Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мушкетер. Кто Вы, шевалье д'Артаньян?

ModernLib.Net / Фэнтези / Яшенин Дмитрий / Мушкетер. Кто Вы, шевалье д'Артаньян? - Чтение (стр. 25)
Автор: Яшенин Дмитрий
Жанр: Фэнтези

 

 


      — Да сам он козел! — взревел афроанжуец, обрушивая свой пудовый кулак на столешницу.
      — Ну правильно, Портос! — в тон чернокожему мушкетеру ответил д'Артаньян. — Я так ему и сказал: сами вы, ваше высокопреосвященство, этот самый… который с рогами, но не Сатана! И не хочу я иметь с вами ничего общего, а, напротив, пойду завтра с утра прямиком к господину де Тревилю, капитану королевских мушкетеров, да и расскажу ему всю как есть горькую правду об интрижках ваших подлых! Ставлю, говорю, десять против одного: узнав о доблести моей рыцарской и стойкости перед лицом смерти, выхлопочет господин де Тревиль у его величества для меня плащ лазоревый мушкетерский и стану я первым слугой и защитником нашего великого короля!
      И снова, уже в который раз за этот вечер, дерзновенная и пламенная речь псевдогасконца отозвалась оглушительным воем пятидесяти луженых гвардейских глоток! В этом вое при желании можно было различить и крики «Де Тревиль еще не спит! Пошли прямо сейчас!» и прямо противоположные им возгласы «Не сходи с ума, гасконец! Чем тебе Дезессар не угодил?!», исходившие, видимо, от носителей плащей разного цвета.
      — Нет, ребята, — ответил лазутчик обладателям лазоревых плащей, — сказал «завтра», значит, завтра! Слово дворянское, оно, знаете, дорогого стоит! А сейчас гулять будем! Хозяин! Вина господам гвардейцам!
      Господа гвардейцы одобрительно загудели, разбирая бутылки и рассуждая между собой, что второго такого мудрого, доблестного и со всех сторон правильного дворянина, как шевалье д'Артаньян из Гаскони, нужно еще поискать! И не факт, кстати говоря, что отыщется второй такой дворянин!
      Ну а сам шевалье д'Артаньян отставил в сторонку до краев полный бокал и, блаженно вздохнув, привалился к стене, чувствуя, как напряжение долгого и суетного дня потихоньку растворяется в поглощенном вине и улетучивается прочь вместе с его парами.
      …Простившись с Ришелье, он птицей выпорхнул из кардинальского дворца и сразу же попал в дружеские объятия: на ступенях возле дворца по-прежнему стояли Атос, Портос, Арамис да еще, пожалуй, не меньше полусотни бойцов де Тревиля и Дезессара.
      Пока он спал, утомленный свиданием с госпожой Бонасье, визитом графа Рошфора и бессонной ночью, последовавшей за этим визитом, три мушкетера решили, что если уж их молодому другу так нужно побеседовать с кардиналом Ришелье, то они обязаны обеспечить ему надежное прикрытие, как разведчику, пробирающемуся к вражеским позициям. Вдохновленные этой мыслью, они ринулись уведомлять всех свободных от дежурства мушкетеров и гвардейцев Дезессара, что сегодня, начиная с шести часов, им надлежит быть подле дворца Ришелье.
      В результате им удалось собрать весьма внушительное войско, и готовило это войско если не приступ вражеской цитадели, то уж массовую манифестацию у стен сей цитадели — однозначно. По крайней мере, количество порожней винной стеклотары, скопившейся под ногами собравшихся, неоспоримо указывало на серьезность их намерений и основательность приготовлений.
      Появление живого и невредимого д'Артаньяна на пороге дворца мгновенно разрядило обстановку, и гвардейцы обеих рот, одинаково считавшие его своим парнем, дружно направились в «Сосновую шишку», спалив предварительно боевой запал посредством полутора — двух десятков пустых бутылок, разбитых о кардинальские ступеньки…
      И сейчас, сидя в тесном дружеском кругу, где с одной стороны его подпирало могучее плечо Портоса, а с другой упиралась в ребра шпага Атоса, разведчик в который уже раз прокручивал в голове всю последовательность событий, с благодарностью думая о своей интуиции. Что ни говори, а это качество, заложенное в нем природой, снова сработало на удивление: несмотря на бесчисленные уверения в том, что ничего хорошего из этой встречи выйти не может, сыпавшиеся на него со всех сторон, д'Артаньян шел на нее с надеждой на лучшее, и надежда эта полностью оправдалась.
      Во-первых, он с высочайшей степенью достоверности убедился в том, что с самого приезда в Париж находился под колпаком у всемогущего кардинала, тайного управителя Франции. Для него, как для агента русской антиразведки, это было поистине бесценное знание.
      Во-вторых, теперь у него в руках верный ключик, позволяющий отворить неприступную прежде дверцу в роту господина де Тревиля (и не расставаться при этом с дивным алмазом королевы!). Невзирая на уверения Ришелье, что мушкетеры — декоративные солдатики, д'Артаньян был твердо уверен, что это мало соответствует истине. Не зря же кардинал так жадно ухватился за идею сделать из псевдогасконца осведомителя именно в роте де Тревиля, хотя эта идея и вылилась ему в довольно-таки приличную сумму. Не зря. Ну а все эти разглагольствования о декоративных солдатиках — не более чем бравада! Известное дело: каждый кулик свое болото хвалит, хотя и неясно, водятся ли в этой безрадостной стране кулики.
      В-третьих, благодаря нехитрой финансовой комбинации в его руках оказались неплохие деньги, даже за вычетом того, что придется отдать этому гнусному вымогателю в лазоревом плаще… в смысле уважаемому капитану де Тревилю. Возможен ли крах данной комбинации? Ну на свете, говорят, возможно все, даже второе пришествие Спасителя, однако вероятность подобного краха представляется гораздо меньшей, нежели возможность подобного пришествия. Действительно, если рассуждать предельно трезво: каким образом его высокопреосвященству может стать известна истинная сумма, затребованная де Тревилем? Можно ли представить, что кардинал вызовет капитана к себе и прямо спросит: «А не много ли вы, господин де Тревиль, стали брать денег с соискателей лазоревых мушкетерских плащей, а?» Вряд ли! В ответ на это де Тревиль просто-напросто пошлет его куда подальше, да еще и королю нажалуется: монсеньор Ришелье, мол, у нас конечно же кардинал авторитетный, но швырять такие обвинения в лицо честным офицерам и ему недозволительно! А кроме того, подобный ход со стороны Ришелье неизбежно продемонстрирует капитану мушкетеров заинтересованность его высокопреосвященства его ротой, а это господину кардиналу совершенно некстати.
      Разумеется, Ришелье ничего не стоит найти иной путь — скажем, подослать к де Тревилю еще одного соискателя лазоревого плаща и получить информацию о размере мзды через него. И этот вариант, кстати, кажется особенно реалистичным в свете еще одного крайне интересного факта: Ришелье абсолютно точно знал настоящую сумму взятки, затребованной де Тревилем! Две тысячи экю! Конечно, кардинал прямо так и сказал: он же две брал раньше. Под конец, правда, осекся, но это уже дело двадцать пятое…
      А что может означать сей факт? А означать сей факт может только одно: его высокопреосвященству уже приходилось оплачивать этот счет. Но это уже в-четвертых…
      Нестройный, то стихающий, то, напротив, вскипающий гул гвардейских голосов перекатывался на периферии его сознания, вызывая ассоциации с морским прибоем, каким он слышал его в Дувре, напоминая о куражном окружении и отвлекая от размышлений о всевозможных вариантах. Разведчик скользнул взглядом по хмельным и веселым лицам друзей, сидевших за столом подле него.
      Ладно, горе не беда! На всякий вариант можно придумать ответный ход. Гораздо интереснее было размышлять о том, кто же из мушкетеров, пировавших сейчас под одной с ним крышей, кардинальский засыл? А ведь он где-то здесь, где-то совсем рядом. Интуиция разведчика безошибочно дала ему знать об этом. Д'Артаньян совершенно отчетливо ощутил поблизости от себя крысу…
      Он еще раз пробежал глазами по залу трактира, но, чувствуя неимоверную усталость, махнул рукой на свои домыслы и рассуждения.
      Я подумаю об этом завтра, решил псевдогасконец, поднимая свой бокал и поднимаясь вслед за этим со скамьи…
 
      — Одна тысяча семьсот девяносто восемь, одна тысяча семьсот девяносто девять, одна тысяча восемьсот! — Капитан де Тревиль с видом триумфатора переправил последнюю монетку из огромной золотой кучи, только что возвышавшейся перед ним на столе, в огромный кошель и, затянув тесемки, надежно закупорил обретенное сокровище. — Прелестно, мой юный друг! — улыбнулся он, убирая кошель в сундук, стоящий у стены. — Итак, вы свою часть… сделки выполнили в полном объеме! Трудно небось было?
      — Ну-у… — Разведчик, сидевший в кресле с другой стороны стола, соорудил на лице замысловатую мину, обозначавшую одновременно и положительный, и отрицательный ответ на столь прямой и откровенный вопрос- Как вы помните, господин капитан, вначале я действительно был ошеломлен столь внушительной суммой, но, здраво поразмыслив, пришел к выводу, что все на свете стоит своих денег…
      — Великолепный вывод, д'Артаньян! Просто великолепный! — похвалил его мздоимец в лазоревом плаще.
      — …и, коль скоро я претендую на место в элитной роте королевской гвардии, мне не пристало мелочиться! — закончил мысль псевдогасконец.
      — Стало быть, д'Артаньян, теперь уже вам не кажется, что… две тысячи экю — слишком высокая цена за место в роте мушкетеров? — довольно улыбнувшись, уточнил де Тревиль.
      — Отнюдь, сударь! — Д'Артаньян покачал головой. — Честное слово, теперь мне уже кажется, что такая цена скорее недостаточна, принимая во внимание честь, которая ожидает меня по вступлении в вашу роту, сударь.
      — Да, юноша, носить лазоревый плащ мушкетера — высочайшая честь, о которой дворянин нашего королевства только может мечтать! — согласился с ним капитан и, проведя несколько минут в раздумье, спросил: — Значит, вы, д'Артаньян, полагаете, что мне стоит брать больший… вступительный взнос с претендентов на лазоревый плащ?
      — Несомненно, господин капитан! — энергично кивнул головой разведчик, приступая к осуществлению комбинации, задуманной им еще вчера под звон бокалов в «Сосновой шишке». — Я полагаю, что жалкие две тысячи экю — мизерная и совершенно неприемлемая цена за честь стать личным телохранителем его величества! На вашем месте, сударь, я бы брал никак не меньше трех тысяч экю с соискателей лазоревого мушкетерского плаща.
      — Вы серьезно так думаете?! — оживился де Тревиль.
      — Ну разумеется, господин капитан! — сказал псевдогасконец и поспешил внести дополнение: — Единственно только, на меня это распространяться не должно. Мы-то с вами договорились гораздо раньше…
      — Ясное дело, д'Артаньян! — успокоил его де Тревиль. — Вас это конечно же не коснется.
      Вслед за этим капитан мушкетеров задумался, переводя взгляд с разведчика на потолок, с потолка — на окно, с окна — на стену и, наконец, со стены — снова на д'Артаньяна.
      — А знаете, друг мой, — сказал он, проведя в раздумье не меньше пяти минут, показавшихся лазутчику вечностью, — я думаю, вы правы! — Де Тревиль расцвел как подснежник на первой весенней проталине, наслаждаясь простой и вместе с тем гениальной мыслью, поданной его юным земляком. — Да, положительно вы правы, д'Артаньян! Что, спрашивается, я так мелочусь?! Я капитан королевских мушкетеров! Командир придворного спецназа! И я обхожусь двумя тысячами экю?! Возмутительно!
      — Недопустимо, сударь! Абсолютно недопустимо! — поддакнул лазутчик, облегченно вздохнув тайком.
      Ну вот, подумал он, еще одна проблема долой. По тому, как горячо капитан мушкетеров ухватился за подкинутую ему идею, становилось понятно, что она пришлась ему исключительно по душе и уже с сегодняшнего — максимум с завтрашнего дня вступительный взнос (придумал же, блин, формулировочку, взяточник старый!) для получения лазоревого плаща резко возрастет. И если господину Ришелье взбредет в голову так или иначе проверить, а каковы сейчас расценки на мушкетерские плащи, то в ответ он, скорее всего, и услышит: три тысячи экю. Вот и славно. Еще одна проблема долой…
      — Браво, юноша! Браво! — с искренним восторгом глядя на него, умилялся де Тревиль. — Не перевелись еще люди мудрые да практичные в земле гасконской! Не перевелись! Когда я вижу подобную смекалистость, мне бывает особенно приятно сознавать, что гасконцы — умнейшие люди во всей Франции. И как это только я сам не додумался до такого простого решения? Ума не приложу!
      — По-моему, господин капитан, — решил подкинуть ему очередную мудрую и практичную мысль, лишний раз подтверждавшую его гасконское происхождение, разведчик, — здесь все дело в вашей безграничной скромности!
      — Вы полагаете? — Судя по довольной улыбке, и эта мысль пришлась капитану по вкусу.
      — Даже не сомневаюсь! — уверенно кивнул псевдогасконец. — Вы занимаете один из ведущих постов в иерархии королевской гвардии и при этом даже не допускаете мысли заработать на этом малую толику золота! — Д'Артаньян произнес эти слова с такой искренностью, словно и не он только что собственноручно вывалил на стол де Тревиля совсем не малую толику этого самого золота.
      — Такой уж я человек! Все мои помыслы и жизненные устремления обращены лишь на службу его величеству, а о себе я думаю в последнюю очередь! А в большинстве случаев и вовсе забываю, — в тон ему ответствовал капитан королевских мушкетеров, словно и не он только что собственноручно с радостной улыбкой именинника переправил все это золото в свой объемистый сундучок.
      — Господин капитан! — воскликнул лазутчик. — Можете воспринимать мои слова как дерзость, но вы не имеете на это права! Вы не имеете права забывать о себе! Для короля и Франции ваша жизнь бесценна, и вы не в праве забывать этого!
      Де Тревиль с достоинством склонил голову и, достав из кармана платочек, несколько картинно промокнул уголки глаз.
      — Благодарю вас, сударь! — ответил он дрогнувшим голосом. — Я склонен рассматривать ваши слова не как дерзость, а как признание моих скромных заслуг перед его величеством. Обещаю вам: с завтрашнего же дня я стану уделять своей персоне больше… внимания.
      Ага, подумалось д'Артаньяну, приблизительно на тысячу экю больше, нежели уделяли до дня сегодняшнего. Впрочем, напомнил он себе еще раз, нам это только на руку…
      — Однако сейчас разговор не обо мне. — Капитан королевских мушкетеров оставил сладкие грезы о грядущем и вернулся в день текущий. — Сейчас разговор о вас, мой юный друг. Я полагаю, ваш прием в роту можно будет назначить, скажем… через пару недель. Как вам нравится такой вариант?
      Вообще-то д'Артаньяну такой вариант понравился не очень. Он бы предпочел быть зачисленным в роту через пару дней, принимая во внимание огромный интервал времени, упущенного им с момента прибытия в Париж. Разумеется, нельзя сказать, что это время было упущено прямо-таки безвозвратно! Нет, он многое сделал за этот год, но, обладая лазоревым мушкетерским плащом, мог бы сделать гораздо больше и теперь должен изо всех сил наверстывать упущенное. Впрочем, непохоже, чтобы капитан собирался принимать его возражения в расчет. По всему видать, спрашивает просто так, для проформы. Да и нам не пристало торопиться сверх меры. Сейчас наступает как раз тот момент, когда нужно проявлять максимальную сдержанность. Ну что ж, ничего не попишешь, придется потерпеть еще пару недель…
      — Господин капитан, вы даже не представляете, как меня устраивает такой вариант! — ответил он с поклоном. — Двух недель мне как раз хватит, чтобы закатить отвальную вечеринку своим сослуживцам из роты господина Дезессара.
      — Прекрасно, шевалье! Я знал, что мы договоримся. Что касается лазоревого плаща, то его вы можете забрать уже завтра…
      — Завтра? — От удивления псевдогасконец, сам того не заметив, даже перебил капитана, чего обычно никогда себе не позволял. — Почему же завтра, господин капитан? Мне бы очень хотелось уже сегодня оценить, как он будет смотреться на моих плечах.
      — Понимаю вас, шевалье, но ведь я сам еще год назад пообещал собственноручно накрахмалить ваш плащ, если вы найдете… способ добиться чести носить его, а слово де Тревиля дорогого стоит!
      Разведчик вздохнул с чувством глубочайшего облегчения и, улыбнувшись, ответил капитану:
      — Ваши намерения, сударь, высокая честь для меня, однако мне кажется, что ваши руки созданы не для стирки и крахмаления, а для битвы во славу государя и святой католической веры! Мне бы не хотелось утруждать вас ненужными хлопотами, господин капитан, тем более… — д'Артаньян замялся, — тем более что есть одна дама, которая окажет мне эту услугу с гораздо большим удовольствием…
      — Ни слова больше, мой юный друг! — воскликнул де Тревиль, расплываясь в довольной улыбке. — Ни слова! Ах молодость! Ах Париж! Ах любовь! Я понял вас! Стало быть, вы освобождаете меня от моего обещания?
      Лазутчик учтиво поклонился.
      — Ну что ж, будь по-вашему! — рассмеялся капитан королевских мушкетеров, и сам, видимо, не горевший желанием возиться с крахмалом. — В таком случае я немедленно принесу вам плащ, — он поднялся, — а пока, — де Тревиль открыл небольшой ларчик, стоявший на краешке его стола, — ознакомьтесь! — И он протянул псевдогасконцу исписанный лист хрустящей гербовой бумаги. — Полгода уже пылится.
      Д'Артаньян взял бумагу и, дождавшись, пока капитан выйдет из кабинета, приступил к изучению следующего документа:
       «Его Величеству Людовику XIII де Бурбону, Божьей милостью королю Франции, ревнителю святой католической веры… (и т.д. и т п. и проч., проч., проч.).
       От Его Величества нижайшего слуги Франциска де Тревиля, капитана роты черных мушкетеров.
       Довожу до сведения Вашего Величества, что 20 июля прошлого, 1625 года от Рождества Христова шевалье д'Артаньян, молодой дворянин из Гаскони, обращался ко мне с прошением о зачислении в мою роту для службы Вашему Величеству. Несмотря на то, что мне прекрасно известен древний и благородный род, из которого происходит шевалье д'Артаньян, я вынужден был отказать ему в этой милости, памятуя о распоряжении Вашего Величества об ограничении рекрутирования мушкетеров.
       Ввиду этого шевалье д'Артаньян, опираясь на Вашу протекцию, поступил на службу в гвардейскую роту моего зятя, господина Дезессара, и в течение года отправлял обязанности гвардейца Вашего Величества. За это время он проявил себя как доблестный и верноподданный слуга Вашего Величества, о чем свидетельствуют следующие факты: 18 августа прошлого, 1625 года от Р.Х. шевалье д'Артаньян, прогуливаясь с тремя мушкетерами моей роты, господами Атосом, Портосом и Арамисом в районе трактира «Путеводная звезда» обнаружил шайку злостных хулиганов, грабивших скобяную лавку, обезвредил их и сдал на руки городской страже; 3 октября прошлого, 1625 года от Р. X . шевалье д'Артаньян…»
      Дальнейший текст был выдержан приблизительно в том же ключе, и даже подвиги шевалье д'Артаньяна по большей части напоминали друг друга: прогуливался, стало быть, сей доблестный шевалье со своими друзьями-мушкетерами возле трактира такого-то, натыкался на шайку злостных хулиганов (грабителей-рецидивистов, гугенотов-христопродавцев, колдунов-чернокнижников, а также прочего криминального элемента), обезвреживал их в неравном бою и сдавал на руки городской страже. Лишь несколько героических эпизодов отличались оригинальностью хотя бы в выборе места битвы (оно и понятно: нельзя же, в конце концов, всех врагов короны отлавливать исключительно в трактирных подворотнях! Этак на долю кладбищ, набережных и городских предместий вовсе ничего не останется!).
      Разукрасив подобными штрихами нелегкие трудовые будни шевалье д'Артаньяна, протекавшие в жестоком противоборстве с явными и тайными врагами его величества Людовика XIII, капитан де Тревиль задавался вполне естественным и абсолютно очевидным вопросом: возможно ли роте королевских мушкетеров, вернейших защитников и телохранителей его величества, и далее существовать без подобного героя? И сам же на свой вопрос отвечал: никак невозможно! И тут же вопрошал заново: возможно ли им (королю Людовику и капитану де Тревилю) и далее держать шевалье д'Артаньяна за порогом роты мушкетеров, ссылаясь на собственное же вето на рекрутирование?
      Словом, это было то самое представление о невероятных заслугах господина д'Артаньяна перед короной Франции, обещанное ему капитаном де Тревилем еще год назад и являвшееся, по мнению капитана, надежным пропуском в роту мушкетеров. Дочитав представление до конца, псевдогасконец пришел к выводу, что тысячу восемьсот экю сия бумага бесспорно стоит. А может, и все три. Некоторые из его подвигов вроде путешествия в Лондон за алмазными подвесками в сей героический реестр вполне ожидаемо не попали, ввиду того что их полезность как для всей Франции в целом, так и для короля Людовика в частности была в высшей степени сомнительной.
      Ну надо же, едва вспомнил про лондонское турне, как тут же всплыл в памяти вчерашний визит к Ришелье! Не забыть бы подстраховаться насчет его высокопреосвященства, подумал разведчик в тот момент, когда дверь в кабинет отворилась и на пороге показался сияющий де Тревиль, несущий в руках свернутый лазоревый плащ.
      — Получите, друг мой! — торжественно провозгласил он, когда псевдогасконец поднялся ему навстречу. — Носите сию славную гвардейскую форму с честью и достоинством! Да не забудьте обмыть ее, как велит не менее славный гвардейский обычай, чтобы не было ей сносу долгие годы и чтобы хранила она вас от стали и свинца на поле брани!
      — Благодарю вас, сударь! — ответил д'Артаньян, с поклоном принимая сверток и прижимая его к груди. — Об этом дне я мечтал всю свою жизнь! Воистину вы мой добрый гений!
      — Ну гениальность — это скорее по части его высокопреосвященства, — де Тревиль улыбнулся, — а вот насчет доброты вы попали в самую точку! Что есть, того не отнимешь!
      — Ах его высокопреосвященство! — Разведчик с подчеркнуто ненатуральной почтительностью поклонился, крайне довольный тем, что капитан сам направил разговор в нужное русло. — Представляю себе физиономию господина Ришелье, когда он увидит меня в мушкетерской форме! — рассмеялся он вслед за этим. — И как сердито и косо он будет смотреть на вас, сударь, тоже представляю!
      — Вы так думаете? — спросил де Тревиль.
      — Даже не сомневаюсь! Вы полагаете, он забыл, какую трепку мы вместе с господами Атосом, Портосом и Арамисом закатили год тому назад его гвардейцам во главе с де Жюссаком? Да ни за что на свете! Не такой человек его высокопреосвященство, чтобы забывать обиды! Нет, я уверен, он все еще держит на меня зуб. И мое производство в мушкетеры только разозлит его. Как же так, подумает кардинал, этот гнусный д'Артаньян из Гаскони вместе со своими друзьями попортил шкуру лучшим из моих гвардейцев, а его мало того что не наказали за это, так еще и в элитную роту королевской гвардии приняли?! Нет, господин капитан, его высокопреосвященство вас за это по головке не погладит! Скорее даже наоборот.
      — Вы так думаете? — снова спросил де Тревиль, задумчиво глядя на псевдогасконца, словно прикидывая: а не отобрать ли у него лазоревый плащ, пока на его голову не обрушился кардинальский гнев?
      Подметив этот взгляд, д'Артаньян еще крепче прижал плащ к своей груди и снова заверил капитана:
      — Даже не сомневаюсь! Если я не ошибаюсь, вы почувствуете неудовольствие его высокопреосвященства в самое ближайшее время. Сразу же, как только до него дойдет слух о готовящемся производстве меня в мушкетеры. А до его высокопреосвященства, как вы знаете, все слухи доходят на удивление быстро…
      Лазутчик прекрасно понимал, что сильно рискует, разматывая перед де Тревилем эту мысль, но другого выхода у него попросту не было. Вряд ли можно было надеяться на то, что капитан оставит без внимания резкое изменение отношения к нему кардинала (а, судя по вчерашней истерике Ришелье, это изменение будет именно резким, и никаким другим!). И если у него достанет ума (а ума у него достанет-таки!), он без труда проведет параллель между новобранцем-мушкетером и неудовольствием кардинала. Как будет развиваться ситуация в этом случае, предсказать решительно невозможно. Поэтому хочешь не хочешь, а приходится заблаговременно направлять мысли капитана по ложному следу и надеяться на то, что у него хватит отваги не спасовать перед всемогуществом его высокопреосвященства.
      — Вы так думаете? — в третий раз, словно по инерции, спросил де Тревиль и, не дожидаясь ответа, решительно махнул рукой: — Да и бог с ним! В конце концов, я служу не его высокопреосвященству, а королю Людовику. А у его величества достанет силы защитить своего преданного слугу от кого угодно!
      — Вот это правильно, господин капитан! — горячо поддержал его лазутчик, довольный отвагой своего будущего командира. — Его величество — столь же надежная защита для нас, сколь и мы для него…
      — А посему, мой юный друг, не будем более загадывать наперед, а займемся делами насущными! — Де Тревиль протянул д'Артаньяну руку, намекая на завершение аудиенции.
      — Еще раз нижайший поклон и сердечная благодарность, сударь! — Псевдогасконец, и сам жаждавший поскорее закруглить приятный, но несколько затянувшийся разговор, стиснул ладонь капитана.
 
      Выйдя от де Тревиля, д'Артаньян сел на лошадь и неторопливо направился в сторону предместья Сент-Антуан. Сладостный час свидания, назначенный Констанцией, был еще далек, до Сен-Клу от силы час езды, а появляться там раньше времени, возбуждая ненужное внимание, показалось разведчику неправильным.
      Добравшись до Большого Мельничьего пруда, он спешился и, привязав лошадь в зарослях плакучей ивы, обрамлявшей берега водоема, уселся на зеленом откосе.
      Он любил это место. Пожалуй, после тех удивительных сосновых боров, которые он видел на юге Франции и которые так остро и так одновременно сладко и больно казались ему похожими на сказочные, бескрайние, дремучие, выстланные белым мхом леса Вологодчины, прореженные кое-где небесно-голубыми лужайками озер и темными речными струями, оно более всего напоминало ему родину…
      Д'Артаньян смотрел на темную, испятнанную ряской и тиной поверхность пруда и думал, что даже вода здесь как-то удивительно напоминает вологодские реки с их бесконечными изгибами и излучинами, затененными могучими елями, из года в год устилающими их дно отмирающей хвоей…
      Он скучал по родине. Скоро должно исполниться полтора года, как он оставил Москву, и почти два, с тех пор как он простился с Вологдой. Трудно даже представить, сколь сильно его тянуло назад, в Россию! Как страстно ему хотелось снова оказаться на узких, извилистых, кривоколенных улочках Вологды, расчерченных глубокими колеями от колес телег и обнесенных покосившимися деревянными заборами с нависшими над ними яблоневыми и вишневыми ветвями. Или пройтись хотя бы разок от витых куполов дивного собора Василия Блаженного, пред которым тускнеет любой Нотр-Дам, по Пожару, вдоль красных кремлевских стен, мимо Исторического музея и далее вверх по Тверской улице, инспектируя многочисленные ее бражные заведения на предмет наличия-отсутствия в них некачественного товара. Или промчаться на лихой тройке по Ярославскому тракту мимо Плещеева озера и Переславля-Залесского, Троице-Сергиевой лавры и Спасо-Преображенского собора, десятков и сотен прочих деревянных и каменных церквей и соборов, крохотными островками цивилизации разбросанных на бескрайних лесных просторах Русского Севера…
      Лазутчик вздохнул. Хотеть не вредно, вредно не хотеть, как говорят у нас в Париже, подумал он. С прогулками по вологодским и московским улочкам, а также с катаниями на лихих тройках по Ярославским и прочим трактам придется повременить. И повременить, видимо, сильно. Причины на то имеются самые что ни на есть серьезные.
      И Переславль-Залесский, и Троице-Сергиева лавра, и сотни других мест и местечек, попадавшихся ему по пути из Вологды в Москву и из Москвы в Феодосию, несли бесчисленные рубцы в память о бесчисленных нашествиях, обрушивавшихся на Русь за последние столетия. Еще не потускнели в памяти людской ужасы последнего, поляцкого, вторжения, избавление от которого потребовало напряжения всех без остатка сил государства. Да что там людская память! Д'Артаньян и сам еще не забыл то декабрьское сражение 7121, ну или же, считая по-европейски, 1612 года под стенами Кирилло-Белозерского монастыря, которое свело его со Старым Маркизом и определило в итоге его появление на берегах Сены. Не забыл он и горящую Вологду, и многочисленные села с деревнями, сожженные польско-литовскими оккупантами, и церковные да монастырские погосты, разросшиеся в те годы превыше всякого разумения, и торжественно-печальный колокольный перезвон, плывущий в неподвижном воздухе низкого, облачного северного неба, над лесами и полями, реками и озерами…
      Нет, не забыл…
      Равно как не забыл и страшного предсказания старой ведуньи о французах, готовых грянуть на Русь новой, необоримой бедой, неся хаос и разорение едва оправившемуся от предыдущего удара государству…
      И о том, что у России в настоящий момент нет и не может быть от них иной защиты помимо него, д'Артаньян тоже не забыл. Он должен будет оставаться во Франции столько времени, сколько потребуется для разоблачения ее коварных планов нападения на Россию, даже если эта командировочка и окажется чрезвычайно длительной…
      Это, увы, значения не имеет ровным счетом никакого. По сравнению с судьбой России его собственная судьба — даже не ничто. Меньше чем ничто. Единственное, что он может сделать, с честью и до конца выполнить возложенную на него задачу, уповая на то, что его жертва не будет напрасной. И в тот день, когда французские орды хлынут на Русь, они получат достойный отпор предупрежденнойи подготовленнойрусской армии. Им предупрежденной.
      Разведчик подобрал с земли веточку и, размахнувшись, запустил ее в пруд. Да, черт возьми! Еще полтора года назад, оставляя Суздаль, он знал, что именно дата французской агрессии является слабым звеном в целостной и в общем-то бесспорной картине астрологического прогноза, забросившего его с берегов Вологды-реки транзитом через берега Москвы-реки на берега Сены-реки. Все остальное практически не вызывало разногласий, а вот дата…
      Да, черт возьми! Дата — вот вопрос из вопросов! Когда? Когда, черт возьми, эти безумные французы решат напасть на Россию?!
      Существует, разумеется, еще ряд проблем. Например, как технически они это осуществят? Учитывая отсутствие у России и Франции общей сухопутной границы, равно, впрочем, как и морской, вопрос является отнюдь не праздным, а как бы даже наоборот.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28