый любимый суп. Хорошо, если бы они ели его каждый день.
      Папа с бабушкой без умолку разговаривали о том о сем, изредка вставляла словечко мама, но они с Тедди, как всегда, сидели тихо, словно мышки, говорили только, если их спрашивали и нужно было ответить на вопрос.
      После того как все покончили с супом, Герда, вторая горничная, унесла глубокие тарелки, и Марта вплыла из кухни с серебряным подносом, на котором возлежал огромный тушеный карп.
      Если сесть совсем прямо и как следует вытянуть шею, то можно увидеть всю рыбу целиком. Марта показала рыбу маме, та кивнула и сказала:
      – Вид у нее изумительный, Марта. Мои комплименты фрау Мюллер. Будь добра, положи всем сама.
      – Мне кажется, ради перемены обстановки вам было бы неплохо погостить несколько дней в замке у Ренаты, – сказал Зигмунд, глядя через длинный стол на Урсулу, когда подавали десерт. – Я уверен, что Максиму с Тедди тоже понравилось бы там.
      При упоминании его имени Максим выпрямился на стуле и перевел настороженный взгляд с отца на мать. Темные глазки заблестели, и не успел он себя остановить, как у него вырвалось:
      – Поедем, мамочка, давай поедем!
      Урсула взглянула на него. Еле приметная улыбка коснулась ее губ.
      – Тебе в самом деле хотелось бы там побывать, дорогой?
      – Да, мамочка, и Тедди тоже. Правда, Тедди? – Он повернулся к Теодоре и умоляюще взглянул на нее.
      – Я думаю, – сказала Тедди, – Максиму пошло бы на пользу побыть несколько дней на деревенском воздухе.
      Зигмунд улыбнулся. Он был счастлив заполучить себе в союзники сына и Тедди, так как не сомневался, что Урсула станет возражать и не захочет никуда ехать. По его мнению, она действительно нуждалась в отдыхе от Берлина с его нервотрепкой. Горячая поддержка Максима явно повлияла на Урсулу, и теперь он был уверен в успехе.
      Стоило Зигмунду так подумать, как Урсула кивком подтвердила свое согласие.
      – Хорошо, Максим, мы отправимся в середине следующей недели, пусть это будет среда. – Она посмотрела на Зигмунда и добавила: – Но только в том случае, Зиги, если ты дашь слово присоединиться к нам в пятницу.
      – Обещаю, – тотчас ответил Зигмунд. – Как я понял со слов Рейнхарда, если ты поедешь, Рената собирается пригласить также и Арабеллу с детьми, так что Максиму будет интересно побыть с ребятишками.
      – Да, конечно, – согласилась Урсула. Мысль о поездке в Бранденбургское графство и о встрече с двумя своими лучшими подругами подняла ей настроение, и она почувствовала, как у нее отлегло с души.
      – В графстве теперь идет снег, – ласково улыбаясь, сказала она Максиму. – Мы сможем там поиграть вместе с другими детьми. Будем кататься на санках, а может, даже покатаемся на коньках по озеру.
      Максим возбужденно закивал головой. Перспектива поездки привела его в восторг, что живо отразилось на его мордашке. Он развеселился и закричал:
      – И я вам сделаю красивого снеговика, и тебе, мамочка, тоже, и Тедди. – Он поочередно переводил взгляд с одного лица на другое, и мама улыбалась, и Тедди шептала слова благодарности, и от этого у него было приятно и светло на душе.
      Когда он втыкал свою вилку в яблочный штрудель, ему показалось, что он, того гляди, лопнет от счастья. На этой неделе пятничный вечер был замечательный, как никогда. Они собирались пожить в большом старинном замке, где ему всегда бывало так весело с Гретхен, Дианой и Кристианом, и его мама опять улыбалась, а это было самым-самым важным в жизни.

13

      Леса маркграфства Бранденбургского, некогда бывшие владениями тевтонских рыцарей-завоевателей, протянулись в болотистой части Пруссии на многие километры. Расположенные в бассейне трех рек – Хавела, Шпрее и Одера, здешние земли изобиловали множеством озер, были изрезаны бесчисленными каналами и протоками, связывавшими между собой живописные деревни этого края.
      За околицей одной такой старой и очаровательной деревеньки возвышался громадный замок барона Рейнхарда фон Тигаля. Торцом этот древний и очень красивый дворец выходил на пологие зеленые склоны и парк, а за ними стеной стояли сосновые леса, составлявшие часть обширного угодья, которым семейство фон Тигаль владело с шестнадцатого века. В это воскресное утро начала января 1939 года лес был сказочно прекрасен в своем зимнем убранстве. Снег и льдинки отягощали ветви деревьев, под их сенью в сугробах вились тропинки. Золотые солнечные лучи косо проникали в прогалы между ветвями, все искрилось, сверкало, присыпанное морозным серебром.
      Единственным звуком, нарушавшим это огромное белое безмолвие, был скрип тяжелых ботинок Зигмунда и Курта, совершавших утреннюю лесную прогулку. Они оба приехали на уик-энд в замок навестить своих жен; Зигмунд прикатил из Берлина вечером в пятницу, а Курт в субботу после полудня.
      Несмотря на то что на них было много одежды – суконные зеленые шинели, заправленные в лыжные ботинки теплые брюки, шерстяные толстые шарфы, перчатки и тирольские шляпы, – они шагали весьма резво, подгоняемые жестким ледяным ветром.
      Некоторое время они шли молча, погруженные в свои мысли, однако их нисколько не тяготило это вполне дружеское молчание, нередко возникающее в общении старых друзей.
      Первым его нарушил Курт:
      – У меня есть для тебя новость, Зиги.
      Зигмунд мгновенно навострил уши.
      – Правда? Ну, выкладывай скорее!
      – Выездные визы для вас будут у меня завтра или во вторник. Однако вышла небольшая загвоздка. Я могу достать только три.
      У Зигмунда оборвалось сердце. Он резко остановился и уставился на Курта, не в силах скрыть охватившее его отчаяние.
      – Что случилось? В чем была ошибка?
      – Да ничего не случилось.Все очень просто: мой человек считает, что ему следует действовать с максимальной осторожностью. Во всяком случае, пока. Чтобы не навлечь подозрения. – Курт взял Зигмунда под руку. – Ладно, пошли дальше. Мы же не хотим окоченеть тут до смерти. – Они двинулись вперед, и барон продолжал: – Получить сразу восемь виз – это слишком рискованно. К тому же мой агент неделю или две тому назад сумел помочь уехать большой семье после многочисленных оттяжек. Девятьчеловек. И потом, кроме того, что он сам соблюдает осторожность, его человек в министерстве иностранных дел именно сейчас чем-то напуган. Мой приятель тем не менее обещает через пару недель сделать для тебя еще три выездных, а остальные две – к концу месяца. Не позже. Ты, ради Бога, не беспокойся, все будет в порядке. Теперь нам необходимо знать, кто воспользуется первыми тремя. Я полагаю, ты захочешь прежде всего отправить Урсулу с Максимом. Ты поедешь вместе с ними?
      – Урсула и Максим должныехать сразу же. А я не могу, – сказал Зигмунд, ни секунды не колеблясь. – Я уеду последним, когда будут переправлены все.
      – Собственно, другого ответа я от тебя и не ждал, – вполголоса проговорил Курт. – Так кто же будет третьим с Урсулой и Максимом? Твоя мамаша?
      Зигмунд покачал головой:
      – Мама без моей сестры ехать не захочет. Она никогда не уехала бы, оставив своих дочерей, смею тебя заверить. Она станет говорить мне, что она, мол, старая женщина, свою жизнь уже прожила, и наверняка откажется. Потому я считаю наиболее правильным, если в путешествие с Урсулой и Максимом отправится Теодора. Через две недели, когда у нас будет второй комплект виз, уехать смогут Зигрид, ее муж и Хеди. Я заберу маму с собой в конце месяца.
      – Я так и думал, что ты и не помыслишь об отъезде из Германии до тех пор, пока вся семья не обоснуется в другой стране, – сказал Курт. – Три оформленных паспорта мне должны вернуть ко вторнику или к среде – самое позднее. Я принесу их к тебе домой.
      – Спасибо, Курт. Большое спасибо! Урсула готова и может выехать сразу. А твой контактный… – Зигмунд запнулся, но, поколебавшись, договорил: – Твой человек вполне уверен, что сможет раздобыть остальные визы, а?
      – Да. – На сей раз остановился Курт. Он резко повернулся к Зигмунду и в упор посмотрел на него. – Он абсолютноуверен. Я тебе обещаю это, Зиги.
      Зигмунд встретил его взгляд.
      В какой-то совсем краткий миг Курту показалось, что он заметил тень сомнения или тревоги или же смесь того и другого в глазах Зигмунда.
      – Ты должен мне верить, – сказал он. – Мой источник абсолютно надежный. Он не стал бы обещать визы, если б у него на этот счет были хоть какие-то сомнения.
      Опять помолчали, и чуть погодя Зигмунд кивнул.
      – Что ж, Курт, коль скоро ты так неколебимо веришь в него, то меня вполне устраивает.
      Несмотря на то что вокруг был дремучий лес, Курт понизил голос до предела, скорее по привычке, чем из осторожности.
      – Так вот, – сказал он, – чтобы ты почувствовал себя совсем уверенно, я скажу тебе, кто оказывает мне помощь. И тебе тоже. Это – адмирал Канарис.
      У Зигмунда отвисла челюсть. Он остолбенело уставился на Курта.
      –  Вильгельм Канарис?!Он же глава абвера.
      – Да. И как глава военной разведки он для меня бесценен. Притом во многих смыслах, о которых, увы, я не смогу тебе рассказать.
      – Канарис, – удивленно повторил Зигмунд. Курт видел, в какое замешательство привели Зигмунда его слова. Тот совершенно опешил.
      – По происхождению, воспитанию, традициям, инстинкту и убеждениям адмирал Канарис – другого поля ягода и ненавидит Гитлера вместе со всеми его делами. И Канарис не одинок: многие из тех, кто служит под его началом, к фюреру относятся так же. И кстати, нет ни одного министерства в правительстве, чтобы в нем не было двух или трех человек, иногда и более, кто не испытывал бы таких же чувств.
      – Вроде адмирала-агента в министерстве иностранных дел?
      – Именно так.
      – Должен признаться, ты меня здорово огорошил, назвав адмирала, – сказал Зиги. – И кто мог бы подумать, что он антинаци!
      – Его ненависть к наци широко известна – в избранном кругу лиц, разумеется. Это можно назвать… секретом полишинеля. Имеется немало генералов, полностью разделяющих его взгляды. Но действовать в открытуюпротив Гитлера бессмысленно, не говоря уже о том, что это было бы просто идиотизмом. Любой из них был бы тут же вздернут, посмей он рискнуть.
      – Стало быть, Канарис и другие воюют с Гитлером изнутри? – сделал вывод Зигмунд.
      – Ты прав. Канарис считает, что Гитлер в конце концов доведет Германию до тотального коллапса. Я того же мнения, – сказал Курт с тяжким вздохом. – Как он, так и я, мы считаем, что Гитлер наверняка пойдет в этом году войной на Англию… Многие думают точно так же, как ни странно. Он вознамерился прихлопнуть Запад.
      – Ты пессимист, Курт.
      – Я настроен оченьпессимистично, – кивнул барон. – Будущее выглядит беспросветно, оченьхудо: война неотвратима. И Германия должна проиграть эту войну, если ей суждено сохранить народ и восстановить человечность.
      – Да, – согласился Зиги, насколько мог, спокойно.
      Они вместе продолжали свой путь, каждый углубившись в раздумья о грядущем апокалипсисе, и спустя несколько секунд Зиги задумчиво пробурчал:
      – Если Гитлер доконает Чемберлена и Британия решится-такина войну, Франция вступит в нее на стороне Англии как ее всегдашняя союзница и участница Мюнхенского пакта.
      – Вне всякого сомнения, – закивал головой Курт и почти неслышно, мягко выбранился перед тем, как воскликнуть: – Этот болван Чемберлен! Он вечно клюет на болтовню Гитлера о миролюбии – пустословие, которому грош цена. В Англии есть только один политик, который до конца понимает воинственные намерения Гитлера, его конечные цели и всеобщую ситуацию, и это – Уинстон Черчилль.
      – Но, Курт, это же глас вопиющий. Никто к Черчиллю всерьез не прислушивается, – заметил Зигмунд.
      – К сожалению. Очень и очень жаль, что не Черчилль премьер-министр. – Курт еще раз горестно вздохнул и торопливо продолжал: – Но вернемся к теме отъезда Урсулы. Я полагаю, не плохо бы ее отправить в конце следующей недели. Я хочу, Зиги, чтобы ты купил билеты на поезд до Парижа. И обратные тоже.
      – Да, я это сделаю. А как же быть с въездными визами в Англию?
      – Мы решили, что будет правдоподобнее, если Урсула повезет Максима во Францию якобы на отдых, для чего и нужны обратные билеты. Поэтому она, уезжая из Германии, не сможетиметь в паспорте въездную визу в Англию. В той же мере это относится к Максиму и Теодоре. Урсула сможет получить все нужные им документы в британском посольстве в Париже. Я все организовал, и ей выдадут въездные визы незамедлительно без всяких затруднений. Поддержка обеспечена.
      Зигмунд кивнул.
      – Курт, я бесконечно верю тебе во всем и еще раз благодарю за все, что ты для меня делаешь, и за твое доверие. Ведь ты рассказал мне о Канарисе. И я, конечно, понимаю необходимость сугубой секретности в том, что касается адмирала и его деятельности.
      – Я знаю, что ты сохранишь все в тайне, и потом, мы столько лет дружим, что говорить о нашем взаимном доверии просто неуместно. Теперь нам, пожалуй, пора возвращаться в замок и присоединиться к Рейнхарду. По-моему, он поджидает Адама фон Тротта на ленч. Он остановился неподалеку у друзей. Ты ведь знаком с Адамом фон Тротт цу Зольцем, не так ли?
      – Знаком, но не коротко. Я встречал его несколько раз с Рейнхардом. Они вместе учились в Оксфорде, да?
      – Да. Адам ученик школы Роде.
      – Он полунемец-полуамериканец, верно?
      – Правильно. Между прочим, у него есть довольно знаменитый американский предок – Джон Джей, который стал первым председателем Верховного суда Соединенных Штатов. Он – его прапрадед. Джей также был государственным деятелем и дипломатом высокого ранга.
      – Я этого не знал. Интересно будет еще раз повидаться с Адамом, – сказал Зигмунд. – Если я правильно помню, он из германского министерства иностранных дел.

14

      Древний, причудливого вида замок стоял на невысоком холме. Его башни и башенки четко вырисовывались на фоне неба и поблескивали под яркими лучами солнца. Заиндевелая темная зелень соснового бора охватывала белокаменный дворец сзади, словно гигантское жабо. Ярко разодетые детишки играли на снегу под хрустально-прозрачным небом, напоминавшем синее отполированное стекло.
      Такая сцена предстала взорам Зигмунда и Курта, когда они вынырнули из-под полога леса, где прогуливались и беседовали на протяжении последнего получаса. И сцена эта была столь умилительна в своей первозданной простоте и невинности, что оба невольно остановились и залюбовались ею, перенесясь в собственное детство. Они переглянулись, поняв, что в этот миг на них нахлынули одни и те же воспоминания.
      Зиги негромко, как бы самому себе, сказал:
      – Курт, с этими детьми ничего не должно случиться. Они не должны попасть ни в какую беду.
      – Не попадут… если это хоть сколько-нибудь зависит от меня… – клятвенно заверил Курт.
      Его собственные дети – тринадцатилетний Кристиан и девятилетняя Диана – в этот момент помогали Максиму лепить огромного снеговика, рядом с которым меньшой мальчуган выглядел еще меньше, что, впрочем, последнего, похоже, ни мало не беспокоило. Восьмилетняя Гретхен фон Тигаль толкала груженную снегом тачку к своей няне Ирмгард, собиравшей вместе с Тедди ледяной дом для Гретхен. Обе юные женщины старательно трудились, целиком поглощенные своим делом.
      – Эгей! Ку-ку! – прокричал Курт. Он и Зигмунд помахали детворе, повернувшей к ним головы.
      – Ку-ку-у! – дружно отозвались дети и няни, замахав руками и хохоча, но через секунду возвратились к прерванным занятиям.
      – Они хотят все завершить до завтрака, – рассмеялся Зигмунд. – С тем чтобы мы могли прийти и восхититься их творчеством.
      Курт тоже усмехнулся, они свернули влево на дорожку, что вела на холм к боковому крыльцу дворца; дорожка была недавно расчищена кем-то из садовников, так что теперь по ней можно было идти быстрым шагом.
      Войдя в прихожую, стены которой были отделаны деревянными панелями, а пол черно-белой плиткой, они скинули верхнюю одежду, переобулись в туфли и по узкой витой каменной лестнице направились на второй этаж к кабинету Рейнхарда.
      Дверь была чуть приоткрыта. Зигмунд распахнул ее и вошел, за ним последовал и Курт.
      Адам фон Тротт цу Зольц уже прибыл. Гость и Рейнхард стояли у пылающего камина и пили шампанское. Состоялся обмен приветствиями, после которого Рейнхард предложил вернувшимся с прогулки друзьям:
      – По бокальчику? Или предпочитаете подкрепить себя чем-нибудь поосновательней?
      – Мне, пожалуй, шампанского, – сказал Зигмунд.
      – А как ты, Курт?
      – Спасибо, – кивнул барон, – мне тоже. – Он достал из кармана твидового пиджака золотой портсигар, раскрыл и предложил сигареты Зиги и Адаму. Зиги взял, Адам отказался.
      Закурив, Зиги посмотрел на Адама фон Тротта. Он успел забыть, насколько хорош собой был Адам. Высокий, довольно худощавый, он был весьма привлекателен и от природы наделен большим шармом.
      В противоположность ему внешность Рейнхарда была попроще: среднего роста темный шатен с карими глазами и несколько грубоватым обветренным лицом, какое бывает у людей, проводящих много времени на воздухе. По натуре он был жизнелюб и хохотун, хотя в нынешнем году смеялся все реже.
      С серьезнейшим выражением лица он поднес Зиги и Курту хрустальные бокалы с шампанским, затем взял с полки огромного камина свой бокал и поднял его.
      – Ваше здоровье!
      – Ваше здоровье! – отозвались гости. Отпив несколько глотков, Рейнхард заговорил.
      – По-моему, Гитлер теряет контроль над самим собой. Как мне стало известно, в последнее время имели место совершенно дикие выходки в недрах Рейхсканцелярии, в ее святая святых. Ну и наконец Хрустальная ночь. Всю вину за это бессмысленное злодеяние я возлагаю целиком на него. Никто не убедит меняв том, что оно совершено без его санкции, что он не науськал банды хулиганов. Его мания величия становится просто необузданной. И неизвестно, что он выкинет в следующий раз, какое совершит злодейство, если его не остановят.
      Курт нахмурился:
      – К чему ты клонишь, Рейнхард?
      – Тираноубийство. Он не уйдет подобру-поздорову, а значит, он должен быть убит.
      – Послушай, попридержал бы ты язык! – зашипел на него Курт, подскочил к полуприкрытой двери и выглянул в коридор. К счастью, там никого не было; он плотно закрыл дверь и вернулся к камину. – Вот так где-нибудь ляпнешь без разбору, а за такие слова может пострадать много людей. – Он с укоризной посмотрел на Рейнхарда. – Я понимаю, ты хочешь сказать, что доверяешь своим слугам и всем, с кем живешь под одной крышей, однако мы не должны бросаться такими словами нигде.
      – Я не собираюсь убивать Гитлера. Я лишь теоретизирую по поводу, – заметил Рейнхард. – Но ты, конечно же, абсолютно прав, Курт.
      Возникла небольшая пауза, после чего он добавил гораздо тише:
      – Разве вы со мной не согласны, что тираноубийство – единственныйвыход?
      Все промолчали.
      – Недостаточно убить Гитлера, – заговорил Зиги после небольшой паузы. – Должны быть также убиты и все сообщники его злодеяний.
      – Это верно, – быстро согласился Курт. – Убийство тирана – это еще не все; необходимо помнить и о его правительстве. Любой заговор с целью убийства Гитлера должен быть очень обстоятельно продуман. Потребовался бы план незамедлительного захвата власти в ту самую минуту, когда тиран будет мертв. Заранее должен быть составлен список лиц, которые смогут сразу же взять на себя управление правительственными органами.
      – Н-да, – задумчиво произнес Рейнхард.
      Он подошел к окну и стал глядеть на снег, потом круто повернулся к гостям:
      – Я хочу для Германии демократии, не диктатуры.
      – Разумеется. И не ты один. Мы все этого хотим, – сказал Адам.
      – Знаю, – кивнул Рейнхард. – Но у нас этого никогда не будет, покуда у власти будут наци. Для того чтобы радикально избавиться от наци, в первую очередь необходимо обезглавить вожака стаи. Что и возвращает меня к исходному пункту… Есть немало готовых на риск антинацистов… кому-то следует взять на себя разработку плана убийства Гитлера.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34