Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Николас Линнер (№3) - Белый ниндзя

ModernLib.Net / Триллеры / Ван Ластбадер Эрик / Белый ниндзя - Чтение (стр. 34)
Автор: Ван Ластбадер Эрик
Жанр: Триллеры
Серия: Николас Линнер

 

 


— Нет! — Шизей тяжело дышала. — Боже, помоги мне! — она вся содрогнулась, затем сказала: — моя ужасная тайна — мой брат-близнец. Мои неразрывные связи с ним. Это он, а не сумасшедший художник Задзо, которого я выдумала, мучил меня, выкалывал на моей спине чудовище, которое преследовало его во сне.

Мой брат-близнец, с которым я связана такими нитями, которых ты не можешь себе вообразить. Мой брат-близнец, который уничтожил всех, кто хотел любить меня так, как любит он.

Мой брат-близнец, мой дьявол-хранитель, мой призрак-любовник, моя другая половина — темная, запретная, пахнущая смертью.

Брэндинг смотрел на распростертую на кровати Шизей, видел, как шевелится на ее спине гигантский паук: дышит вместе с ней, живет ее жизнью. И в первый раз он по-настоящему ощутил ее страдания, ужаснулся темнице без стен, в которую она была замурована.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее.

— Шизей...

— Подожди, это еще не все! — остановила она его. — Мой брат мне звонил вчера. Он здесь, в Америке. В Нью-Йорке. Что-то случилось. Он зовет меня.

— Но тебе не обязательно отзываться.

— Обязательно, Кок! — она перекатилась на живот. — Если ты хоть немного знаешь меня, то понимаешь, что это обязательно. «Ката», правила. «Гири», долг. Эти понятия по-прежнему остаются ключевыми в моей жизни. Без них я — ничто.

Она села на кровати. Ее глаза молили, но не о сочувствии — этого она никогда не хотела — а о понимании. Казалось, они говорили ему: Кок, забудь на минуту, что ты — человек западной культуры, посмотри на все это глазами восточного человека. Прими все как есть. Будь терпелив.

Она протянула к нему руки.

— Обними меня. Кок. Я боюсь.

— Твоего брата? — спросил он, крепко прижимая ее к груди.

— Да, — прошептала она. — И себя тоже.

— Я думаю, это хороший знак. — Брэндинг ощущал запах ее влажных волос, аромат ее кожи. Он пьянил и дурманил, как целое море диких цветов на лугу. Кок прижал ее еще крепче, чувствуя ту израненную и измученную часть ее души, которую она привыкла презирать, но которую он любил, несмотря ни на что.

— Кок, — сказала она, опять вздрогнув. — Я должна буду уйти. Утром. Первым делом.

— Ты ему расскажешь обо мне?

— В этом не будет необходимости, — в голосе Шизей звучала жуткая безнадежность. — Он и так сразу узнает, только взглянув на меня.

Брэндинг почувствовал неприятное ощущение, будто паук Шизей переполз на его спину.

— И что же будет?

— Не знаю. Мой дар не распространяется на предвидение будущего. Но он достаточен для того, чтобы чувствовать твою любовь. Она как сладкая боль в моем сердце.

Они покачивались, обнявшись, как дети, пережившие что-то очень страшное.

— Я не могу пойти с тобой, Шизей, — сказал Брэндинг. — Я не могу позволить себе разочаровать прессу, когда начинаются сенатские слушания моего законопроекта по АСИКСу. Я внес этот законопроект, и я должен быть на месте. «Ката». «Гири».

— Я понимаю.

— Но я все равно всегда с тобой, Шизей, — Брэндинг поцеловал Шизей в шею с такой нежностью, что она опять заплакала.

— О Кок, как я люблю тебя! — прошептала она, впиваясь ногтями, в его спину.

* * *

Когда Томи вернулась в офис, чтобы взять какие-то понадобившиеся ей записи, один из полицейских сказал, что ее кто-то дожидается. И она сразу вспомнила, что вот точно так же около месяца назад ей сказали то же самое, — и тогда она впервые увидела Нанги.

Подойдя поближе к столу, она сразу же узнала ждущего ее человека и, вернувшись к столу с общественным самоваром, налила две чашки чая, и только потом приблизилась к своему столу.

— Привет, Негодяй! — поздоровалась она, ставя поднос на стол. — Как дела? Хреново? — По его запавшим, испуганным глазам она поняла, что догадалась.

— Спасибо, Томи-сан, — ответил Негодяй, с благодарностью принимая чашку. Он выпил ее тремя жадными глотками.

— Если хочешь еще, сам знаешь, где можно налить, — сказала она.

— Спасибо, — опять поблагодарил он и даже поклонился вполне традиционным образом. Совсем не похоже на прежнего улыбающегося, беззаботного японского Билли Айдэла, показывающего фигу всему миру. Томи смотрела, как он идёт налить себе еще чашку чая, и дивилась перемене, которая с ним произошла. Когда он вернулся, она сказала: — Должна признаться, я удивилась, увидев, что ты пришел один.

— Что?

— А где Киллан?

Негодяй так вздрогнул, что пролил на себя чай. Томи дала ему несколько бумажных салфеток.

— Что, обжегся? — спросила она.

— Ничего, — ответил Негодяй.

— Я не про чай. — Их глаза встретились. — Почему Киллан не пришла вместе с тобой? — мягко спросила она. Железная рука в бархатной перчатке, подумал Негодяй.

— Киллан? А зачем ей приходить?

— Потому что она в этом деле повязана с тобой.

— В каком деле?

— Кончай это! — Томи сказала это так резко, что он замер, не донеся чашки до губ. — Ты пришел сюда за помощью. И слепому ясно, что ты попал в переделку. Так что давай экономить время. Я знаю, что такое ИУТИР, и я знаю его возможности. Пока ты занимался своими темными делами, я работала с Тандзаном Нанги. Знаешь такого? Должен бы знать. Ты проводил испытание своего вируса на его компьютерной системе. — Томи покачала головой. — И скажу я тебе, Седзи, что ты вляпался в порядочное дерьмо. Я тебя знаю как облупленного. Знаю, на что ты способен — и на что у тебя никогда рука не поднимется. Поэтому я уверена, что с этим как-то связана Киллан Ороши. Помнишь, как мы были дружны когда-то? Три мушкетера? Как мы шатались по кинотеатрам, по Гиндзе? Обжирались пиццей и надувались пивом?

Негодяй откашлялся.

— Да, много времени утекло.

— Ой, не говори, братишка! — Томи положила руки на стол. — Ладно! Давай подведем черту под воспоминаниями. Ты пришел за помощью, и я могу ее тебе оказать, но только если ты не будешь финтить. Говори правду, только правду, и да поможет тебе Джон Уэйн.

Широкая улыбка осветила было лицо Негодяя, но быстро увяла.

— Ты должна понять. Киллан мне тоже друг. У меня есть обязательства...

— Какие обязательства, Седзи? Посмотри на нее. Фокусник-манипулятор! Вот и доманипулировалась!

— Вы двое просто...

— Забудь об этом! — оборвала его Томи. — Почему ты не пришел раньше?

— Киллан не велела.

— Опять Киллан! — Томи едва сдержалась, чтобы не ругнуться. — Я тебе друг, Седзи. Приди ты раньше, я бы могла тебе больше помочь. Я помогу тебе и сейчас, если ты не будешь мне мешать.

Негодяй опустил глаза. Он не мог вынести ее укоризненного взгляда. Отставил в сторону чашку, закрыл лицо руками.

— Томи-сан, нас с ней вчера чуть не убили. Я... я нашел пленку и подслушивающее устройство в пустующей квартире рядом со мной. Кто-то — я не знаю, что случилось с ним — шпионил за мной, за Киллан и за Кузундой Икузой. Особенно много неприятного для Икузы. Вот Киллан и пришла на ум идея продать эту пленку ему. Говорила, что сладит это дельце сама. Чтоб я не дергался. Ну, вместо этого его машина нас чуть не задавила. Эта сучья тачка стала гоняться за нами прямо по тротуару! Слава Богу, мне удалось всадить две пули в лобовое стекло! А то были бы мы с Киллан покойниками...

— Обожди! — сказала Томи. У нее так забилось сердце, что даже мысли стали путаться. Неужели та пленка, что попала к Негодяю, записана Барахольщиком? Нанги говорил, что тот ходил по пятам за Икузой. Если это так, то зачем Барахольщику шпионить за Негодяем? Впрочем, между ними есть связь: через Киллан Ороши.

Томи подняла трубку, позвонила в оперативный отдел.

— Необходимо выслать группу экспертов по следующему адресу, — сказала она, называя адрес и номер квартиры Негодяя. — По соседству находится брошенная квартира.

Надо прочесать там все от и до. Дело необычайной срочности. Мне нужны результаты анализа сегодня же.

Затем она позвонила по другому номеру. Поговорила с дежурным офицером, осведомившись о зарегистрированных подозрительных дорожных происшествиях за последние 24 часа. Дежурный сообщил ей о черном «Мерседесе», врезавшемся в витрину магазинчика на окраине города. Водитель и пассажир погибли. И еще, сказал дежурный, в лобовом стекле две пробоины от пуль.

Томи спросила, опознаны ли жертвы. Названные дежурным имена ей ничего не говорили. Она спросила, нет ли в компьютере каких-либо сведений о пострадавших. Есть, ответил дежурный, и поэтому их дела будут переданы в отдел, к которому относится сама Томи.

— Эти ребята — боевики, работавшие на один из преступных кланов, — пояснил дежурный.

Томи поблагодарила за информацию, положила трубку, задумалась. Потом подняла глаза на Негодяя.

— Ты был прав, — сказала она. — Кузунда Икуза действительно подсылал к вам убийц. Я, пожалуй, возьму тебя под стражу, чтобы с тобой чего-нибудь не случилось. Где Киллан?

— Я...

Томи схватила свою сумочку, вышла из-за стола:

— Лучше уж скажи мне сейчас, дружок, а то завтра может быть слишком поздно.

На лестнице она протянула руку:

— Отдай это мне.

И Негодяй послушно положил в ее руку кассету, найденную им в пустующей соседней квартире.

* * *

Куда бы Кузунда Икуза ни посмотрел, всюду он видел свое собственное лицо, будто отраженное в ужасном зеркале. Включив телевизор, он увидел себя самого, вручающего Мадзуто Иши конверт, набитый деньгами, а затем — руку Иши, передающего тот же конверт Хагаве-Ловкачу. По радио все как с цепи сорвались, комментируя скандал. Во всех газетах он видел свое лицо на фотографии, сделанной с той чертовой видеокассеты.

Я как зверь, запертый в клетке, подумал Икуза. Люди собираются вокруг, чтобы поглазеть на меня, погрозить пальцем или неодобрительно поцокать языком.

Телефон начал звонить сразу после того, как первые новости вышли в эфир. Икуза похолодел. Он знал, кто ему звонит. «Нами». Он имел наглость втянуть «Нами» в скандал, и за это ему не будет прощения. Узы, связывающие его так прочно с группой «Нами», благодаря которым он был одним из самых могущественных людей в Японии, теперь грозили задушить его.

Икуза знал, что он не должен позволить этому случиться. У него свой путь, по которому надо дойти до конца.

Под проливным дождем Икуза выскользнул из своего дома через заднюю дверь. На нем были джинсы, свитер, потрепанные кроссовки и длинный хлорвиниловый плащ с капюшоном, глубокие карманы которого были заполнены не только его огромными кулаками. Никто его не заметил.

Пройдя несколько кварталов пешком, Икуза спустился в метро. Пока поезд нес его сквозь темные тоннели, он размышлял о мимолетности человеческого счастья. Как долго он чувствовал себя могущественным? Этого он не знал. Время утрачивает всякое значение, когда человек становится почти богом. Странно все это. Время и Власть, должно быть, связаны друг с другом таинственными нитями, о существовании которых даже Эйнштейн не догадывался.

И еще один очень интересный аспект. Власть кажется такой реальной, такой физически ощутимой силой, когда ее имеешь, и такой эфемерной и нематериальной, когда ее теряешь. Роняя стекающие с него дождевые капли на два сиденья, которые он занимал в грохочущем вагоне метро, Икуза пришел к выводу, что власть есть иллюзия. Она, должно быть, существует только в сознании человека, раз ее можно так просто получать и терять.

Протискиваясь к дверям сквозь толпу, чтобы сойти на следующей остановке, он подумал, что если понимать единственно реальным аспектом ее является возможность распоряжаться их жизнью и смертью: захочу — убью, захочу — помилую.

На поверхности дождь лил по-прежнему. Небо нависло над землей черным саваном. Водяные капли лупили по морю зонтиков и по тротуару с каким-то дьявольским злорадством.

Овцы населяют этот город, эту страну, подумал Икуза. Все они движутся в одну сторону и с одной целью. Хотя он шел среди них, ощущал их рядом, он уже не чувствовал себя частью этого человеческого стада, не гордился своей сопричастностью к их жизни. Теперь он парил сам по себе, как воздушный шар, когда перерубили канаты, привязывавшие его к земле. Он уходит ввысь на крыльях невидимых ветров.

Остановившись перед синтоистским алтарем, Икуза дернул за веревочку колокола. Это, говорят, созывает духов предков, которые существуют повсюду. Но он не почувствовал должного священного трепета, отторгнутый даже от элементарных сил природы: мертвец, идущий среди живых.

Эта видеокассета так гнусно, так предательски отобрала у него «тотемэ» — образ достоинства и чести, связанный с его личностью в мнении людей. Без тотемэ, который был так важен для него самого и для «Нами», он лишился места в цивилизованном обществе. Он потерял лицо. Живой мертвец. Бездомный.

Расталкивая толпу плечом, он вдруг вспомнил песню из одного из самых популярных фильмов Якудзы, очень созвучную его теперешнему состоянию. ПРОХОДЯ ПО ЖИЗНИ СТРАННИКОМ, Я ВИЖУ СВЕТ В ОКНАХ ДОМА И МИЛЫЙ ОБЛИК МАТЕРИ. НО ВИДЕНИЕ ТАЕТ НА ГЛАЗАХ.

И Икуза заплакал, как некоторые плачут во время цветения сакуры, когда красота и печаль сливаются воедино в изысканной нежности раскрывшегося бутона, — так быстро наполняющегося жизнью и так скоро опадающего на землю. Возвращающегося домой. Как стремительно летит время! Как резко обрывается счастье! Как скоро кончается жизнь!

Увидев в витрине магазина свое отражение, Икуза ужаснулся, потому что заметил слезы на глазах. Он не плакал с детства, когда впервые потерпел поражение на соревнованиях в боевых искусствах. И о доме он не вспоминал сто лет. Не было ни времени, ни, честно говоря, настроения. По мере роста его власти уменьшалось желание заглянуть в свое прошлое. Чудно, что сейчас он об этом вдруг вспомнил.

В микрорайоне под названием Азакуза он нашел здание из железобетонных блоков, в котором размещался безымянный, дешевенький отель. Поднявшись по лестнице, он направился прямо через безликий холл к ничем не отличающейся от других двери. Он даже не стал стучаться, — просто ударом плеча снес дверь с петель. Для человека его габаритов и силы это было сделать нетрудно.

Внутри комнаты спрятаться было некуда.

— Я велел следить за вашими с Кикоко передвижениями, — сказал Икуза, обращаясь к человеческой фигуре, едва различимой во тьме комнаты. — Но в принципе это было и ненужно. Я и так знал, где ты будешь прятаться, как крыса.

— Я думала, что здесь буду в безопасности, — отозвалась Киллан Ороши.

— Ты не можешь быть в безопасности, пока я существую, — сказал Икуза, надвигаясь на нее. — Пора бы об этом знать.

— У меня нет пленки, — предупредила Киллан. — Я вернула ее назад Седзи, а он понес ее в полицию.

— Она меня не волнует, — буркнул Икуза. — Дело и без нее зашло достаточно далеко. — Он двинулся, как мощное дерево, сорванное с места лавиной, через замкнутое пространство крошечной гостиничной комнаты.

Киллан пошевелилась, и ее силуэт изменил ракурс, когда она подняла правую руку.

— Не двигайся! У меня в руке пистолет!

— Пистолет меня не остановит, Киллан. Ничто не остановит меня на пути к цели. — Его голос был почти нежен, но в нем звучала такая убежденность и такая окончательность, не подлежащая обжалованию, что ей стало не по себе.

Теперь обе ее руки были вытянуты вперед. Икуза уловил отблеск вороненой стали. — Я серьезно! — предупредила она. — И я тоже, — заверил он ее.

За окном бушевал ливень, будто живое существо, пытающееся ворваться в дом. Алюминиевые жалюзи дребезжали, и сквозь них в комнату время от времени попадали искорки света, словно всплески крошечных молний.

— Стой! — крикнула Киллан. — Ты загоняешь меня в угол!

Щелкнул взведенный курок — сухой, решительный звук, отозвавшийся эхом в пустых углах комнаты.

— Я знаю, ты убил человека, который следил за нами. Ты размозжил ему голову, но со мной тебе этого проделать не удастся. Я не позволю тебе подойти настолько близко.

— Тебе не следовало шантажировать меня, Киллан. Это была твоя ошибка. Я был готов мириться с твоими революционными бреднями, так как думал, что мне удастся использовать в своих целях твой острый ум. Я думал, его можно будет направить по традиционным рельсам. И это была моя ошибка.

— Твоя главная ошибка заключалась в том, что ты пытался использовать меня в своих целях, — в голосе Киллан звучало неприкрытое презрение. — Но ты ничего в жизни не умеешь делать, кроме этого. Ты использовал в своих целях даже фирму моего отца — фирму, создавать которую он помогал моему деду. Ты отнял ее у него, ты разрушил его жизнь, втоптал его в грязь, — и при этом улыбался, как невинный младенец.

Икуза нахмурился.

— Я думал, ты ненавидишь своего отца. Ты что, даже в этом мне лгала?

— У тебя слишком тупая башка, ты слишком занят собой, чтобы заметить, что я ненавидела тебя куда больше, чем могла когда-либо ненавидеть отца. — Киллан расхохоталась: — Ты, придурок, оказал мне даже услугу, заставив увидеть отца в совершенно новом свете. Благодаря тебе я смогла увидеть его честность и благородство, увидеть, как много значила для него его фирма. Когда я увидела его разбитым, униженным, я не могла не полюбить его вновь, как в детстве.

— Слабое утешение перед смертью, — промолвил Икуза.

— Умереть сейчас придется не мне.

Икуза бросился на нее. Киллан нажала на курок, и отдачей ее отшатнуло на шаг назад. А он был уже рядом. Она выстрелила во второй раз, но что-то, зажатое в левой руке Икузы, ударило ее в плечо. Жаркая боль захлестнула всю руку, и Киллан вскрикнула. Кровь залила ее рукав.

Икуза тоже был в крови. Одна пуля угодила ему в грудь, другая — в бедро. Но он не обращал внимания на боль. Он твердо, обеими ногами стоял на тропе, на которую вступил, услышав первое сообщение о разразившемся скандале.

Это Киллан привела его на край пропасти. Лишенный власти, лица, тотемэ, он понял, что своим падением он обязан ей. Ее глумливой улыбке, ее страстным объятиям, ее лживым рукам. В своем высокомерии он думал, что может — ее слова! — кататься на спине дракона. Но теперь он знал то, что ему следовало бы знать давным-давно: на спине дракона кататься опасно!

И еще одно он понял, когда разразился скандал: если кататься на драконе опасно, то можно, по крайней мере, свернуть ему башку. Это, слава Богу, пока еще в его власти.

Он схватил ее за горло и начал душить. Киллан ударила его по лицу рукояткой пистолета. Хлынула кровь, ослепляя его. Но ему и не нужны были глаза, чтобы закончить то, что начал. Руки его все крепче стискивали ее горло, выдавливая из ее рта крик вместе с воздухом, как зубную пасту из тюбика. Вот вроде и выдавил. Замолчала. Икуза видел, что руки и ноги Киллан дергаются, как у тряпичной куклы: самопроизвольное сокращение мышц. Она разинула рот, потом опять захлопнула с такой силой, что зубы лязгнули.

Медленно, как воздушный шар, она с шипением выпускала воздух. Икуза чувствовал во всем тебе свинцовую тяжесть. В ушах стоял несмолкаемый грохот. Кровь сгустилась до консистенции жидкой грязи и с трудом продвигалась по венам, делая удары пульса все медленнее и медленнее.

Ее руки дергались, лицо бледнело, и глаза выпучивались. Он хотел, чтобы она поскорее умерла, как никогда и ничего не хотел в жизни. Он видел направленный на него ствол, но не верил, что у нее хватит сил спустить курок. «Куда ей, чертовой кукле!» — подумал он и рассмеялся ей прямо в лицо.

Киллан оскалила зубы. Она уже ничего не видела, руки и ноги не двигались, но лицо — его лицо — хохочущее, издевательское — плыло перед глазами, как августовская луна по ночному небу. Не даст она ему этого удовлетворения. Не даст, будь он проклят!

Руки ее дрожали и не слушались, она даже не знала, в какую сторону смотрит дуло пистолета. Она сделала то, что была в силах еще сделать, пока сознание не покинуло ее. Обеими руками она нажала на курок.

Выстрел прозвучал, как гром. Пистолет, который Негодяй ей дал для самозащиты, прыгнул в ее ослабевших руках и отбросил ее к стене. Она пыталась закричать, но, как в кошмарном сне, рот беззвучно открывался и закрывался.

Киллан упала на колени. Правая сторона тела ничего не чувствовала, и весь низ у нее был мокрый, будто она запакостилась. Все вокруг было липким от крови, и прямо перед ней лежал обрубок гигантского дерева, уставившись в потолок ничего не видящими, черными, как пуговицы, глазами. И тут Киллан услышала жалобный протяжный вой, постепенно заполняющий всю комнату, словно кровавый клинок заговорил. А потом и люди появились в дверях. Знакомые лица: Негодяй, Томи Йадзава.

И тут до Киллан дошло, что вой исходит из нее. Она пыталась его остановить, но все было напрасно. Полная боли и отчаяния, она беспомощно смотрела на них. И выла. Кто-то поднял ее на руки и понес к дверям, люди ей что-то говорили, но она не понимала их и не хотела понимать. Она хотела только выть, выть, выть и выть. Она и выла.

* * *

Огонь все еще пылал в воображении Сендзина: темное, трескучее пламя, очищающее поганый воздух, полный скверны. Оно дольше горело в воображении, чем на самом деле. Но горело ли оно ярче? Пожалуй, нет.

Сегодня день его рождения. Ему двадцать девять, но будет только один человек, с которым они отметят эту дату:

Шизей. Он вызвал ее, оставил весточку в ее автоответчике, не называя своего имени. Она уже опаздывает. Он надеялся, что она будет ждать его в Вест-Бэй Бридже. Почему она не появилась? Он так надеялся, что увидит ее лицо, заглянет, как всегда, в ее сознание, — и начнется этот упоительный обмен информацией: от сердца к сердцу, без посредства человеческого языка.

Ему так хотелось взглянуть на картину, которую он нарисовал у нее на спине, лежа рядом с ней, переплетаясь с ней сознаниями, — их уникальный метод общения. Подарок в день рождения.

Сендзин никогда не праздновал свой день рождения: никогда не было ни праздничного семейного застолья, ни сборища с друзьями, ни подарков или даже просто поздравительных открыток, — чтобы хоть как-нибудь отличить этот день от других дней в году. Впервые он услышал о традиции дарить подарки в день рождения, когда был уже довольно взрослым, — и она ему очень не понравилась. Получая подарки в этот день, он чувствовал меланхолию, инстинктивно воспринимая ее как проявление слабости. А со слабостями надо бороться.

Но сегодня Сендзин наконец решился сделать себе подарок. Близится начало конца: последние шаги, которые ему предстоит сделать по дороге, которую он для себя выбрал. Сэнсэй готовил его к этому моменту, хотя и подсознательно. Его сознанию не хватало широты, размаха. Он, конечно, был тандзяном, и у него не отнимешь его дара, но дорокудзаем он не был, и, следовательно, он не мог представить себе значения этих шагов.

С другой стороны, Аха-сан, возможно, и смогла бы. Он вспомнил день, когда они с ней ездили в город. Путешествие было долгим, утомительным и нудным. Он бы предпочел остаться с сэнсэем. Но сэнсэй исчез, отправившись в одно из таинственных путешествий, которые он время от времени предпринимал. А Шизей куда-то отправилась по поручению Аха-сан.

В городе они пошли в банк. Сендзин помнил, как они сели напротив человека с несгибающейся спиной и таким же несгибающимся воротничком, высовывающимся из-под черного сюртука. Он задал Аха-сан несколько вопросов личного характера, записывая ее ответы на специальной карточке. Потом он дал ей заполнить какой-то бланк. От нечего делать Сендзин читал, что она пишет, и, к его удивлению, в графе о дате рождения она поставила не свою дату, а их с Шизей. После, уже на улице, Сендзин указал ей на этот казус.

— Вот как? — ответила Аха-сан довольно равнодушно. Потом улыбнулась: — Ну, это естественная ошибка. Ваш день рождения — самая яркая дата в моей жизни.

Только много лет спустя Сендзин понял, что она имела в виду. Она до такой степени была погружена в жизнь детей, что та стала ее «икагай», то есть смыслом ее жизни. И когда это произошло, она спихнула на них все недостатки своей собственной личности, все ее страхи, боль, ярость: все слабости, которые она таким образом преодолела в своей собственной жизни.

Сендзин сунул руку в карман, и его пальцы сжали аккуратно завернутый пакетик с изумрудами. Их сила сразу стала переливаться в него, пульсируя в стиснутой ладони. Их было шесть: плохое число, опасное, дестабилизирующее. Он знал, что он сильно рискует, нося их с собой. Они вполне могут сами собой построиться в знак скорпиона — знак разрушения. Только его собственная внутренняя энергия держала в узде разрушительную энергию шести изумрудов.

Ему надо добыть недостающие изумруды, чтобы было хотя бы девять. Только тогда он выполнит свое предназначение на земле. Последнее звено — и Вечность в его власти.

Непобедимый, стоящий выше понятия добра и зла, он пройдет по жизни, — и все на этом пути будут склоняться, выполняя его прихоти.

Сейчас, стоя перед нелепым зданием на Грин-стрит, похожим на фабричный цех, он чувствовал, что подобрался уже близко к заветным изумрудам. За этим он, собственно говоря, и прибыл сюда. За этим, и еще для того, чтобы провести Николаса Линнера через несколько филиалов ада на земле, а потом — убить.

Но в данный момент Николас был где-то на периферии его сознания. Сейчас главное — Жюстина. Именно она, думал Сендзин, откроет ему тайну местонахождения изумрудов. Ему хватит и десяти секунд, чтобы вломиться в ее сознание и похитить эту тайну оттуда. А потом он приколет ее к стене, как бабочку.

Слившись с тенями вокруг, Сендзин стоял неподвижно.

Он видел из своего укрытия, как из дома вышел хозяин квартиры, где скрывается Жюстина, Конни Танака, приземистый и страшный на вид японец. Сошел с крыльца, остановил такси, уехал. А еще десять минут спустя и Николас Линнер вынырнул из этих дверей цвета морской волны, легко сбежал по ступеням и направился куда-то пешком. Сендзин почувствовал, что разрывается на части. С одной стороны, было бы полезно узнать, куда направился Николас, но, с другой, это здание скрывало куда более соблазнительную цель. Два дня назад Сендзин видел Николаса, как тот входил в башню «Томкин Индастриз», а затем позднее — у додзе Конни Танаки. Сендзин знал о связях Николаса с этой школой боевых искусств, как и о других местах в Нью-Йорке, где он мог бывать: в компьютере полиции города Токио имеется множество полезных данных. А чего не было в нем, можно добыть через Интерпол.

Сам Танака и привел Сендзина к этому зданию, используемому Николасом и Жюстиной в качестве базы. Может, здесь и сами изумруды хранятся?

Сендзин проводил тут большую часть времени, после того как три дня назад Николас с Жюстиной сменили Вест-Бэй Бридж на Манхэттен. Он снял комнату в гостинице, но фактически не бывал там. Ее адрес он сообщил Шизей, когда его планы внезапно переменились. Огонь он запалил куда как яркий: пламя лизало сами небеса. Теперь ничего не осталось у Николаса в Вест-Бэй Бридже. И Сендзину там тоже нечего делать.

Он продолжал наблюдение за дверью цвета морской волны. Раз Танака ушел, а за ним и Линнер, это означает, что Жюстина сейчас там, причем одна. Два часа назад он видел, как они зашли в эту дверь все трое. Других выходов из здания не существовало. Это он сам проверил.

Вопрос о том, одна сейчас Жюстина или под охраной, был несущественным. Он до нее доберется в любом случае. Это лишь вопрос количества крови, которую при этом придется пролить. Он подождал, пока Николас исчезнет в толпе. Посмотрел на часы. Где ты, Шизей? Почему ты не пришла?

На улице не так уж много пешеходов — во всяком случае, по Токийским меркам. Микроавтобус ремонтной службы стоял неподалеку, рядом с открытым люком, загороженным черно-желтыми щитами с надписями: ОПАСНО! ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ! НЕ ПОДХОДИТЬ! Задние двери микроавтобуса были открыты, но людей в нем не было: все трое уже спустились в люк.

Было почти два часа дня. С утра у Сендзина было достаточно времени, чтобы ознакомиться со всеми зданиями в квартале и даже сходить в магазин хозтоваров по соседству. Он вышел из тени, пересек улицу. Снизу из открытого люка доносились голоса рабочих.

Сендзин быстро нырнул в микроавтобус и скоро вынырнул оттуда, облаченный в полную форму ремонтника. Затем он с деловым видом направился к соседнему зданию, где, немного повозившись, открыл замок на двери. Он бы, конечно, мог позвонить в любую квартиру и представиться ремонтным рабочим, но не хотел рисковать: вдруг нарвется на какого-нибудь параноика, который потребует у него удостоверение личности.

Оказавшись внутри, Сендзин вошел в большой грузовой лифт и поднялся на самый верхний этаж. Быстро пройдя по коридору, он приблизился к двери, ведущей на крышу. На ней была повешена табличка, гласящая: ОСТОРОЖНО! НЕ ОТКРЫВАТЬ! ДВЕРЬ ПОДКЛЮЧЕНА К СИГНАЛИЗАЦИИ!

Сендзин опустился на колени, нашел место, где провод входил в металлический брусок, идущий поперек двери. Он сделал петлю, подсоединил ее с помощью прищепок к проводу в двух местах, затем перерезал провод и открыл дверь на ширину, позволяемую петлей. Осторожно проскользнув в дверь, он закрыл ее за собой. Никто даже не заметит, что с дверью что-то не так.

На крыше было жарко. Черное гудроновое покрытие липло к ногам и Сендзин двигался там, где была хоть какая-то тень, наступая на гудрон с большой осторожностью.

Скоро крыша кончилась, и начиналась крыша дома Танаки. Сендзин изучал ее пространство, как будто это была вражеская территория во время войны. Его глаза фиксировали мелочь: цвет, фактуру, наклон. Она несколько отличалась от крыши, на которой он стоял. В гудроновое покрытие был вкраплен гравий. В центре крыши — застекленный люк, через который можно проникнуть в здание. Наверное, тоже снабжен сигнализацией. И сам люк, и подходы к нему.

Удовлетворенный осмотром, Сендзин перелез через кирпичную стену и оказался в зоне, контролируемой противником. Только ступив на крышу, он замер, уловив боковым зрением нечто подозрительное. Он вернул голову на прежнее место: опять что-то блеснуло. Теперь снова пропало. Он отступил на шаг, глядя на подозрительное место боковым зрением.

Снова что-то блеснуло, будто солнце посеребрило паутину. Что-то в этом духе.

Сендзин сел на корточки, присмотрелся. Всего в трех футах от него на высоте щиколотки был протянут тончайший провод сигнализации. Один шаг — и сработал бы сигнал внутри здания.

Проще всего было бы просто перешагнуть через провод. Но это было уж слишком просто, и Сендзин не решился на такой шаг. Из силков можно попасть в настоящую западню. Он крутил головой туда-сюда, пытаясь рассмотреть лежащую впереди опасность.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37