Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Николас Линнер (№3) - Белый ниндзя

ModernLib.Net / Триллеры / Ван Ластбадер Эрик / Белый ниндзя - Чтение (стр. 31)
Автор: Ван Ластбадер Эрик
Жанр: Триллеры
Серия: Николас Линнер

 

 


— Точно. Он так назвался. Я теперь вспомнила.

— Это был дорокудзай, Жюстина.

Она опять задрожала, и ее глаза наполнились слезами.

— О Ник, что произошло? Что он со мной сделал? Я ничего не помню...

— Я знаю, что он сделал, — ответил Николас, хотя не знал ровным счетом ничего. — Я этим займусь. — Однако он не знал, сможет ли он заняться этим и что из этого получится. Он подумал, стоил ли говорить ей сейчас о том, что он, оказывается, прирожденный тандзян. Не испугает ли это ее еще больше?

Он увел ее в гостиную, где было просторнее и светлее, налил ей немного виски.

— Что он сделал со мной? — настаивала Жюстина.

— Он хочет добраться до меня через тебя. Она отхлебнула виски, вздрогнула всем телом. — Может, он хочет убить тебя моими руками, как Сайго?

— Сомневаюсь, — ответил Николас. — Этому я нужен сам. Его не удовлетворит моя смерть от чьих-либо рук, кроме его собственных.

Глаза Жюстины были широко открыты от ужаса.

— Ник, ты отдаешь себе отчет, что ты такое говоришь?

Никогда в жизни Николас не любил так свою жену, как теперь. Он крепко поцеловал ее в губы, чувствуя необыкновенную нежность в сердце.

— Не беспокойся, милая, — сказал он. — У Сендзина была возможность убить меня еще в кабинете д-ра Ханами, но он почему-то не сделал этого. Для меня это хорошо, а для него — не очень. Есть у японцев древняя поговорка: если тебе не удалось убить врага, копай две могилы сразу.

Жюстина обмякла в его руках.

— О Боже, опять смерть за смертью. — Она прижалась лицом к его груди. — Неужели нет другого пути? Конечно же, должен быть. — Она подняла на него глаза. — Давай убежим отсюда куда-нибудь, все равно куда. Мне бы только... — Она остановилась, увидев выражение его лица, подтвердившее ее худшие подозрения.

— Нет, видать, есть только один путь. Потому что ты — это ты, и у тебя не может быть другого пути. Так тому и быть. — Она сжала его руку своей. — Приемлю все, чему суждено быть. Карма. Потому что я люблю тебя и только тебя. — Она медленно взяла его руку и прижала ее к своему животу. — Но только я хочу, чтобы ты знал, что наше будущее неразрывно связано с будущим того, кто сейчас во мне. Обещай, что ты сделаешь все от тебя зависящее, чтобы не поставить его будущее под угрозу.

— Жюстина, ты хочешь сказать... — но он уже отлично понял, что она хотела сказать, — ...что у нас будет дитя?

— Ты рад?

— Я? Еще бы! — ответил он, целуя ее. — А когда?

— Ранней весной.

— Ребенок, — раздумчиво произнес Николас, все еще прижимая руку к ее животу.

— Уж этого мы убережем, Ник, — заверила она, прижимаясь к нему всем телом. — Это я тебе обещаю. Он будет жить, вырастет. Его будущее будет нашим будущим.

Николас поднял ее на руки, отнес на диванчик. Они легли, прижавшись друг к другу, их руки тянулись к тем частям тела, к которым каждый из них стремился по-своему в эти жуткие месяцы разлуки, страха, разочарования, — но не безразличия, только не безразличия...

Над ними, в их подводном царстве, было все спокойно: морской ангел шевелил своими прозрачными плавниками-крыльями, а зубатка, объевшись, спала, уткнувшись носом в нишу между двумя пластиковыми деталями останков затонувшего корабля.

Пламя страсти уже бушевало в них, то самое сладкое пламя, которое они всегда ощущали в себе в предыдущие моменты близости, когда они отдавались друг другу с таким самозабвением, что весь мир вокруг них плавился в этом зное. Пальцы Жюстины уже расстегивали ему рубашку, отбрасывали ее с груди назад. Он трогал языком ее губы, уши, впадинку на горле.

— Давай же, давай, — шептала она.

Николас начал стягивать с нее свитер, но она застонала:

— Нет, нет. Я хочу тебя сейчас, сразу, немедленно, — расстегивая его пояс дрожащими от нетерпения пальцами.

У Жюстины под джинсами ничего не было, поэтому он сразу же вошел в нее. Она помогала ему, извиваясь всем телом, подпихивая себя руками.

— Боже мой! Как давно тебя не было! Как давно! — Ее бедра двигались вверх-вниз, она вся горела, и губы ее все шептали: — Давай, давай! — почти религиозное заклинание или благодарственная молитва. Ее бедра все увеличивали и увеличивали темп, пока он не смог больше вынести этой сладкой муки, и не взорвался внутри нее. В этот миг они были единственным достоянием друг друга, и ничего больше от этой жизни им было не надо.

* * *

Кузунда Икуза был в Восточном саду императорского дворца — единственном месте в районе дворца, открытом для посещения народа. Отсюда открывался прекрасный вид не только на сам дворец, но и на сад с его традиционными цветущими кустарниками и деревьями и низкими декоративными постройками, такими же древними, как и сам дворец. Еще отсюда было хорошо видно огибающую дворец дорожку — излюбленное место для любителей бега трусцой, не обращающих внимания на смог, висящий над дорогой за рвом, наполненным водой. Но не бегать пришел сюда Икуза.

Было половина седьмого розового токийского утра, и он без труда разглядел приближающегося к нему Мадзуто Иши, вице-президента «Сато Интернэшнл», ключевую фигуру в операции по слиянию «Сато» и «Накано». Когда он позвонил Икузе накануне вечером, тот сразу согласился встретиться.

Икуза подходил к этому маленькому человечку с осторожностью, но без подозрительности, возможной при других обстоятельствах. Обычно люди Тандзана Нанги отличались лояльностью, удивительной даже для, этой страны, где лояльность почиталась превыше всего. Но сделка по слиянию с «Накано», а особенно детонация от взрыва мины, которую Икуза подложил под контракт, стрясла с дерева дружбы немало листьев. В первый раз за всю свою историю «Сато» оказалась в серьезной беде. Все знали источники этой беды, то, как трудно будет от нее отделаться. Этого и добивался Икуза: ему надо было пошатнуть доверие к Нанги, посеять тревогу в сердцах его людей.

Таким образом, звонок от Мадзуто Иши не был такой уж неожиданностью. Только одно несколько удивило Икузу — то, что о встрече попросил человек, стоящий так высоко в иерархии концерна. Но это было скорее добрым предзнаменованием. Впервые за последние несколько дней — с тех пор, как он отделался от человека, шпионившего за ним и Киллан, — он позволил себе хоть неполную, но все же радость торжества. Он был на пороге великих возможностей, открываемых для него последними хитроумными операциями.

Двое мужчин приветствовали друг друга по заведенному ритуалу и начали круговое движение по саду. Занимался новый день, и великий город, раскинувшийся за рвом, медленно просыпался. Икуза физически чувствовал нервозность своего собеседника. Хотя Икуза обстоятельно познакомился с верхушкой руководства «Сато» еще в период подготовки к своей операции, он еще раз посмотрел досье, заведенное на Иши, чтобы проверить, не забыл ли он каких-нибудь важных деталей, касающихся его личности.

Иши работал в «Сато» двадцать лет и внес существенный вклад в развитие концерна. Это был маленький, можно сказать, крошечный человек с быстрыми, умными глазами, чудовищно увеличиваемыми толстыми стеклами очков. Его единственным пороком была страсть к игре — весьма обычное занятие японцев в свободное от работы время.

Это был выдержанный человек, прекрасный семьянин, но далеко не кроткого нрава. О нем рассказывают, что во время политических беспорядков в доках после войны, когда ему было около двадцати лет, он врезал коммунистическому заводиле железным шкворнем по голове со словами: «Покушающимся на свержение императора придется прежде переступить через мой труп». Говорят, уже к вечеру этого дня рабочие вернулись на свои места.

— Иши-сан, я был приятно удивлен тем, что вы ищете со мной встречи, — сказал Икуза, когда они огибали цветущий куст азалии. — Разве я не считаюсь врагом вашего концерна?

Иши ответил ироническим тоном и с улыбкой на устах:

— Враг есть понятие, относящееся к области семантики.

То есть, подумал Икуза, слово употребляется в зависимости от того, чью сторону говорящий поддерживает. Но он ничего вслух не сказал, желая предоставить собеседнику полную инициативу в поддержании разговора.

День уже начинался, и становилось заметно жарко. Икуза видел, что Иши потеет всеми порами под своим темно-серым костюмом в тонкую полосочку. Воротник рубашки был уже мокрый.

И маленький человечек не заставил себя долго ждать.

— Могу я быть с вами абсолютно честным, Икуза-сан? — обратился он.

— Конечно. Мы теперь — одна семья. — Он так и излучал благожелательность. — Прошу без чинов. Дело довольно простое. И не терпящее отлагательств. — Иши промокнул платком вспотевший лоб. — Связанное с деньгами.

Ага, подумал Икуза, уже понятно, откуда дует ветер. Он постарался скрыть отвращение, которое он уже чувствовал к слабости этого человека.

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Беда в том, что я неисправимый игрок. С сожалением должен признать, что часто моя страсть превышает мои доходы.

— И вы как-нибудь пытались обуздать эту страсть, Иши-сан?

— О да, — ответил маленький человечек, снова вытирая лоб. — Много раз. Нанги-сан был так добр, что выплачивал мои долги.

— И тем не менее?

Иши пожал плечами.

— Стараюсь изо всех сил, но не могу преодолеть себя. Иногда мне удается удерживаться до года, но в конце концов опять возвращаюсь к игорному столу. Карма.

— Да, несчастная карма, — согласился Икуза. Он завернул за угол, Иши следовал за ним, как собака на поводке. — Но скажите, почему вы обратились именно ко мне? Конечно же, Нанги-сан мог бы ссудить вам в долг, раз он делал это несколько раз в прошлом.

— Да, пару раз давал, — согласился Иши. Теперь Икуза мог расслышать в его голосе нотку горечи. — Честно говоря, на этот раз я долго боялся подойти к нему по этому вопросу. Последние события выбили его из колеи, сделали раздражительным. Но я все-таки пересилил себя и подошел. Нанги дал мне от ворот поворот. Он сказал, что мне все уроки не в прок. Я, конечно, понимаю, что у него другие заботы но тем не менее считаю, что он был неправ. Я столько лет добросовестно работал на «Сато». Отдал ей лучшие годы. А теперь, когда мне нужна помощь, он поворачивается ко мне спиной. Это нечестно.

— Да, такой заботливый хозяин — и вдруг... — Икуза умышленно оставил фразу незаконченной. — Ну, а банки, Иши-сан? Они разве не могут помочь?

— Мне нужны деньги к концу этой недели, Икуза-сан. Ни один банк не может организовать ссуду так быстро.

Они прошли под сенью густой вишни.

— Какого размера заем был бы достаточен для погашения долгов?

Услыхав ответ Иши, Икуза помедлил немного, будто взвешивая мысленно, может ли он позволить себе такой широкий жест.

— Ну, я думаю, вы правильно сделали, что обратились ко мне, Иши-сан. Вы, в свою очередь, тоже можете отплатить мне услугой за услугу.

— О, Икуза-сан, я был бы так признателен, так признателен, — забормотал Иши вгоняющим в смущение подобострастным тоном. Икуза посмотрел на него краем глаза с таким брезгливым выражением, словно тот снял штаны и уселся под кустик цветущих азалий.

Некоторое время они шли молча. Икуза наблюдал за бегунами, трусящими по круговой дорожке, хватая широко открытым ртом почти чистую двуокись углерода, распространяющуюся с проезжей части. Удивительно, какая может быть польза для здоровья от такой пробежки?

— Кстати, — спросил Икуза, нарушая затянувшееся молчание, — как себя чувствует Нанги-сан, потеряв самую ценную часть «Накано» — предприятия, за которое он так дорого заплатил? Что он собирается предпринять?

— Ну, теперь он не один, — ответил Иши. Сбросив с плеч бремя карточных долгов, он сразу повеселел. Конечно, долг чести прежде всего, подумал Икуза. — Он и Линнер-сан соединили усилия и разрабатывают стратегию.

— Николас Линнер вернулся? — Икуза пришел в такое замешательство от этой новости, что не сумел этого скрыть. — До меня доходили вести, что он исчез.

Иши пожал плечами.

— Не слыхал ничего такого. Но даже если это так и было, то сейчас он уже вернулся.

«Черт побери, почему я об этом не знаю? — спрашивал себя Икуза. — И куда подевался Сендзин? Ведь он должен был взять на себя Линнера. И если Линнер вернулся, то почему он не проинформировал об этом меня? Ситуация чревата неприятностями».

— А вы не в курсе, что они там замышляют?

— Этого я сказать не могу, — ответил Иши. — Все, что я знаю, так это то, что вчера они встречались с несколькими высокопоставленными чиновниками из Министерства внешней торговли и промышленности. — Еще одна неприятная новость, подумал Икуза. Нанги был заместителем министра в свое время и знает всех в этой конторе. Хотя МВТП и «Нами» считаются в одной упряжке, но Икуза знал, что на многих людей оттуда нельзя положиться. Конечно, трудно сказать, насколько сильны связи Нанги с его бывшими коллегами, но Икуза был не тот человек, чтобы недооценивать возможности своих противников. В свое время Нанги считался очень компетентным чиновником. Кто знает, за какие веревочки он по-прежнему может подергать?

— Иши-сан, — обернулся он к собеседнику. — Если вы придете завтра на это самое место в то же самое время, вы получите деньги. — Маленький человечек поклонился. — Большое спасибо, Икуза-сан. Я, конечно, дам расписку, что согласен выплатить любые проценты.

— О, в этом нет никакой необходимости, — сказал Икуза, поглядывая на него искоса. — Мы ведь свои люди, — продолжал он, используя интонацию, эквивалентную широкому жесту рукой. — Так что обойдемся без всяких процентов, если мы договоримся об альтернативной форме оплаты.

— Как скажете, Икуза-сан. Я вам так благодарен за проявленное великодушие и понимание.

— Не стоит благодарности, — ответствовал Икуза. — Ну, а что касается услуги, которую я у вас попрошу, то вот она: когда мы с вами встретимся здесь завтра, вы мне сообщите, на какой стратегии остановился Нанги-сан.

* * *

Приблизительно в то же самое время, в которое происходила эта встреча, но в другом месте — в восточной части Токио — Нанги-сан и Томи пробирались вдоль скользкой от постоянной влажности набережной в районе доков, которую сплошь занимали одноэтажные здания на берегу реки Сумида, извивающейся через весь город.

Этот район также известен огромным оптовым рыбным рынком, где ежедневно продается рыбы на сумму до двенадцати миллионов долларов. Сегодня здесь, однако, выловили иную рыбу.

Показав свое удостоверение, Томи протолкалась сквозь полицейские заслоны вокруг фургона судебно-медицинского эксперта. Вращающиеся огни на крыше сверкали, отсвечивая в лужах скользкой набережной. Рабочие в черных фартуках и высоких сапогах со шлангами в руках, из которых они поливают связки пойманной рыбы, поблескивающей в розовых лучах утра, стояли кучками и переговаривались между собой, пока рыбки открывали и закрывали рты, будто тоже что-то оживленно обсуждая.

Нанги шел медленно, тяжело опираясь на трость. Лицо сосредоточено, и морщины на нем обозначены резче, чем обычно. Небо подернуто молочно-белой дымкой, как это часто бывает на утренней зорьке, дающей всему вокруг какую-то сюрреалистическую окраску, размывая контуры, смазывая цвета.

Томи остановилась над рекой цвета индиго. Лодки нетерпеливо плясали у причала, ожидая, когда из них начнут вытаскивать, сортировать и оценивать для утренней продажи их серебристый груз. Ничего, однако, не происходило. Люди в лодках стояли и глазели, разинув рот, на предмет шестифутовой длины, накрытый пластиком и лежащий на досках причала.

— Они вытащили его из Сумиды минут сорок назад, — пояснила Томи. — Во всяком случае, мне об этом сообщили именно тогда. — Она указала на предмет. — Он выплыл на поверхность и ударился о борт лодки. Хозяин глянул за борт и понял, что надо звонить в полицию.

Она жестом попросила поднять пластиковое покрывало.

— Господи Иисусе! — выдохнул Нанги.

— Это он? — повернулась к нему Томи, — Вы его точно можете опознать?

— Да, — Нанги с трудом сглотнул. — Это Барахольщик. Томи кивнула, как бы отвечая своим собственным мыслям. — Я не знаю, что точно произошло, но вы сами можете видеть, что его долбанули по голове, вероятно, железным прутом. Они так всегда делают.

— Кто они?

— Преступный клан.

Нанги склонился над раздувшимся телом Барахольщика.

— Это не их рук дело.

— Почему вы так думаете?

— Я в этом уверен — ответил Нанги. — У Барахольщика среди этого народа было много друзей.

— Ну, где есть друзья, должны быть и враги, — глубокомысленно изрекла Томи. — Закон джунглей.

— Все это так, — заметил Нанги. — Но посмотрите сюда, на раны. Использовалось тупое и очень тяжелое оружие. — Он вгляделся повнимательнее. — Мне кажется, эти раны нанесены с помощью тецубо.

— Этим древним оружием? Насколько я помню уроки истории, оно использовалось, чтобы разбивать им стальную броню и калечить боевых коней. — Она подошла поближе. — Никогда не видела, как им орудуют.

— А я видел, — сказал Нанги. — Правда, очень давно. Поединок бойцов, вооруженных тецубо, — довольно жуткое зрелище. Нужна дьявольская ловкость и чудовищная сила, чтобы вертеть тяжеленным железным прутом с набалдашником, усаженным железными шипами. — Нанги оперся подбородком о голову дракона на его трости. — Бедняга, — тихо промолвил он, опять поглядел на труп. — Чтобы использовать эту штуковину, надо иметь твердое намерение убить. Поединки с применением тецубо неизменно заканчиваются смертью одного из участников.

— Вы хотите сказать, что такие поединки все еще случаются?

— Вот вам наглядное доказательство этого, — сказал Нанги, распрямляясь. Он попрощался с Барахольщиком и дал знак Томи отойти в сторонку, чтобы их разговор не слышали медэксперты.

— Что нашли на теле?

— Ничего, — ответила она, — Или он ничего при себе не имел, или же его обчистили, прежде чем бросить в реку. Я думаю, последнее предположение более вероятно.

— Согласен, — подтвердил Нанги. — Вообще-то Барахольщик был очень осторожен и никогда не носил при себе чего-либо подозрительного, по чему можно было бы догадаться, чем он занимается. Только подложные документы и немного денег.

— Было бы очень трудно идентифицировать его, если бы не ваше описание. Следователь сразу же позвонил мне, — сказала Томи. — Мне очень жаль, Нанги-сан.

Нанги кивнул.

— Все это очень печально. И большая потеря для меня. Барахольщик был моими глазами и моими ушами в вопросах, касающихся Кузунды Икузы и его дел. На последней нашей встрече он только в общих чертах обозначил, что ему удалось раскопать. Он мог бы сказать гораздо больше в момент его убийства. — Но, пожалуй, это не суть важно, подумал Нанги. Главное, он указал на цель, с которой Икуза затеял свою операцию: захватить контроль над «Сато» и подразделением «Сфинкс Т-ПРАМ».

И все-таки это было лишь предположение. Надо было иметь наглядное подтверждение. Эх, если бы мертвые могли сказать что-нибудь! Какими бы тайнами ты поделился со мной. Барахольщик, если бы мог?

Единственно ценной информацией было то, что Киллан Ороши, дочь президента «Накано», каким-то образом связана с Икузой. Это поразило нас обоих. Единственной зацепочкой остается только она.

— Сержант Йадзава!

Они оба повернулись на окрик и увидели, что один из экспертов, как сумасшедший, машет рукой, подзывая Томи. Они подошли к тому месту, где укладывали на носилки труп для того, чтобы погрузить его в машину.

— Посмотрите, что мы обнаружили, — сказал эксперт. — Левый ботинок у него свалился, очевидно, в воде. И вот поглядите, что у него привязано к большому пальцу!

Томи и Нанги наклонились, чтобы взглянуть. Барахольщик не носил носков под обувь. Нога его невероятно вздулась. К большому пальцу липкой лентой был приклеен крохотный ключик.

Томи достала перочинный нож и перерезала клейкую ленту, осторожно взяла ключик и уронила его на ладонь Нанги.

— Возможно, — сказала она, — у нас есть еще одна зацепочка.

* * *

Из всех правил я больше всего уважаю настоящее, — сказал детектив Эйлбемарл. — Что если наведаться к сенатору Хау прямо сейчас?

Шизей кивнула:

— Как скажете.

— Это сержант Джонсон, — представил Эйлбемарл огромного негра-полицейского, присоединившегося к ним по дороге к выходу.

— Я его помню, — сказала Шизей.

— Вы удивительная женщина, — сделал ей комплимент Эйлбемарл, когда они спускались с крыльца и шли по направлению к машине без опознавательных знаков. Было жарко и душно, хотя с Чезапикского канала и дул легкий ветерок: типичная летняя ночь в столице. — Вы уверены, что хотите принять участие в нашей операции?

— Вы хотите, чтобы я поехала, я и еду. Все очень просто.

Эйлбемарл крякнул:

— Нет ничего простого в этом мире. — Он выехал на улицу. — Когда кто-нибудь из подчиненных Хау начинает перечить ему, этого человека могут ждать неприятности.

— Я не перечу ему, — поправила Шизей. — Я его вам сдаю.

Эйлбемарл не мог сдержать улыбки. — Ну, должен вам сказать, вы крепкий орешек. Правильно я говорю, Бобо?

— Черт меня побери, если это не так, — откликнулся сержант Джонсон с заднего сиденья. У Шизей было ощущение, что он дышит ей в шею.

Эйлбемарл продолжал:

— Я полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что у сенатора достаточно средств, чтобы подрезать вашу карьеру на веки вечные. Это вас не пугает?

Шизей только молча посмотрела на него в темноте салона автомашины.

Он вел машину быстро, но без лихачества. Через несколько минут они уже подъезжали к резиденции Хау на Семнадцатой улице.

— Этому дому следовало бы быть музеем, а не жильем, — пробормотал Эйлбемарл, вылезая из машины. Взглянув вверх, он увидел свет на третьем этаже. Указал рукой: — Я полагаю, вы знаете здесь все входы и выходы?

— Я знаю только офисы на первом этаже. На третьем — личные покои сенатора. Я там никогда не была.

Эйлбемарл опять крякнул, и они поднялись по каменным ступенькам. Позвонил. Ответа не было. Немного подождав, опять позвонил, на этот раз подольше. Тишина. Он повернул ручку — и дверь открылась вовнутрь.

Эйлбемарл и Джонсон немедленно вынули пистолеты. — Когда имеешь дело с параноиком вроде Хау, это явно не помешает.

— Может, лучше вызвать подкрепление? — спросил Джонсон.

— Незачем, — категорично бросил Эйлбемарл. — Он наш. Ни с кем не хочу делиться. — Повернулся к Шизей: — Вы останетесь здесь.

— Я хочу войти вместе с вами, — возразила она.

— Это против правил, — проворчал Эйлбемарл, уже войдя внутрь. Сержант Джонсон сердито посмотрел на нее и последовал за шефом. Через секунду и Шизей прошла вслед за ними.

На первом этаже было темно. Она видела, что полицейские нашли винтовую лестницу и медленно поднимаются по ней. Как тень, она скользнула следом. На втором этаже тоже не было света, но здесь было уже не так темно, потому что сюда просачивался свет с третьего этажа.

— Держи голову пониже, — услышала Шизей шепот Эйлбемарла, и они начали подниматься.

Лестничная площадка третьего этажа была залита светом из дверей комнаты, которая была, очевидно, кабинетом Хау. Книжные шкафы от пола до потолка окружали пару кожаных диванов, повернутых друг к другу лицом, и еще кресло с высокой спинкой — тоже с кожаным сидением. Массивный старинный письменный стол красного дерева с резным орнаментом в виде фруктов и вращающееся кожаное кресло. На стенах с темно-зелеными обоями висели картины, изображающие сцены охоты, — очевидно, работа английских живописцев. Все лампы были включены.

Перед одним из диванов лежал старинный персидский ковер, но теперь за него никто не дал бы и цента, потому что он был залит кровью и заляпан человеческими мозгами. Сенатор Дуглас Хау полусидел в неестественной позе на этом диване. Ноги были нелепо положены одна на другую, будто он отдыхал, — если слово отдых здесь уместно. Руки раскинуты, словно от отдачи. Короткоствольное ружье системы «Магнум» лежало неподалеку от его правой руки. От задней части головы ничего не осталось. Корешки книг в шкафу за его спиной заляпаны мозгами.

— Господи Иисусе! — вот и все, что мог сказать Эйлбемарл. Затем повернулся к Шизей: — Не двигайтесь и ни в коем случае не прикасайтесь ни к чему руками.

Он подошел к телефону и поднял трубку, обернув ее предварительно носовым платком. Набрал номер, пользуясь концом своей ручки, чтобы нажимать кнопки.

— Бобби? Это Фил, — сказал он в трубку. — Пришли сюда машину, группу экспертов-криминалистов и кого-нибудь из медэкспертов. — Затем он назвал адрес. — Да, сам сенатор Хау. Бороться за переизбрание уже не будет, но, ради Бога, постарайтесь, чтобы пресса об этом не пронюхала как можно дольше и не начала наступать нам на пятки. Хорошо? Кого ты мог бы допустить из ихнего брата к этому делу? Годится. Да. Да. И я бы хотел, чтобы ты сам сюда прибыл.

Эйлбемарл положил трубку, внимательно посмотрел на Шизей, чтобы убедиться, что она серьезно отнеслась к его инструкциям. Затем он подошел к Джонсону, который все еще разглядывал Хау, и опустился на колени, внимательно осмотрел «Магнум», затем правую руку Хау.

— Что вас заинтересовало? — спросила Шизей.

— Обычно эти ружья, из которых стреляют с руки, очень редко используются, но за ними требуется уход, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии, — изрек детектив.

— На пальцах сенатора явно заметны следы ружейного масла, — заметил Джонсон.

Эйлбемарл поднялся на ноги, взглянул на Шизей:

— Это очень важный момент, потому что если нажал на курок Хау, то это самоубийство, а если кто-нибудь другой, то убийство. Большая разница, особенно для меня.

— Но не для Хау, — сказала Шизей. Джонсон не сдержал усмешки.

— А вам, однако, и здесь не изменяет чувство юмора, — заметил Эйлбемарл.

— Это не юмор, — ответила Шизей. — Просто констатация факта.

Пять минут спустя они услыхали вой сирены и шаги многих людей внизу. Детективы, полицейские, патологоанатом из центра судебно-медицинской экспертизы — все они ввалились в комнату. Работали быстро, профессионально: делали снимки, замеры, проверяли все в комнате на предмет отпечатков пальцев, брали показания Эйлбемарла, Джонсона и Шизей. Сразу же наткнулись на разрешение Хау на хранение «Магнума». Ассистент главного медэксперта сказал Эйлбемарлу:

— Это, конечно, предварительное заключение, Фил, но если это не самоубийство, назови меня дядюшкой макаки.

Шизей наблюдала за всем происходящим с явным удовлетворением. Она знала, что и окончательное заключение не будет ничем существенным отличаться от предварительного, потому что ровно ничего не будет обнаружено такого, что указывало бы на убийство.

Но дело заключалось в том, что несколько часов назад она была в доме Хау. Достала ружье из ящика стола, вложила его в руку Хау, сунула ствол ему в рот и плавно нажимала его пальцем до тех пор, пока громкий выстрел не расколол тишину ночи. Об этом никто никогда не узнает. Это дело останется сугубо на ее совести.

Она стояла в сторонке, чтобы не мешать полицейским, терпеливо ожидая, когда детектив Эйлбемарл доставит ее обратно в участок. Она бы хотела присутствовать при освобождении Брэндинга. Ее работа здесь была почти завершена, но вопрос с Брэндингом все еще не был решен. Как, мысленно обращалась она к нему, веришь ли ты мне по-прежнему? Любишь ли меня?

Ей не терпелось поскорее узнать ответы на эти вопросы.

* * *

Сендзин наблюдал, как Николас и Жюстина занимаются любовью, с завистью, которую порой чувствуешь к ровеснику, чья коммуникабельность делает его душой компании. И именно эта зависть быстро перешла в желание убить Николаса прямо сейчас, позабыв свое первоначальное намерение организовать полномасштабное возмездие, которое могло бы полностью удовлетворить его растущий аппетит к разрушению.

Жажду немедленного убийства остановили не логические рассуждения, а некий новый элемент, который он почувствовал в Николасе. Выставив щупальца своего сознания, как он это делал в кабинете д-ра Ханами, Сендзин почувствовал не замкнувшееся в себе, неуверенное существо, как тогда. К его величайшему удивлению, его щупальца наткнулись на черную, безликую стену, за которой ничего не разобрать. Психика Николаса оказалась непроницаемой для дара Сендзина. Что бы это все значило? Сендзин был уверен, что единственный путь к спасению, который еще оставался у Николаса, он уничтожил, совершив ритуальное убийство Киоки — тандзяна, жившего в замке на Асамских горах. Куда потом пошел Николас? Он ведь не вернулся в Токио, поджав хвост, как можно было ожидать, а направился вглубь гор. Зачем? Но в конце концов эти вопросы имели лишь теоретическое значение. Он сосредоточил внимание на практическом аспекте: Николас, очевидно, тоже тандзян. Эта безликая стена, окружившая его психику от вторжения, — это же фирменный знак тандзяна.

Как же так случилось, что он об этом не знал раньше? Но, с другой стороны, и это не важно. Сендзин достаточно подготовлен для того, чтобы пробить и эту стену. Надо только заново оценить ситуацию и выработать новую тактику. Кшира, светозвуковой континуум, учит: янь, мужское начало, порождает энергию, которая дает свет и мысль, а свет порождает огонь; гром порождает звук, а гнев порождает гром. Инь, женское начало, текучее, уступчивое; земля, являющаяся восприемницей мысли и энергии, плавильный тигель мысли. Одно не существует без другого. Но Сендзин знал, что инь дает яню не только силу, но и слабость, а слабость — это конец. Поэтому Сендзин потратил столько времени, освобождая себя от инь — уступчивой, преданной, нежной.

Он поставил себе целью остановить вечный поток двух форм жизни, когда инь вливается в янь. Поэтому он стал дорокудзаем, бичом тандзянства.

Со своего наблюдательного пункта Сендзин, как сова, примостившаяся на сучке, смотрел на спящих Николаса и Жюстину. Он устроился поудобнее, позволив себе слегка расслабиться, подумал о себе словами Жюстины как об облаке, парящем над землей, где негде дышать от скученности, — об облаке, отрешенном от радостей, забот и желаний тех, за кем он наблюдал. Кшира позволила ему видеть все это, его собственная философия — сделать это.

Он глубоко втянул в себя воздух. В воздухе не было запаха смерти. Во всяком случае пока. Есть состояния похуже смерти, и Сендзин позаботится о том, чтобы Николас насладился ими, прежде чем он, Сендзин, позволит ему вкусить смерть.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37