Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Женщины в его жизни

ModernLib.Net / Брэдфорд Барбара Тейлор / Женщины в его жизни - Чтение (стр. 7)
Автор: Брэдфорд Барбара Тейлор
Жанр:

 

 


      – Но это же невероятно, – возразила Урсула. – Как Гитлер сможет перебить целый народ? Миллионы людей. Никто не в состоянии это сделать… – Ее голос беспомощно стих.
      – Он попытается, – мрачно возразила Рената. – Почитай еще раз «Майн Кампф». И на сей раз поверишь.
      – Мы немцы, – начала было Урсула, но сразу замолчала. Она сцепила пальцы и глубоко вздохнула. – Наши семьи, Зигмунда и моя, живут здесь многие столетия… – Она еще раз запнулась, голос ее надломился, и она отвела глаза от подруги, стараясь взять себя в руки. – Но нас вынуждают покинуть свою страну… да… мы вынуждены оставить страну, которую любим… если хотим выжить.
      Сострадание и нежность нахлынули на Ренату, и она положила руку на локоть Урсулы. Та повернулась к ней, и они долгими, исполненными любви и искренности взглядами посмотрели друг на друга.
      У Ренаты подступил ком к горлу от беспредельной муки, которую она увидела в потемневших от отчаяния серо-голубых глазах Урсулы.
      – Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось! – сдавленным голосом страстно воскликнула она. – Я так вас всех люблю и переживаю за тебя, за Зиги, за малыша Максима. И Рейнхард тоже. Мы сделаем все, чтобы хоть как-то помочь вам благополучно уехать из Германии. И вы непременно должны уехать, дорогая, ты знаешь, что вы должны… спасаться.
      – Да.
      Урсула сидела, вперив взгляд в пространство, в бледно-голубое небо за высоким окном, и неожиданно для себя вдруг отчетливо, со всей ясностью поняла причину гнетущего предчувствия, преследовавшего ее на протяжении столь долгого времени. В первый миг этого прозрения она была настолько поражена и испугана, что не могла даже слова вымолвить, но потом все же повернула голову и еще раз заглянула глубоко в глаза Ренате.
      У Ренаты было такое чувство, будто Урсула смотрела ей прямо в душу.
      – Ты почему на меня так смотришь? – спросила она, чуть дрожа. – Как понимать твой взгляд?
      – Я только что сказала, что, по-моему, Гитлеру не под силу… истребить целый народ. Но нет, онсумеет. О да, он это сможет! Теперь я это знаю.Это знание глубоко внутри меня, в моих костях, в порах моей кожи. Месяцами меня грызли отчаянные предчувствия, о которых я тебе только что сказала. Я все думала, что это только чувство опасности, страх, но оказалось, это было не то. Все это время во мне росло непреодолимое ощущение обреченности. Мы обречены, моя семья и я.
      – Родная моя, самая любимая моя подруга… – Рената поняла, что не в состоянии продолжать, столь невыносима была терзавшая ее боль. Судьба, уготованная Урсуле, была чудовищна: лишение всех корней, эмиграция, скитания. Но если они с Зиги и малышом останутся, их ждут преследования и жестокие издевательства. Бесчеловечность этих гонений вызывала ярость у Ренаты, и она исступленно закричала: – Нацистские ублюдки! Этого не должно быть! Не должно! Это несправедливо!
      – Не надо, дорогая. Успокойся. С нами все будет хорошо. Как-нибудь обойдется.
      Рената взяла Урсулу за руку и крепко сжала ее. Они сидели неподвижно, не в силах продолжать этот разговор.
      Немного погодя Урсула откашлялась и сказала странно безразличным голосом:
      – У Зиги есть план действий, ты же знаешь. Именно этим он сейчас и занят. У него есть связи. Он надеется приобрести для нас выездные визы и новые паспорта. – Она сделала паузу, затем продолжала: – В прошлом месяце нам было предписано сдать паспорта, чтобы в них поставили штамп «J» – как евреям.
      Пораженная услышанным, Рената смотрела на нее с ужасом.
      – Что за несуразица! Какая-то злокозненная чушь!
      – Конечно, но наци возвели это в закон, и мы были обязаны подчиниться.
      Рената сделала над собой усилие, чтобы подавить обуявшую ее злость и обуздать свои бурные эмоции; коль скоро Урсула имеет столько выдержки, смелости, то и ей следует держать себя в руках. Ей даже удалось улыбнуться, когда она произнесла:
      – Мы с Рейнхардом хотим, чтобы вы приехали к нам в Бранденбург и пожили в замке. До вашего отъезда из Германии было бы безопасней побыть у нас в поместье, чем сидеть в Берлине.
      Поскольку Урсула медлила с ответом, Рената приблизила лицо к подруге и сказала:
      – Смотри сама. Ведь Зиги потребуется несколько недель на сбор всех необходимых документов и подготовку вашего отъезда.
      – Очень может быть. Благодарю за приглашение пожить в замке. Это так любезно с вашей стороны и трогательно. Но я не могу оставить Зиги в Берлине одного. Ты же знаешь, как я ему нужна. Мы с самого детства никогда не разлучались, кроме тех двух лет, что я пробыла в школе в Англии с тобой и Арабеллой.
      – Он сможет навещать тебя по воскресеньям. По пятницам он мог бы приезжать в Бранденбург. Пожалуйста, скажи мне «да».
      Урсула колебалась.
      – Дай мне над этим подумать и посоветоваться с Зиги.
      Зазвонил телефон, и Урсула тотчас поспешила снять трубку, стремясь опередить дворецкого.
      – Алло? – Она была в полной уверенности, что услышит голос мужа, но на другом конце провода оказалась Арабелла фон Виттинген. Урсула слушала несколько секунд, затем прошептала: – Спасибо тебе, Белл, у меня все благополучно, правда. – Она снова послушала, затем торопливо пояснила: – У них не исправлен телефон, Рен у меня. Хочешь с ней поговорить? – Урсула постояла с прижатой к уху трубкой, несколько раз кивая, и наконец ответила: – Да, Арабелла, ну и чудесно! До свидания.
      – Она едет сюда? – спросила Рената, когда Урсула положила трубку.
      – Ну конечно. Наверное, мы с тобой обе знали, что она так и сделает. И я уверена, что вы приехали бы вместе, поскольку она пыталась тебе дозвониться.
      Рената кивнула.
      – Арабелла сегодня с утра настроена крайне революционно, – поделилась впечатлением от разговора Урсула. – Она настаивает, чтобы мы втроем сходили куда-нибудь на ленч. В «Адлон Отель», к примеру.
      Выпрямившись на софе, Рената поглядела на нее вопросительно.
      – А ты как на это смотришь? Считаешь, что мы должны?
      Урсула задумалась, соображая, разумно ли было бы с их стороны согласиться на предложение подруги. Наконец она, которая боялась в последнее время выходить из дома, вдруг отбросила все колебания.
      – Я, конечно же, за эту идею. Почему бы нам не пойти в «Адлон»? Мы имеем на это столько же прав, сколько любой другой, разве не так?
      – Разумеется! – согласилась Рената. – Давай сходим!
      Урсула опять уселась на софу и тут только заметила серебряный поднос на столике.
      – Мы так заболтались, что забыли про кофе, теперь он наверняка холодный. Сказать Вальтеру, чтобы сварил еще?
      – Спасибо, но не сейчас. Давай дождемся Арабеллу. Ты же знаешь, она охотница до чаю по утрам. Обязательно потребует целый чайник, тогда и мы сможем присоединиться. – Рената подошла к окну и стала смотреть на Тиргартенштрассе, потом крутнулась на каблуках и обернулась к Урсуле. – Я слыхала по радио, какое название наци уже дали минувшей ночи. Они нарекли ее Кристал нахт – Хрустальная ночь. Очевидно, за все выбитые окна и витрины. – Ренату передернуло, и на лице мелькнула гримаска отвращения. – До чего же мерзкие твари эти наци! И надо ведь было для такого гнусного злодеяния придумать столь поэтическое и звучное название! – По телу ее опять пробежала дрожь. – Немыслимо!
      – Все, что нынче здесь творится, – немыслимо, – постановила Урсула.

11

      Тиргартен был пуст и безлюден. По мере того как Зигмунд удалялся в глубь по тропинке, он понял, что здесь можно встретить лишь безлюдье и пронизывающий декабрьский холод, типичный для этого времени в Берлине. Именно потому это место было выбрано для рандеву. Безлюдный парк являлся безопасным парком.
      Он не имел понятия, с кем ему предстоит встреча. Два дня тому назад на небольшом ужине в доме фон Тигалей, куда они с Урсулой были приглашены, Ирина сунула ему записку. Пряча листок в карман, Зигмунд сразу же попросил его извинить, встал из-за стола и быстро прошел в ванную, чтобы прочесть послание, – ему нетерпелось узнать, что в нем. Суть была изложена кратко и по существу: Тиргартен. Суббота. 11.00. Со стороны Хофъегераллее. Человек в целях идентификации произнесет: синие гиацинты сегодня не расцвели. Записку уничтожьте.
      Прочитав записку дважды, он на огоньке зажигалки сжег бумажку, а пепел бросил в унитаз и спустил воду. Вернувшись в гостиную, он застал Ирину за разговором с Рейнхардом и лишь коснулся ее локтя как бы невзначай, дав тем самым понять, что послание он прочел и уничтожил. Самое лучшее было не обсуждать дело при других, даже если эти другие были самыми близкими доверенными друзьями. Ненароком оброненное слово могло обернуться для кого-то колоссальными неприятностями.
      Зигмунд обратился к Ирине за содействием в тот вечер, когда они с Урсулой были на приеме в британском посольстве, в тот, недоброй памяти вечер и ночь нацистских погромов – Хрустальную ночь.
      Он никогда ни от кого не слышал, но интуиция ему подсказывала, что Ирина должна быть участницей какого-то тайного движения, предоставлявшего помощь евреям, католикам, протестантам, диссидентам и так называемым политически неблагонадежным лицам всех сортов, тем, кто искал способ удрать из Германии и от расправы Третьего рейха. Из собранной по крохам там и сям и в разное время информации он знал о существовании таких движений в Берлине; во главе их стояли представители германской аристократии, но кое-кто из интернациональной эмигрантской молодежи тоже принимал участие в их деятельности. Все они были в оппозиции к Гитлеру и его режиму и люто ненавидели наци.
      Четыре недели назад он завел с Ириной разговор по поводу выездных виз, но почел за благо обойтись без упоминания разных движений сопротивления и просто спросил, не сумеет ли она свести его с кем-нибудь, кто мог бы ему помочь. Она обещала подумать над этим, а неделей позже пригласила Урсулу и Зигмунда на обед к ее матери Натали и барону в их поместье в Лутцовуфере. Ирина улучила момент, когда никого не было рядом, и шепнула, что дело сдвинулась и у него теперь нет надобности связываться с кем-либо еще. «Потерпи, Зиги. Я все сделаю», – сказала она тихо и тотчас упорхнула поболтать с другим гостем. До того четверга, когда она наконец передала ему записку, минуло еще три недели. Он почувствовал, что у него буквально гора с плеч свалилась, и с трудом сдерживал нетерпение до субботы.
      Зигмунд продолжал идти по указанной ему дорожке, параллельной Хофъегераллее, в направлении к Зигееойле, когда заметил, что к нему приближается человек. Высокий и худой, одетый в темно-зеленую брезентовую куртку и тирольскую шляпу, он целеустремленно шагал, помахивая тростью. Было в нем что-то знакомое, как показалось Зиги, и секундой позже его охватило глубочайшее разочарование. Он узнал человека – это был Курт фон Виттинген. Вот уж на кого он менее всего хотел бы наткнуться тут, будучи в парке со столь деликатной миссией. Поскольку они друзья, то между ними наверняка завяжется разговор, который, возможно, спугнет нужного человека. Но Зигмунд понимал, что положение безвыходное. Он оказался в ловушке. Повернуться и уйти в другом направлении он не мог, потому что Курт уже увидел его, поднял трость и приветливо помахал ею. Ничего другого, кроме как вести себя сообразно ситуации, не оставалось. Придется поболтать минуту-другую и идти дальше. К счастью, погода играла ему на руку. Был такой холодина, что наверняка Курту не захочется затягивать беседу.
      Минутой позже мужчины обменивались рукопожатием, тепло приветствуя друг друга. После того как соответствующие слова были произнесены, Курт сказал:
      – Жутко неподходящая обстановка, чтобы стоять и болтать.
      Зигмунд почувствовал большое облегчение от этих его слов и сразу с ним согласился:
      – Ты прав. Очень рад был встретить тебя, Курт, передай мой нежный привет Арабелле. Мы навестим вас на той неделе. А я как раз должен идти дальше.
      – Я пойду с тобой, – сказал Курт. Огорчение Зигмунда переросло в тревогу. Увидев его со спутником, нужный человек не осмелится подойти и просто-напросто скроется, это было ясно как божий день. На какую-то долю секунды его охватила паника и язык прилип к гортани. Зигмунд стоял, безмолвно уставясь на Курта, в отчаянье ломая голову, как от него избавиться, не нарушив правил хорошего тона и не нанеся обиды.
      – Не волнуйся, Зиги, все в порядке, – сказал Курт. – Расслабься. Синие гиацинты сегодня в Тиргартене не расцвели.
      Зигмунд не был уверен, что слух не обманул его, и продолжал обалдело таращить глаза на Курта.
      – Давай двинем дальше, – торопливо сказал Курт и пошел вперед резвым шагом.
      Придя в себя, Зиги нагнал его и зашагал с ним в ногу.
      – Почему Ирина не сказала мне, что тытот человек, с которым я должен войти в контакт?
      – У нее не было уверенности в том, что это буду именно я. А тогда зачем без надобности засвечивать меня хотя бы и перед очень старым верным другом?
      – Я понимаю.
      – Тебе требуется восемь выездных виз: для Урсулы, Максима, для тебя и ближайших родных. И для Теодоры. Я правильно всех перечислил, да?
      – Правильно. И я хотел бы получить на всех нас новые паспорта. Паспорта без штампа „J".
      Курт бросил на него взгляд и нахмурился.
      – Я совершенно уверенв том, что новых паспортов достать не смогу, Зиги. Ты считаешь, это действительно так уж важно, что у вас стоит этот штамп?
      – Нет, полагаю, что это не так, – Зигмунд откашлялся. – Но я подумал, что, если бы ты смогих достать, они могли бы быть выданы на другое имя. Хотя бы для Вестхеймов.
      – Зачем тебе фальшивое имя?
      – Дело в том, что до сих пор они меня не тронули и банк не перехватили, поскольку я для правительства чрезвычайно ценен в различных финансовых операциях, в особенности тех, что связаны с иностранной валютой. И я полезен им только до сих пор. Откровенно говоря, я не думаю, что они обрадуются, если я теперь попытаюсь уехать из Германии. Они даже могут постараться помешать мне, если пронюхают о моем намерении. Если же я отправлюсь под другим именем, за мной будет не так легко следить.
      – Да, конечно, теперь мне все понятно. Но сейчас я не могу достать новые паспорта. Как ни досадно, но моемуагенту это дело не по плечу.
      – Ладно, что поделать…
      – Арабелла говорила, вы с Урсулой в понедельник придете к нам ужинать. Захвати с собой все восемь паспортов. Они мне понадобятся для выездных виз. Положи их во внутренний боковой карман пальто. В течение вечера я заберу их оттуда.
      – Очень хорошо. Завтра же я возьму паспорта своих.
      В течение некоторого времени они молча шли рядом, затем Зигмунд обеспокоенно спросил:
      – А ты уверен, что тебе удастся провернуть это дело с визами?
      – Не стану врать, Зиги, но я и сам не знаю, сумею ли. У меня есть надежный источник, и я очень на него рассчитываю. Оценим шанс в девяносто процентов.
      – У меня с собой есть деньги. И не малые. Дать тебе их сейчас?
      – Не надо, но спасибо за предложение.
      – А как насчет въездных виз в другую страну?
      – Раздобыть их тоже будет не просто.
      – Как ты думаешь, куда мы смогли бы поехать?
      Курт покачал головой.
      – В данный момент даже не представляю себе. Сомневаюсь насчет Америки. Американский Конгресс, похоже, не испытывает желания совершенствовать свои иммиграционные законы для увеличения притока еврейских беженцев из Германии. И президент Рузвельт вроде не готов действовать в этом направлении.
      – А как насчет Англии?
      – По-моему, тут у тебя больше всего шансов, поскольку англичане в течение некоторого времени проявляли большую щедрость в приеме еврейских беженцев из Европы. Ну и потом, мое влияние и контракты в британской дипломатической службе гораздо ощутимее, чем в американской. Не волнуйся, я со своей стороны нажму на все доступные мне педали.
      – Я знаю, ты сделаешь максимум того, что в твоих силах. Куда мы должны будем отправиться из Берлина?
      – В один из двух городов, в Лиссабон или Париж. Но скорей всего, это будет Париж, там получите ваши визы в посольстве Великобритании, если они еще не будут у вас на руках при выезде из Германии.
      – Как ты думаешь, когда это может произойти? – спросил Зиги.
      – Не решусь что-либо обещать или назвать конкретную дату. Но предполагаю, что на оформление документов уйдет немногим больше месяца. Давай будем рассчитывать на начало января.
      Зигмунд кивнул.
      – Мне можнорассказать об этом Урсуле? Лишь ради того, чтобы унять ее страшную тревогу за Максима.
      – Да, но только предупреди, чтобы она ни с кем, кроме членов вашей семьи, не говорила о ваших планах. И ни слова о том, кто вам в этом помогает. Чем меньше ты скажешь и, соответственно, чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для меня, Ирины и наших друзей. Да и для тебя тоже в перспективе, – сказал Курт.
      – Ты можешь не беспокоиться, Курт. Я не разболтаю, и Урсула тоже. Никто из моей семьи ничего не узнает о деталях, только о том, что нам предстоит отъезд. Я понимаю, что все это связано с крупными затратами, и хотел бы напомнить тебе, что деньги в данной ситуации не проблема.
      – Я знаю, Зиги. И я знаю также, что теперь для евреев невозможен перевод капиталов за границу. Надеюсь, ты позаботился об этом ранее? – Курт взглянул на него вопросительно. Зигмунд кивнул:
      – Кое-какие деньги мне удалось перевести.
      – Но, по-видимому, не в достаточном количестве. Пусть Урсула зашьет свои наиболее ценные украшения в подкладку одежды, в которой она поедет, в жакет и юбку, в пальто и даже за подкладку шляпы. Это наилучший способ переправить драгоценности необнаруженными. И пусть твои мать и сестры проделают то же самое.
      – Хорошо, я накажу им.
      – Да, и вот еще что: они должны сделать это самостоятельно. Я ни коим образом не хочу заподозрить ваших слуг в отсутствии преданности, но осторожность превыше всего. В эти дни ни за кого нельзя поручиться. Брат доносит на брата, так что при слугах будьте особенно осторожны. Для вас было бы крайне нежелательно, чтобы у нацистских таможенников имелась информация о том, что при вас есть драгоценности. Они немедленно все конфискуют.
      – Я совершенно уверен в том, что нашим слугам можно доверять, – они много лет служат нашей семье. Однако я, конечно же, послушаюсь твоего совета, – пообещал Зиги.
      – И будь осторожен при телефонных разговорах – дома и в банке. Прослушивание телефонов стало любимым развлечением наци, – заметил Курт с отвращением.
      – Ты думаешь, мои телефоны прослушивают? – быстро спросил Зигмунд.
      – Уверенности у меня нет. Возможно, банковские. Просто прими это к сведению, только и всего.
      – Я давно имею это в виду.
      – И хорошо. На сей раз все. Дальше пойдем каждый своей дорогой. И когда мы опять встретимся в обществе, про эту нашу встречу вспоминать не будем, и вообще – никаких разговоров по этому делу!
      – Ни-ни, – заверил Зиги.
      – Когда документы будут у меня на руках, я организую нашу встречу. Мы увидимся где-нибудь в абсолютно надежном месте, – сказал Курт. – И вы, разумеется, должны быть готовы немедленно отправиться в путь. Так что, собирайся. Уезжать предстоит налегке. Каждый с одним чемоданом, если только возможно. Если никак не получается, то максимум по два у каждого, не более.
      – Я понимаю. – Зиги остановился и развернулся к Курту. – Не знаю даже, как мне благодарить тебя, Курт, право, не знаю. Меня переполняет чувство благодарности за все, что ты делаешь для меня и для моей семьи. Сказать «Спасибо за все!»– это все равно что ничего не сказать.
      – В благодарности нет никакой нужды, мой старый дружище. Я рад помочь тебе. И рад за тебя, что ты уезжаешь. После Хрустальной ночи стало совершенно очевидно, что страна в руках убийц, готовых к массовому уничтожению людей. – На мягко очерченном тонком лице Курта отразилась горечь, он тяжело вздохнул. После небольшой паузы он продолжил спокойно: – Сохраняй выдержку. Старайся не волноваться. Все идет как надо. При наличии капли везения вы будете скоро за рубежами Германии. А до тех пор продолжай как ни в чем не бывало заниматься самым естественным образом своим гешефтом. – Он высунул из-под накидки руку.
      Зиги взял ее и крепко, с чувством пожал.
      – Еще раз от всей души спасибо тебе, Курт. Я никогда, до самой гробовой доски этого не забуду. Ты настоящий друг.
      Зигмунд постоял, наблюдая за удалявшейся фигурой Карла. Поднял воротник пальто, засунул руки в карманы и зашагал обратно, туда, откуда они оба начали свою совместную прогулку. Ему хотелось поскорей вернуться домой, на Тиргартенштрассе, и поделиться с Урсулой хорошими новостями.
      Он шел по Тиргартену и думал о Рудольфе Курте фон Виттингене. Он доверял Курту безгранично. Навряд ли кому-то можно доверять больше.
      В течение нескольких лет Курт был старшим консультантом у Круппа, германского пушечного короля. В этом качестве он мотался по всей Европе, часто бывал в Англии и Соединенных Штатах, проводил переговоры на высоком уровне, привлекал и заинтересовывал высокопоставленных иностранных особ и выступал в роли некоего странствующего посланника концерна Круппа. Теперь Зиги понял, что эта работа была идеальным прикрытием для Курта. Он пользовался почти неограниченной свободой передвижения в любом направлении и имел доступ к самым разным значительным лицам, а они, в свою очередь, являлись источниками важной информации.
      Помимо этого, Зигмунд знал, что Курт ярый антифашист, романтик, который оказался большим реалистом, трезво и четко оценивая режим тоталитаризма, установленный в Германии. Естественно, что его убеждения привели его к участию в одном из движений сопротивления.
      Зигмунд удивлялся, почему он ни разу не думал обо всем этом до сих пор. Возможно потому, что Курт был связан с Круппом. Словно запах ржавой селедки, отгоняла людей эта принадлежность Курта к концерну Круппа. Но как посланец Круппа он был вне подозрений, это защищало его.
      А барон Рейнхард фон Тигель? Зигмунд стал размышлять о другом своем близком друге. Барон принадлежал к древнему прусскому роду Юнкерсов, крупных консервативных землевладельцев, корнями уходивших к тевтонским рыцарям. И потому ввиду своего происхождения и воспитания Рейнхард также отвергал все, за что боролись наци, и считал их всех уголовниками гнуснейшего пошиба.
      Был ли Рейнхард участником антигитлеровского сопротивления, спрашивал себя Зиги. Вполне возможно. Сознание того, какими опасностями для этих двоих чревато подобное участие, понимание, что каждый из них бесстрашен и борется доступными для него средствами, глубоко растрогало Зигмунда.
      И пока в Германии существуют честные и гуманисты, Гитлер и его злодейский режим в конечном счете обречены на гибель.
      Урсула метнула быстрый взгляд на вошедшего в библиотеку Зигмунда и в сердцах отбросила газету, которую читала.
      – Понять не могу, почему у меня газеты до сих пор вызывают беспокойство! – воскликнула она, показав на ворох газет и журналов у своих ног. – В них нет ничего, кроме лживой и злобной гитлеровской пропаганды, любезной сердцу Геббельса!
      Зигмунд присел рядом с ней на софу.
      – Я полагаю, все мы продолжаем чтение газет в тщетной надежде получить хоть какую-то информацию о реальности.
      – Да, ты прав, дорогой, – согласилась она. Зигмунд взял ее за руку и улыбнулся, глядя на осунувшееся лицо жены.
      – У меня есть кое-какие новости, Урсула, – тихонько проговорил он. Он придвинулся ближе и поцеловал ее в щеку, затем прошептал ей в волосы: – Я только что виделся с одним агентом. План осуществляется. Мы выберемся отсюда. Будем надеяться. Если все пойдет благополучно, ждать осталось четыре или пять недель.
      – Благодарение Господу! – вздохнула она с облегчением, крепко прижавшись к нему. – Максим будет в безопасности, Зиги. Наш мальчик будет спасен. И это самое главное.

12

      Максим стоял за дверьми библиотеки и слушал. Дверь была чуточку приоткрыта, и он заглядывал в щелку. Как он и предполагал, бабушка сидела на своем любимом стуле у камина: она всегда сидела на нем, когда приходила к ним. Она отдавала предпочтение этому стулу за его прямую спинку, она много раз говорила это Мутти и папе, Максим слыхал. Она сидела и смотрела на пылавший камин, возложив руки на полированный серебряный набалдашник черной трости, блестевший в отсветах огня.
      Максиму нравилась ее палка, раньше принадлежавшая дедушке.
      Дедушка Вестхейм умер два года назад. Максим его хорошо помнил и очень по нему скучал. Когда дедушка Вестхейм приходил к ним, он всегда сажал внука на колени и рассказывал ему разные истории, а иногда катал его на своем большом черном автомобиле с шофером Манфредом за рулем. Они сидели рядом на заднем сиденье и разговаривали о всяких Важных Вещах, таких, как банк, где он будет работать с папой, когда вырастет большой, и о том, что когда-нибудь этот банк будет принадлежать ему. После такой прогулки они всегда останавливались у дедушкиной любимой кондитерской и ели мороженое, а иногда – пирожное. Дедушка курил сигару и выпивал чашечку крепкого кофе, очень черного и очень сладкого, что ему делать не разрешалось.
      Хорошо бы дедушка вернулся. Но мертвые не возвращаются. Никогда. Быть мертвым означало переселиться на Небо, чтобы жить с Богом, так сказал ему папа. И дедушка Нейман тоже умер. Он умер в прошлом году, и Мутти была очень грустная и много плакала, и он тоже плакал, отчасти потому, что плакала его мама, и от этого ему было еще грустнее. Но он любил дедушку Неймана так же, как дедушку Вестхейма.
      Он стал думать о том, встречаются ли дедушки там на Небе и сидят ли вместе, попивая коньячок и покуривая сигары за беседой о Важных Мировых Вещах, как они это делали, когда еще не были мертвыми. Ему хотелось, чтобы они там встречались. Он не желал, чтобы им не было одиноко и скучно на Небе. Бабушка Нейман тоже была мертвым человеком, но ее он никогда не знал. Ему был всего один годик, когда она умерла, совсем еще малютка он был, не то что теперь, когда ему целых четыре, и потому ему просто нечего вспомнить о ней. Теперь у него осталась одна только бабушка Вестхейм. «Мы должны ценить и беречь ее», – всегда повторяла мама.
      Максим нагнулся и подтянул носок, сползший на щиколотку.
      Выпрямившись, он услышал шорох шелка и легкий вздох и улыбнулся, ожидая. И затем услышал это… тихий присвист, как птичка в Тиргартене, Он сложил губы трубочкой, и тоже тихонечко свистнул, и опять стал ждать. Ответный свист последовал незамедлительно. Он обеими руками распахнул высоченные двери и влетел в комнату, с хохотом бросившись к ней и воскликнув:
      – Бабушка, я здесь! Вот я!
      Она тоже рассмеялась, когда он остановился перед нею, и наклонилась вперед, подставляя щеку.
      Он крепко поцеловал ее, затем почтительно отступил и стал раскачиваться на каблуках. Его бабушка была в черном с черными кружевами шелковом платье, которое она обычно носила с длинной ниткой белого жемчуга, блестевшего, как жирные горошины, и в ушах у нее были блестящие сережки.
      Копна шелковистых седых волос, собранных на макушке и заколотых черепаховыми гребешками с обеих сторон, чтоб не свалилась, смешная кожа, вся сморщенная, как скомканная бумажка, но щеки гладкие, словно розовое яблочко, и глаза яркие, блестящие, будто круглые синие камушки, – вот какая была у него бабушка!
      Он ее очень любил.
      – Не делай этого, Максимилиан. Не надо так раскачиваться, – строго сказала бабушка, но голос все равно был ласковый.
      – Прости, бабушка.
      Она взяла лежавшую на коленях коробку и подала ему.
      – Это тебе от тети Хеди. Она не смогла приехать сегодня сама, но послала тебе это и еще много, много поцелуев в придачу.
      – Спасибо тебе, бабушка! – прокричал он, забирая коробку. Он торопливо сорвал нарядную цветную обертку, поднял крышку и заглянул внутрь. – Ого! – воскликнул он, завидев лежавших там шестерых марципановых поросят. Они были пухленькие и розовые, с глазами-бусинками и желтыми пятачками, и на вид они были изумительно вкусные. У него прямо слюнки потекли.
      – Твой любимый марципан, – сказала бабушка улыбаясь. – Но до обеда тебе нельзя их есть. Ни одной штучки нельзя. Иначе твоя мама рассердится на нас обоих, если ты это сделаешь.
      – Я не буду. Я обещаю,бабушка, – сказал Максим, памятуя о том, что он воспитанный и послушный мальчик, каким бабушка его себе представляла. Опустив крышку, он положил коробку на столик, подобрал с пола порванную обертку, скомкал ее и кинул в огонь. Затем подошел к бабушке поближе, положил пухлую ручонку ей на голову и стал гладить.
      – Баба, – произнес он, употребив словцо из его младенческого лепета. – Можно, я что-то спрошу у тебя?
      – Все, что угодно, Максим.
      Он склонил голову набок и сморщил нос.
      – А откуда ты знала, когда надо посвистеть?
      – Что ты имеешь в виду?
      – Как ты узнала, что я здесь, за дверью?
      Ее губы дрогнули в полуулыбке, но она сохранила серьезный вид.
      – Не могу сказать, что я точнознала о твоем присутствии. Я только надеялась;наверно, мне подсказало мое чутье.Это потому, что я люблю тебя.
      Он несколько церемонно кивнул.
      – Бабушка, мне нравитсянаша игра.
      – И мне тоже.
      Маргарете Вестхейм откинулась на спинку стула и с минуту изучала своего единственного внука. Она любила его так сильно, что иногда ей даже казалось, будто от ее любви однажды разорвется ее сердце. Сознание, что она будет вынуждена покинуть его, было для нее невыносимой мукой. Это единственное, что огорчало ее в раздумьях о смерти; ведь однажды придет день, когда она умрет, и он был не за горами; о, как она будет жалеть о том, что ей не суждено увидеть эти замечательные годы, когда будет расти и взрослеть ее внук! Он такой красивый мальчик, в нем столько жизни, смеха, проказ, и он был такой яркий, такой не по возрасту умница. Она ежевечерне молилась Богу, чтобы Зигмунду удалось вывезти ребенка из Германии. Так же, как ее сын и невестка, она страшно за него боялась. Чума поразила эту страну. Дрожь пробежала по телу Маргарете, и она стала думать, где у этого безбожного народа Бог. Ну а что Он мог поделать? Зло было изобретением человека, не Бога.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34