Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черный клинок

ModernLib.Net / Триллеры / Ван Ластбадер Эрик / Черный клинок - Чтение (стр. 12)
Автор: Ван Ластбадер Эрик
Жанр: Триллеры

 

 


Он любил наблюдать за руками деда – такими большими, умелыми и, в отличие от самого этого человека, совсем не пугающими. В них не было ничего таинственного – просто инструменты для творчества и исцеления.

Становилось все холоднее. С каждым днем, проведенным на этой широкой равнине из обледеневшей соли, Вулф ощущал, как холод все глубже, до самых костей, проникает в него. Он двигался замедленно и с трудом, как какое-нибудь складное двухмерное сооружение. А на Белого Лука холод, казалось, не действовал вообще. В самом деле, бывали дни, когда он выходил из вигвама вовсе без рубахи. В таких случаях Вулф долго приглядывался к деду, выискивая следы воздействия низкой температуры на его голую кожу. И ничего не находил. Тогда он вспоминал, как старик ткнул руку под лед и вода из ледяной превратилась в горячую.

Как-то вечером он спросил:

– Дедушка, а откуда берется весь этот жар?

Белый Лук понимающе кивнул, как если бы ждал этого вопроса.

– Сила, которой шаман исцеляет, связана с огнем. А огонь – это глаз солнца, принесенный в этот мир давным-давно одним из духов. Огонь – это энергия, это сила. У нее много проявлений, и шаман обязан решать, какое из этих проявлений больше всего пригодится в данный момент.

Он склонил голову набок, водя глазами вдоль стрелы из дикой смородины. Оставалось еще сделать паз для тетивы на толстом конце, а кончик стрелы должен быть в той же стороне, что и у ветки, из которой она изготовлена.

– В конечном счете, – продолжал дед, – это самое трудное решение для шамана: когда использовать огонь и каким способом. И именно этот внутренний огонь делает шамана невосприимчивым к самому страшному холоду, который люди испытывают с приходом не только суровой зимы, но и своей смерти.

Несколько дней спустя, после того как Белый Лук завершил свой труд, изготовив три превосходные стрелы, Вулфу приснился сон. Ему снилось, что к нему явился медведь, такой гигантский, что заслонил солнце. Его мех казался воплощением ночи. Этот гигантский медведь, научив Вулфа своему языку, вел с ним долгий и серьезный разговор, а потом вывел его из вигвама на плайю. Когда же Вулф проснулся, он уже не помнил медвежьего языка и потому не мог вспомнить, что именно говорил ему зверь. Он рассказал сон деду. Белый Лук улыбнулся.

– Пора! – сказал старик, кивнув головой. Он взял свой лук и те самые три новые стрелы и вывел Вулфа наружу, туда, где в лучах низкого красного солнца солончаковая равнина стала похожа на матовое стекло. – Ты можешь вспомнить, в какую сторону повел тебя медведь?

Вулф указал на запад, и они отправились в путь, освещаемые заходящим солнцем. Далеко впереди в дымке лежали горы Сьерра-Мадре, окрашивающиеся в это время суток в великолепный багряный цвет. Нижняя часть солнечного диска прикоснулась к ним, и светило, казалось, сплющилось, подобно сосуду из сырой глины под рукой гончара. За дедом и внуком тянулись голубые тени, удлинявшиеся с каждым их шагом.

Воздух был сух до предела. Острый, как скальпель хирурга, он проникал во все малейшие просветы в одежде Вулфа, а Белый Лук в своем летнем одеянии из оленьей кожи ничего, похоже, не чувствовал, и Вулф с благоговением думал о его власти над огнем.

Пройдя несколько миль, они заметили темный предмет. Даже на расстоянии Вулф определил, что это человек. И не ошибся.

На заиндевевшей корке, покрывавшей плайю, лежал на боку молодой человек года на три или четыре старше Вулфа. Вулф присел рядом с ним на корточки и прикоснулся к его шее, к тому месту, где отец учил его искать пульс.

– Он жив, дедушка, но на грани смерти, – сообщил мальчик, мельком взглянув на Белого Лука. Затем он тщательно ощупал тело юноши и перевернул его на другой бок. – Нет ни крови, ни ран. Что с ним такое?

Белый Лук, невероятно высокий, одним своим видом внушающий трепет, протянул ему камень и сказал:

– Этот камень для тебя. Действуй!

Вулф взял маленький пятнистый камешек, гладкий, как грудь матери. Он оказался теплым и нагревался все больше, как только оказался в его руке. Бросив на деда еще один быстрый взгляд, Вулф приложил камень к трем точкам на теле юноши: к низу живота, к сердцу и ко лбу. При этом он всякий раз прикасался к камню кончиком своего среднего пальца. В первых двух случаях он не ощутил ничего особенного, но, когда камень соприкоснулся с головой парня, Вулфа передернуло. Он задрожал и закрыл глаза.

– Что сообщил тебе камень? – спросил Белый Лук.

Сперва Вулф ничего не ответил – настолько сильно охватил его ужас. Потом, глотательным движением освободившись от ощущения чего-то плотного, что, казалось, застряло у него в горле, вновь обрел дар речи.

– Этот юноша не болен физически. Кто-то похитил его душу.

– Да, это так, – кивнул Белый Лук, будто уже знал все заранее. – Вот почему к тебе во сне явился дух черного медведя. Этот юноша находится под защитой этого животного, и его дух хотел найти шамана.

– Но я же не шаман, дедушка!

– Убери камень у него со лба, – приказал дед. Он взял одну из изготовленных стрел и вручил мальчику вместе с луком. – Послушай, что случилось. Умер человек. Подлый трус, который, не имея мужества идти по тропе мертвых в одиночку, похитил душу этого юноши, чтобы она сопровождала его. – Старик пристально посмотрел на внука. – Когда ты коснулся целебным камнем в третий раз, то мог ощутить, как прервалась песня жизни.

– Да, – прошептал Вулф, охваченный дрожью от страха перед тем, что будет дальше.

– Мы должны вернуть назад то, что было подло похищено, – заявил Белый Лук. – Мы должны пройти тропою мертвых.

Стало уже совсем темно, но Белый Лук, похоже, не обращал на это никакого внимания. Он вел Вулфа за собой, пока они не вышли на берег Севьера.

– Реки образуют проходы на другую сторону жизни, – объяснил дед.

На берегу он сел, скрестив ноги, достал трубку и набил ее каким-то темным веществом, по запаху совсем не похожим на его обычный курительный табак. Белый Лук закурил, сделал несколько затяжек и передал трубку Вулфу. Мальчик втянул дым в легкие. Дым оказался очень ароматным, удивительно мягким и не вызвал у него им кашля, ни удушья. Они затягивались из трубки по очереди, пока не выкурили ее всю.

– Теперь пошли!

Вулф поднялся вслед за дедом, и, держась за руки, они скользнули в реку. Вода оказалась настолько холодной, что мальчик мгновенно окоченел, а глубина была такая, что он не мог достать до дна кончиками своих мокасин.

Ему не хватало воздуха, но дед держал его, не давая всплыть. Вулф вначале испугался, попробовал вырваться. Но его восприятие реальности уже менялось. Мрак, царивший под водой, стал еще чернее. Холод, пронизавший все его тело, куда-то ушел, и он обрел способность дышать. Однако от всего этого Вулф не только не успокоился, а испугался еще больше.

Дед тянул его за руку вперед. Там виднелась какая-то дорожка, выложенная камнями, которые слабо светились и походили на белые кости. Это и была тропа мертвых. Всего лишь в нескольких шагах от них по тропе шел старик в сопровождении юноши, которого они нашли на плайе. Внезапно ощутив их присутствие, юноша повернул голову, но старик, крепко державший его, даже не обернулся, продолжая свое жуткое странствие.

– А теперь быстро, пока они не ушли! – шепнул внуку Белый Лук. – Иначе будет поздно. Используй лук!

– Я боюсь, – отозвался Вулф. – Для этого надо быть шаманом, а я не шаман.

– Стреляй! – поторопил его дед. – Выпусти стрелу!

Дрожащими руками Вулф вставил стрелу и поднял лук. Лицо его заливал пот, живот сводило от страха. Чуть не плача, он натянул тетиву, согнув лук великолепной дугой. Это потребовало от него больших усилий, ибо лук был рассчитан на силу его деда. Но тут он подумал о бедном юноше, который лежал на плайе. Скрежеща зубами и подавляя в себе слабость, он натянул лук до отказа, прицелился и пустил стрелу старику в спину.

Раздался пронзительный, нечеловеческий вопль. Юноша исчез. А затем заплескалась вода, устремившаяся Вулфу в горло, он ощутил жжение в глазах и соленую тошноту.

...Вулф открыл глаза. Он лежал посередине вигвама. Сухой. Все вокруг было таким же, как до того момента, когда они отправились в путь подзову черного медведя. Однако все ощущения казались обостренными, и при каждом движении он чувствовал, как усиливается острота восприятия. Он вспомнил о трубке, которую выкурил вместе с дедом, и на какое-то время почти убедил себя в том, что их путешествие – всего лишь галлюцинация. Эта убежденность исчезла, как только он обнаружил у себя на коже налет соли – явное свидетельство погружения в соленые воды Севьера.

Ужас парализовал его. Значит, все было на самом деле. Он действительно нырял в эту реку – ворота в Страну мертвых.

В полуобморочном состоянии он встал и начал искать Белого Лука, но не нашел его ни внутри, ни снаружи. Вулф оказался совсем один на этой бескрайней равнине, в самую холодную пору. Один, если не считать двух стрел, оставшихся от тех трех, что изготовил для него Белый Лук.

* * *

А еще через три часа, когда уже совсем стемнело и холод сковал вигвам, Вулфа нашел отец, пригрозивший Белому Луку искалечить его, если тот не укажет место, где он бросил внука.

– Ему нельзя уезжать, – услышал Вулф, садясь вместе с отцом на коня, слова деда, обращенные к Открытой Руке. – Это у него началось, и он должен в одиночку сделать то, что должен сделать.

Питер сплюнул, а затем, натянув поводья, вонзил шпоры в бока лошади; чтобы развернуть и унестись вскачь через необъятные просторы плайи, где ополоумевший старик оставил было его сына на верную смерть.

Вулфу, казалось бы, следовало обрадоваться при виде отца, когда тот вдруг возник в вечернем сумраке, но у него на мгновение мелькнула мысль, где бы скрыться. И, окажись на равнине хоть какое-то подходящее укрытие, он бы и в самом деле спрятался. Единственным таким местом здесь была Страна мертвых, но он понимал, что без деда ему туда не проникнуть.

Почему-то теперь эта страна уже не страшила его так, как вначале. Во всяком случае, она казалась не более пугающей, чем холодный блеск в глазах отца и тон его голоса, когда, ворвавшись в вигвам, он рявкнул:

– Собирай свои манатки! Едем немедленно домой!

Сидя верхом за спиной отца и обхватив его руками, Вулф ощущал, как с каждым ударом мощных конских копыт о землю уходит от него острота зрения, слуха и обоняния, испытанная им после пробуждения. Скакун шел ровной рысью, раскалывая копытами смерзшуюся соль, в она разлеталась вокруг подобно осколкам разбитого зеркала, которое оказалось всего лишь стеклом, покрытым серебряной краской и лишенным какой бы то ни было магической силы.

С собой он прихватил лишь две стрелы, подаренные Белым Луком, сочтя все остальное детскими игрушками. Однако по прибытии домой он обнаружил у стрел изъян: они лишились оперения. И произошло это либо во время скачки с отцом по плайе, либо раньше по той причине, что Белый Лук вообще не приладил его.

В первые недели после возвращения все казалось не таким, как прежде, особенно отношения между родителями. Если до этого их разногласия, связанные с Белым Луком, были скрытыми, то теперь отец выступал против него не таясь, предложив даже как-то раз сдать "этого явно выжившего из ума" старика куда следует, пока он не натворил больших бед.

Создавалось впечатление, что Открытая Рука, хранившая в своей душе надежды, страхи и горести своего племени и бывшая такой терпеливой и все понимающей, вдруг утратила эти качества. Она даже не пыталась, да и не могла объяснить мужу поведение своего отца. Ее душевное равновесие уже нарушилось. Если раньше она могла с почти научной отрешенностью осознавать, какая пропасть лежит между этими представителями двух совершенно разных народов, и даже представляла себя неким мостом между ними, то теперь факт их несовместимости разрывал ее на части. До этого случая она представляла пропасть между ними как метафору, символизирующую закат одной культуры и расцвет другой, и это объяснение вполне устраивало ее, вселяя ложное ощущение безопасности.

Теперь же жить с Питером Мэтисоном и чувствовать себя по-прежнему в безопасности стало невозможно. Он был истинным американским пионером-первопроходцем, беспокойным, как ветер, и отчаянно смелым, но без особого чувства ответственности.

– Беда цивилизации в том, что в ней нет места героям, – сказал он как-то Вулфу, – поскольку герои, как говорится, яростны и неукротимы, и это их свойство угрожает разорвать ткань цивилизации.

Позднее до Вулфа дошло, что отец имел в виду прежде всего себя, и Вулф много раз с особым чувством вспоминал этот как бы отвлеченный разговор просто потому, что это был редчайший, почти небывалый случай, когда Питер Мэтисон сказал что-то о самом себе.

Вулф чувствовал, что в его отце тоже горит огонь. Хоть и не шаманский огонь Белого Лука, но тоже достаточно яростный, чтобы быть движущей силой. Белый Лук к тому времени уже успел рассказать внуку о постоянном взаимодействии между разумом, телом и духом. И теперь Вулф мог сам быть свидетелем такого взаимодействия на примере собственного отца, ибо ему было ясно, что все действия и реакции Питера Мэтисона направляются той особо сильной частью его личности, которая относится к сфере духа.

– Герои прошлого должны защитить нацию, – поделился как-то раз Вулф своими раздумьями с отцом.

– Это правда, что у индейцев тоже были свои герои, – отозвался Питер. – Но мы, белые, оказались слишком сильны, и нас было слишком много.

– Да нет, не то. Я имею в виду таких героев, как ты или твой отец, – пояснил Вулф. – Вам надо было найти с племенами общий язык и прекратить их истребление.

– Вероятно, так могло бы быть, – кивнул отец, бросив взгляд на сына. – Но наша цивилизация обрушилась на нас чересчур быстро и оказалась слишком развитой.

Он вглядывался вдаль, туда, где на горизонте вздымались горы, казалось, до самого неба. И от этого Вулф сразу вспомнил историю о ястребе, рассказанную Белым Луком.

– Или слишком отсталой, – добавил вдруг отец.

– Отсталой?

Питер в подтверждение своих слов кивнул головой.

– Чему бы тебя там ни учили в школе, цивилизация принесла отнюдь не одни только блага. Потерявшись в лабиринте законов и правил, установленных в обществе, мы в конце концов теряем чувство земли. Нас интересует лишь то, что она может дать нам, а не то, чем она является сама по себе. – При этом он как-то неопределенно хмыкнул, а затем продолжал: – Вот поэтому и исчезла культура американских индейцев вслед за многими прочими культурами в других частях света.

– Но ведь на законах держится общество, – запротестовал Вулф. – Так, во всяком случае, нас учат в школе.

– Ну уж тут тебе, сынок, самому решать.

– И все же, отец, каково твое собственное мнение?

– Как тебе ответить? – задумался Питер Мэтисон, глядя, как конь щиплет траву, как солнечные блики играют на его атласной шкуре, когда под ней перекатываются мускулы. – Герой носит закон на поясе у бедра. Но хотя он и расчищает путь для цивилизации, она избавляется от него настолько быстро и решительно, насколько может, потому что герой отбрасывает тень, которая цивилизации кажется опасной.

И конечно же, Вулф понял, что отцу больше всего на свете хотелось быть именно таким героем.

Питер Мэтисон исчез из дома спустя примерно год после того, как он ездил на равнину спасать своего сына. Открытая Рука никогда не говорила, куда он делся, но Вулф, получив от отца письмо, все знал. Он читал и перечитывал его много раз, пока оно не начало распадаться на кусочки. А когда распалось, бережно спрятал бумажные обрывки к себе под подушку.

Всякий раз, когда Вулф просил мать рассказать об отце, Открытая Рука не оставляла просьбу сына без внимания. Если она и таила в сердце обиду, Вулф этого никогда не замечал и, что еще важнее, даже не чувствовал. Он никогда не сомневался, что она любила мужа, но одновременно с этим подозревал, что отчасти это была любовь к беспокойному духу отца и что она восприняла его уход как неизбежное явление, подобно тому, как воспринимают наступление зимы после осени. Он видел здесь, хотя и в ином контексте, аналогию с тем, как во время суровых зим, когда не хватало пищи, мать часто говорила, что на смену зиме всегда приходит весна.

Так оно и вышло той зимой, когда отец покинул их. Вулф сильно тосковал, но тосковал именно по самому отцу, а не по той напряженности, которую он создавал в доме. В комнате, где жил Питер Мэтисон, в этой святая святых, поселился Белый Лук. Под бременем прожитых лет дед передвигался медленно и тяжело, вызывая ассоциацию со старым деревянным фургоном. Он больше не делал стрелы и даже не приладил, как ни просил Вулф, оперение к тем двум стрелам, которые когда-то изготовил для внука.

Все чаще вопросы относительно деда Вулф задавал матери, потому что Белый Лук после возвращения с плайи как-то замкнулся в себе. Вулф понимал: намеченное тогда стариком не получилось или получилось, но не в полной мере. Ему так и не удалось подбить деда вновь отправиться на солончаковую равнину, хотя теперь, в отсутствие отца, это стало вполне возможным.

Открытая Рука никогда не отвечала на вопросы Вулфа о Белом Луке прямо. А на вопрос о том, почему дед не берет его с собой на плайю, сказала:

– Среди всего, что летает, разум – самое быстрое.

Размышляя над этим загадочным ответом, Вулф вспомнил, как они с Белым Луком спускались в Страну мертвых. А ведь верно: освободившись от оков бренного тела, они совершили полет туда, куда иначе не доберешься. Это был самый настоящий полет, соответствующий описаниям мистиков.

– Кажется, я понимаю, – ответил тогда Вулф. – Но почему дедушка не берет меня туда снова?

– Теперь, после размышлений, ты видишь, что твой отец нарушил связь, которая устанавливалась между тобой и Белым Луком, – пояснила Открытая Рука. – Но Белый Лук видит мир иначе, чем другие люди. Они делают шаг назад, и перед их взором открываются все возможности любой из ситуаций. Он же подобен ткачу, способному проследить извивы каждой нити в ткани даже после того, как она уже соткана.

Вулф взглянул на мать.

– Ты хочешь сказать, что дедушка считает, что случившееся должно было произойти именно так? – спросил он.

Его мать, которой красота и фатализм придавали таинственный вид, взяла его за руку.

– Наберись терпения. Позже ты сам поймешь, что тебе было предначертано судьбою, – сказала она строго и с внутренней убежденностью, как-то совсем по-мужски.

В этом и заключался преподанный Белым Луком урок, который Вулф усвоил через чувство разочарования и утраты.

* * *

Вулфу потребовалось еще семь лет, чтобы стать достаточно взрослым и решиться отправиться по следам отца. Но, разыскав его, он не узнал в нем прежнего Питера Мэтисона, и это сбило его с толку. Питер Мэтисон занимался добычей опалов в Австралии. За это время его зрение ослабло, и ему пришлось носить очки. В его волосах появилась седина – результат труда по четырнадцать часов в сутки и необходимости постоянно быть на страже и оберегать свои опалы от всевозможных охотников до чужого добра.

Он разыскал отца в Лайтнинг-Ридже – маленьком и неказистом старательском поселке, расположенном во впадине и окруженном низкими пологими холмами, поросшими деревьями с диковинными названиями: будда, бэла, леопардовое. Здесь добывались лучшие в мире черные опалы.

Вулф добрался до этого отдаленного уголка провинции Новый Южный Уэльс на грузовике, проехав на северо-запад от Сиднея почти четыреста миль, из которых последние – по дороге, покрытой черным как смола асфальтом. По прибытии он услышал в качестве своеобразного приветствия хриплый крик кукабарры, рыскавшей в поисках пищи. Позднее же, через несколько месяцев, он набрел и на ее кладку – прекрасные ослепительно-белые яйца посреди остатков старого термитника.

Поселок оказался самым что ни на есть заурядным: два магазинчика самообслуживания, мясная лавка, булочная, гостиница "Лайтнинг-риджский привал старателя", пара мотелей, контора местной газеты "Лайтнинг-Риджфлэш", три церквушки, начальная школа. Ну и, конечно же, стрелковый клуб.

Питер Мэтисон жил в неказистом домике вместе с красивой, гибкой, как кошка, темноволосой девушкой с длинными загорелыми ногами, которой едва ли исполнилось двадцать лет.

– Вулф?

– Привет, папа.

Отец протянул сыну руку, как старому приятелю, с которым давно не виделся.

– Ей-богу, я рад тебя видеть.

Вулф не мог разобраться в происходившей в его душе борьбе чувств. Здесь смешались и любовь, и страх, и гнев, и, прежде всего, потребность в признании его совершеннолетия со стороны отца.

Питер Мэтисон никогда не увиливал от трудностей и опасностей, но здесь, в австралийской глубинке, все было для него новым и непривычным. Он остался жив после того, как его ужалил скорпион, хотя и корчился в горячке до тех пор, пока его случайно не обнаружил абориген и не вылечил припарками из трав, снявшими опухоль и жар. Он видел, как размножаются ядовитые пауки, как паучиха плетет коконы для яиц, как потом она становится жертвой своего же собственного прожорливого потомства. Он вынес испытания жгучим солнцем и внезапными наводнениями. Ему даже пришлось убить какого-то отчаянного старателя, попытавшегося украсть припрятанные опалы, в, видимо, это был у него не единичный случай.

Питер Мэтисон был крутым мужчиной, но все равно ему пришлось заново доказывать свой нрав бесшабашным австралийцам. Впрочем, им пришлись по нраву его тягучее техасское произношение и жесткие ковбойские манеры. Они быстро прониклись к нему уважением за то, что он умел постоять за себя в драке, был способен выпить галлон пива и не блевать после этого, за то, что мог трахаться всю ночь напролет. К тому же они были очарованы его, казалось, нескончаемыми рассказами об американских индейцах.

Ну а Питер Мэтисон чувствовал себя по-настоящему хорошо, если говорить честно, лишь в такой вот дружеской мужской компании. Ему требовалось общество таких же, как он, сильных духом мужчин, подобно тому как другим требуется хорошая пища, уютный дом. Он не забывал о своей жене, любил своего единственного сына. Но по-своему, отводя им вполне определенное место в своей жизни.

– Мы с тобой оба становимся старше, но для тебя это означает совсем не то же самое, что для меня, – сказал он Вулфу. – Тебе сейчас этого не понять, но скоро, даже слишком скоро, ты поймешь. В жизни каждого человека непременно наступает печальный день, когда, упав, он не может вскочить на ноги так же резво, как раньше, когда боль от ран и ушибов проходит уже не так быстро, а болезни не отпускают уже до самой смерти.

– Поэтому ты ее себе и завел? – спросил Вулф, показывая пальцем в сторону здоровой, крепко сбитой девушки.

– Отчасти поэтому, – признался отец, улыбнувшись догадливости сына. – Но отчасти еще и потому, что она знает, что через неделю, а может быть, через месяц меня здесь не будет. Ее это не волнует. Она молода, и у нее своя жизнь, которой она слишком занята, чтобы вникать в чужую.

Он оглядел сына.

– Как там мама?

– У нее своя жизнь, – ответил Вулф его же словами, вызвав этим у отца смех.

Позднее, когда наступила короткая и темная австралийская ночь, Вулф спросил его:

– Ты не собираешься вернуться домой?

– Ты что, ради этого сюда и приехал, потратив на дорогу деньги матери? – задал отец встречный вопрос, вертя между пальцами зубочистку из кости какого-то мелкого животного. – Только для того, чтобы спросить меня об этом?

– Я потратил свои собственные деньги, – возразил Вулф. – Мне пришлось поработать как следует, чтобы оплатить проезд.

Питер сунул зубочистку в рот и встал.

– Пойдем, – сказал он. – Хочу тебе кое-что показать.

Они вышли из дому, не сказав девушке, куда отправляются, сели в потрепанный грузовичок, и Питер повел машину сквозь ночную тьму в направлении холмов.

– Моя шахта совсем рядом с холмом Лунатик-Хилл, – пояснил он. – Я купил ее у молодой аборигенки, которая живет сейчас у меня дома. А она получила ее в наследство от человека по кличке Майор, который как-то вечером застрелился по пьянке.

Они вышли из машины, и Питер зажег переносную шахтерскую лампу. Небо совсем потемнело, и лишь некоторые, самые яркие звезды первой величины просвечивали сквозь пелену облаков.

Питер направил луч фонаря вниз.

– Видишь то место, где горная порода треснула? Это называется оползень. Если ты не замечаешь оползней, то и опалов не найдешь.

Они вошли в шахту рядом с оползнем.

– Я назвал шахту "Ничто", – сказал отец.

Пол шахты – глина вперемешку с гравием – круто уходил вниз. Они шли и шли вперед, пока не вышли к чему-то вроде вертикального колодца в скальной породе. Вслед за отцом Вулф спустился на нижний уровень. Впереди ствол шахты расширялся, образуя просторную камеру. Позднее Вулф узнал, что такие камеры по-местному называются бальными залами.

Здесь, на глубине, отец выключил фонарь и зажег свечу. Вулф приметил, что левая стена шахты сложена из разных пород.

– Верхняя часть представляет собой песчаник, – пояснил Питер. – Видишь, как внизу проходит резкая граница между ним и твердой породой из спрессованного кварцита. Мы тут прозвали ее "костоломкой". Вполне подходящее название, – он прочертил пальцем линию. – А ниже начинается то, что мы называем "уровень". Это глинистая порода, и вот в ней-то и находят скопления опалов.

Он порылся в кармане, извлек оттуда какой-то грубо обработанный предмет и передал его Вулфу.

– Покатай-ка его между пальцами.

Покатав камень, Вулф увидел в отсвете свечи потрясающе красивые вспышки. Зеленые, как грудь павлина, ярко-оранжевые, багряно-красные.

Питер следил за лицом сына.

– Видишь, как плотно группируются цвета? Этот опал называется "Цветной Арлекин". Встречается он очень редко. Я специально зажег свечу. При таком освещении цвета более чистые. Сейчас ты видишь его таким же, каким я увидел его здесь, когда откопал.

Он взял опал обратно.

– Это интересная и опасная работа. Нас считают людьми особой породы. И здесь я не отвечаю ни перед кем.

– А закон ты носишь на поясе у бедра? – заметил Вулф, покосившись на кольт в кобуре.

Питер положил руку на плечо сына и крепко сжал.

– Я хочу, чтобы ты все понял. За свою жизнь я никогда ни от чего не бегал. Но цивилизация меня уничтожила бы, и это как пить дать, как то, что я стою здесь рядом с тобой. А в этих диких местах мне сдаваться никак нельзя.

Вулф прожил с отцом шесть месяцев. Из уважения к чувствам сына Питер Мэтисон хотел было тут же распрощаться с девушкой-аборигенкой. Но Вулф запротестовал, и она осталась в доме. Кстати, именно эта девушка, имя которой он так и не научился правильно выговаривать, раскрыла ему глаза на дикую природную красоту яиц птицы кукабарры, спрятанных в гнезде в старом термитнике.

Отец и сын занялись добычей черных опалов. Питер научил Вулфа управляться с новым пневматическим отбойным молотком, и с его помощью они переворошили за месяц такую массу породы, на что в прежние времена ушел бы год. И все равно это была работа, требовавшая огромных физических усилий и, как предупреждал Питер, нередко чреватая опасностями, исходящими со стороны не только горной породы, но и людей. Однако Мэтисоны с честью справились со всеми испытаниями, а Вулф, если говорить конкретно, вышел из них с раздавшимися вширь плечами, налитыми мускулами и с тонким белым шрамом вдоль левой ключицы – какой-то незадачливый грабитель успел пырнуть его, прежде чем сам свалился с разбитой грудной клеткой.

Однажды Вулф обнаружил в своем сапоге скорпиона я принялся подкармливать его, зачарованно наблюдая, как тот охотится, нанося молниеносные удары своим членистым хвостом и вонзая в жертву ядовитое жало. Эта тварь стала для него неким домашним животным, чем-то вроде собаки или кошки, и, казалось, узнавала его, хотя Питер и предупредил, что существо со столь примитивным мозгом ни на что подобное просто не способно. Однако с тех пор у них больше не возникало проблем с ворами.

В поселке у Питера было полным-полно друзей. Эти австралийцы умели хорошо работать и крепко пить. Жили тут и несколько европейцев. В своей основе все они были открытыми, жизнерадостными и смешливыми ребятами, охочими до нехитрых удовольствий, с именами-прозвищами вроде Вертикальный Пэдди, Вилли-Попрыгунчик, Убийственный Джек. Тут между людьми установились подлинно приятельские отношения, которые не так-то просто поддерживать в иной, более цивилизованной обстановке. Они еще не оторвались от земли и были в какой-то – еще не ясной для Вулфа – степени примитивны. Но поскольку ему хотелось жить с ними и он этого желания не скрывал, то они сошлись с ним так же быстро, как и он с ними.

– Это отличные люди, – отозвался о них Питер. – Они будут откровенны с тобой, если только ты не начнешь судить о них по их уголовному прошлому. Вот насчет этого они все очень чувствительны.

Как-то вечером они взяли Вулфа в свою компанию, подпоили и запихнули в комнату, где его уже ждала молодая женщина со светлыми глазами и волосами цвета воронова крыла. Она уже разделась, ее груди подрагивали. Женщина была такой молодой и красивой, что у него возникло щемящее чувство от сознания того, что не пройдет и года, как в этом жестоком мире от ее молодости и красоты ничего не останется.

Пока они занимались любовью, мужчины снаружи громко распевали народные песни, чтобы Вулф и женщина не опасались, что вырывавшиеся у них страстные стоны будут слышны сквозь тонкие перегородки.

Когда он приплелся домой, молодая аборигенка с непроизносимым именем еще не спала. Она поджидала его, зная, наверное, и о том, чем он занимался, и о том, что он притопает голодным. Она приготовила ему поесть, они выбрались наружу и расположились под усыпанным звездами ночным небом. Вулф сидел на ступеньках и молча ел, а девушка, пристроившись рядом, курила, замерев в этой неподвижной созерцательной позе, которая напомнила ему о Белом Луке.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42