Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Брат мой, враг мой

ModernLib.Net / Классическая проза / Уилсон Митчел / Брат мой, враг мой - Чтение (стр. 25)
Автор: Уилсон Митчел
Жанр: Классическая проза

 

 


В маленьком городишке ни один здравомыслящий человек не пошлет к черту того, у кого есть деньги или возможности разбогатеть. Не пошлет, если хочет сохранить свою независимость в масштабах городка.

– Я приложу все усилия, – сказал Чарли сухим и безразличным тоном; мысленно же он был занят самыми беспощадными расчетами. Молодые люди тоже казались спокойными, но молчали они потому, что были ошеломлены. Идя к машине, адвокат услышал за своей спиной громкий, недоверчивый смех Дэви, пораженного неожиданной победой, но Стюарт слишком близко наблюдал этого юношу за работой, и теперь уже никакие мальчишеские выходки не могли ввести его в заблуждение. В первый раз за двадцать лет, войдя в свою контору, он не устремился к телефону, чтобы позвонить Броку. Нет, он прежде посмотрит, что будет дальше.


Над землей стояла тихая и теплая летняя ночь. И только в маленькой открытой машине, быстро летевшей по шоссе с приподнятым передним стеклом, шумел и бился о лица пассажиров веселый темный ветер. Дэви, Кен и втиснувшаяся между ними Вики мчались по ночному шоссе со скоростью семьдесят миль в час, неизвестно куда и зачем, опьяненные радостным возбуждением.

– Говорите, куда ехать! – кричал Кен. Руки его, державшие руль, были сжаты в кулаки, словно для драки. – Назовите любое место, и я вас туда домчу в одну секунду! Иначе будем ехать всю жизнь!

Темный ветер унес с собой хохот Дэви и Вики. Кто бы что ни сказал, всё казалось невероятно остроумным и вызывало взрыв веселья, граничащего с неистовством. Повороты и спуски шоссе, струи ночного воздуха, с силой пролетавшего мимо, – всё приводило их в бурный восторг. Как влюбленных, которые целуются до боли, а потом смеются от нежности, их сейчас переполняла восторженная радость. Нынешний вечер знаменовал собой начало бесконечного блаженства.

Дэви казалось, будто они с Кеном бросили одну из своих идей высоко в воздух, и вот она разлетелась на тысячи точно таких же идей, которые, как роса, упали на мир и предстали глазам людей в виде сокровищ. И где-то, всего в нескольких сотнях миль к востоку, в ночной тьме, покрывшей континент, есть место, где недавно упала одна такая росинка, и сейчас – сегодня, в эту самую минуту – в некоей комнате для совещаний на высоте двадцати этажей над поздним шумом театрального разъезда какие-то люди обсуждают эту идею, признавая её несомненную ценность.

– Давайте поедем в Чикаго и будем гудеть под окнами той конторы, пока вам не заплатят, сколько вы хотите! – предложила Вики.

– А потом махнем в Голливуд! – подхватил Кен. – Купим машину длиной в милю и промчимся через имение Марго!

– Я всё-таки считаю, что следовало бы послать ей телеграмму, – сказала Вики. – Нет, я серьезно говорю. Её это обрадует.

– Я тоже говорю серьезно, – заявил Кен. Машина с шумом промчалась сквозь темный туннель низко нависших веток; листья мелькали в свете фар, как крутящиеся хлопья зеленого снега. – Мы врежемся прямо в дом… – его зловещие интонации вызывали в воображении расколовшийся пополам роскошный особняк, выбитые стекла, летящие балки и куски штукатурки, – и проедем его насквозь, а Дуг будет сидеть верхом на радиаторе, как украшение. Эй, у нас кончается бензин!

– Обратитесь в гараж братьев Мэллори, – засмеялась Вики. – У них самый замечательный бензин на свете!

– Они уже прикрыли свою лавочку, – начал Кен, но тут раздался пронзительный скрежет шин по асфальту, приятно защекотавший нервы. В темноте машина круто обогнула осторожно ползущий «фордик»; в нем мелькнули два бледных удивленных лица. – Эти Мэллори, говорят, стали богатыми и знаменитыми. Да плевать на бензин! Наша машина полетит вперёд на одном воздухе!

И все, точно пьяные, снова залились смехом – сейчас машина казалась им частью их самих, а они-то не сомневались, что могут лететь вперёд хоть целую вечность.

И когда машина стала сбавлять скорость, это вызвало у них лишь новый взрыв смеха. Захлебывающееся лопотанье мотора показалось им очень смешным, потом машина сделала несколько последних судорожных рывков – и это тоже было неожиданно и комично. Немного прокатившись по инерции, машина остановилась, и все трое как бы сразу окунулись в ароматную ночную тишину, насыщенную влажным запахом травы и чуть слышным стрекотаньем насекомых. Стремительная гонка кончилась, и они благополучно прибыли в никуда.

Впрочем, Дэви было совершенно безразлично, летят ли они вперёд или стоят на месте, – он унесся мыслями в Чикаго, где их ждала слава и почет. Там ими восхищаются – он чувствовал это даже на расстоянии.

Через несколько минут на дороге запрыгали жёлтые огоньки «фордика». Кен со стоном вышел из машины – придется просить, чтобы его подвезли до ближайшей бензоколонки. Ветхий рыдван остановился, те же бледные лица недоверчиво и осуждающе уставились на Кена. Он пробормотал какие-то слова, после чего был пущен внутрь старомодной высокой кареты, подрагивавшей в такт пыхтению мотора. Ещё минута – и «фордик», подскакивая на ходу, двинулся по шоссе, светя красным огоньком, словно налитым кровью глазом, вскоре, впрочем, скрывшимся в темноте.

Темнота, теплая, душистая и таинственно глубокая, казалась плотной, как густая жидкость. Вики откинулась назад, положила голову на спинку сиденья и притянула к себе Дэви.

– Дэви… Дэви, милый, – сказала она просто, как бы в виде утверждения.

Он прошептал её имя.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Я тебя очень люблю.

Дэви прижался головой к её плечу.

– Дэви… – медленно, как сквозь сон, сказала Вики – она явно хотела о чём-то спросить, и он молча ждал, но голос её замер; она так и не решилась произнести слова, чуть не вырвавшиеся у неё под влиянием порыва.

– Дэви, – немного погодя сказала она точно таким же тоном. – Что же теперь будет?

– Кен вернется с бензином.

– Нет, я не о том.

– Мы поедем домой, – спокойно сказал он, намеренно уклоняясь от ответа на её невысказанный вопрос. – Поедем домой и сядем за работу. Через несколько дней будет готова наша новая трубка, и если на этот раз повезет, мы получим движущееся изображение.

– А потом? – Тон её был настойчив, но в нем появился оттенок грустной иронии.

– Ты хочешь сказать – в случае, если нам это удастся?

– Нет, я вовсе не это хочу сказать. Вам это, конечно, удастся. Ну, хорошо, скажи мне, что будет после того, как испытание пройдет удачно.

– Ох, боже мой, – вздохнул Дэви. Он был целиком захвачен своими мыслями. – Не знаю, что со мной будет. Либо я буду настолько взбудоражен, что сойду с ума, либо просто свалюсь от усталости. – Глаза его были широко открыты и напряженно смотрели в темноту; сейчас он как бы стремился рассказать миру о чём-то самом сокровенном. – Только бы это вышло! Ведь для меня дело не в деньгах, Вики, я за деньгами не гонюсь. Твой дед мне однажды сказал, что есть такой особый инстинкт – тяга к творчеству; считается, что это свойственно только художникам, но такой инстинкт заложен почти в каждом человеке. И когда он заставляет тебя что-то создавать, какая же это, должно быть, великая и чистая радость! Но сколько ни надейся – делу не поможешь! Столько раз мы бывали совершенно уверены, что следующее испытание всё изменит! Но господи, господи, если только это выйдет…

– Что тогда? – тихо спросила Вики.

Дэви засмеялся и, обняв её, пожал плечами.

– Будем продолжать работу, вот и всё. Ведь это самое главное, не так ли?

Она молчала, и он почувствовал в её молчании затаенный вопрос.

– Что с тобой, Вики?

– Ничего. – Она не шевелилась, и глаза её были закрыты. Но потом и она, в свою очередь, ощутила настойчивость его встревоженного взгляда и посмотрела на него. Глаза её казались глубокими, словно ей хотелось открыть перед ним всю свою душу. Но, глядя на неё, Дэви видел, как прозрачность уступает место невольной сдержанности и взгляд её становится непроницаемым. – Просто я так и не спросила, о чём хотела, – сказала она.

– О чём же?

Вики медленно и чуть-чуть грустно улыбнулась.

– Мне незачем спрашивать, – мягко сказала она. – Ты мне уже ответил.

Глава десятая

Ровно четверо суток Дэви и Кен держали электронно-лучевую трубку в невероятно раскаленной атмосфере двойной печи. При каждом соприкосновении с обжигающими волнами тепла крошечные пузырьки оставшегося воздуха, преодолевая насыщенные атомами расстояния, продвигались к поверхности, затем пробивались сквозь неё, и их мельчайшие массы рассеивались в вакууме внутри стеклянной оболочки.

Каждые четыре часа печь выключалась. Когда трубка остывала до комнатной температуры, братья выключали также и насосы. Прерывистый стук внезапно затихал, и в наступившей тишине они измеряли давление. Затем трубку в течение двух часов заставляли работать вхолостую, после чего ещё раз измеряли давление. Разница в этих показаниях при – обычной рабочей температуре записывалась, и снова начинали постукивать насосы, выкачивая воздух, и включались печи, которые ещё четыре часа обдавали трубку потоками раскаленного воздуха. День за днем, круглые сутки снова и снова повторялись эти циклы, Кен и Дэви спали лишь урывками, приспосабливаясь к распорядку работы.

Разница в давлении становилась всё меньше и меньше, и с каждым разом Дэви всё тверже убеждался, что они на правильном пути. Когда прошла половина четвертых суток, можно было с уверенностью сказать, что в трубке не осталось посторонних газов и она вполне пригодна для практических целей.

День подходил к концу, но Дэви догадался об этом только по косым лучам солнца, проникавшим в окна мастерской. Он потерял счет дням, потому что время измерялось только шестичасовыми циклами нагревания и измерений, а записи в рабочей тетради свидетельствовали о том, что прошло шестнадцать таких циклов. Дэви и Кен сильно осунулись, побледнели, глаза их смотрели сурово и сосредоточенно. Лица у обоих были всё время напряженные, возле губ появились старившие их складки. Они слишком много курили и слишком мало ели и спали, и это изнурило их вконец. Они выглядели одинаково и испытывали одинаковые ощущения, потому что общность цели спаяла их воедино. Стоило только Дэви взглянуть на верстак, у которого стоял Кен, как Кен тотчас выбирал из кучи инструментов именно тот гаечный ключ, который был нужен брату, и стоило только Кену похлопать себя по карманам, как Дэви тотчас бросал ему сигарету.

Каждый мечтал найти какой-нибудь предлог, чтобы сделать передышку, но любая помеха разозлила бы их обоих. Дэви в последний раз измерил давление и, раскинув руки, потянулся.

– Всё в порядке? – спросил Кен. Дэви молча кивнул.

Вопрос Кена и утвердительный кивок Дэви означали, что пришло время запаять лучевую трубку и подвергнуть её решающему испытанию.

Только к семи часам вечера они разобрали высокочастотную печь и построили первоначальную передающую схему.

Кен и Дэви ничего не ели с десяти часов утра и не вспомнили бы об этом, если б не пришла Вики с горячим супом в судке, кофе в термосе и пакетом сэндвичей.

– Здесь просто нечем дышать, – сказала она. – Неужели вы думаете, что и вы можете жить в вакууме?.

– Я тысячу раз тебе объяснял, что вакуум вовсе не значит отсутствие кислорода… – начал Дэви, но Вики перебила его.

– Плохой воздух – это плохой воздух, – заявила она. – И мне всё равно, как ты его ни назови. Сейчас я открою окна.

Через полчаса все трое втиснулись в темную будку. Рукоятки были повернуты, напряжение доведено до рабочего уровня. На экране очень медленно стали проступать очертания креста, они становились всё отчетливее, пока наконец рисунок не стал виден во всех своих деталях так четко, как никогда. Потом отдельные части рисунка превратились как бы в мозаику – словно крест был вышит мелкими стежками. Целую минуту все трое не отрывали глаз от креста и целую минуту изображение оставалось ясным – чуть заметные колебания ничуть не искажали его пропорций. Вики даже не замечала духоты в тесной будке, где они едва умещались втроем.

Дэви первый нарушил молчание.

– Давай уйдем на пять минут и потом посмотрим, не наползет ли туман.

– Лучше будем сидеть здесь по очереди, – сказал Кен: ему не хотелось выходить из будки. – И если появится туман, мы будем точно знать, когда.

– Сиди, если хочешь, – ответил Дэви. – Но ведь не в том дело, когда появится туман. Будет ли он вообще – вот что важно.

– Я, пожалуй, тоже останусь, – сказала Вики.

Дэви поглядел на неё и на Кена при тусклом свете экрана. Желание остаться в будке было понятным и, очевидно, вполне невинным, но в нем, как скрытая инфекция, вдруг ожили прежние подозрения. Сколько раз за последние месяцы он совершенно спокойно оставлял Кена и Вики наедине; однако сейчас его словно осенило, он как бы ясно увидел их сердца, их мысли, их тайное влечение друг к другу.

Сердечный товарищеский союз, объединявший всех троих, вдруг распался, будто его и не было. Да его и в самом деле никогда не было – Дэви сейчас понял это.

И сразу же в памяти его всплыли сотни доказательств, ясных до ужаса: жесты, взгляды, замаскированные ссоры влюбленных – как в тот вечер, когда они узнали о свадьбе Марго и когда Кен не пожелал, чтобы Вики присоединилась к ним, – всё это лишь подтверждало, что между ними был тайный сговор. Если даже они не сознавали, что происходит, то он, Дэви, наконец заметил то, чего боялся всегда. И сейчас, в это короткое, быстро промелькнувшее мгновение, он увидел всё и возненавидел себя за свою проницательность.

Он молча вышел из будки, боясь, что в голосе его прозвучит подчеркнутая беззаботность или, наоборот, плохо скрытая угроза. Снаружи, в залитой светом тихой мастерской, поблескивали на полках строгие ряды радиоламп, которые, казалось, жили своей особой, далекой от всего земного жизнью, все они изобретены людьми, но не сохранили в себе даже частицы человеческого тепла – каждой лампе предопределена только техническая функция, которую она неуклонно выполнит, как бы ни была коротка её жизнь. В эту минуту Дэви остро почувствовал их неживое безразличие.

От двух самых дорогих на свете людей его отделяла всего лишь тонкая фанерная перегородка, но целую пропасть между ними создавал внутренний голос, нашептывавший ему, что всё, чем он владел, принадлежит по праву его брату и должно быть отдано Кену беспрекословно, по первому же его требованию.

Дэви слышал их приглушенные голоса, потом неясный шорох. Разум подсказывал ему, что они просто усаживаются поудобнее, но тайное предчувствие, оказавшееся сильнее рассудка, заставляло его воображать, что этот шепот означает признание в неизменной любви и что сейчас они в объятиях друг друга.

Послышался голос Кена, не приглушенный поцелуем, хотя подозрительность внушала Дэви, что это только притворство.

– Тумана пока нет. Сколько времени прошло?

Дэви взглянул на секундомер. Три минуты. Теперь уж вряд ли что-нибудь изменится.

Дверь будки открылась, и вышла Вики. Дэви впился в неё глазами, боясь найти признаки, подтверждающие его подозрения. Но ни пожатие украдкой встретившихся в темноте рук, ни интимное прикосновение к плечу, ни влюбленная улыбка, отвечающая на просящий взгляд, – ничто не оставило внешних следов и сохранилось, очевидно, лишь в сокровенном уголке души. Вики остановилась у двери, закрыв лицо руками, чтобы глаза привыкли к свету; в эту минуту она показалась Дэви совсем иной – на неё словно упал леденящий отсвет возможной измены. Всё в ней сейчас было фальшивым, лживым, недобрым; и хотя она ещё так недавно шептала Дэви ласковые слова, создавая видимость страсти, за этой видимостью всё время скрывалось сплошное лицемерие.

Вики потерла глаза, как заспанный ребенок, и, заметив пристальный взгляд Дэви, рассмеялась.

– Так мелькает, – сказала она. – А Кен всё время поворачивал ручки – у меня даже голова закружилась.

– Ничего, привыкнешь, – ответил Дэви, борясь с желанием притянуть её к себе и спросить в упор: «Скажи правду – ты меня любишь?»

Он отвел от неё глаза и, чуть повысив голос, позвал Кена:

– Кен, выходи. Я хочу поставить вольтовы дуги по-другому и посмотреть, что нам даст отраженный свет.

Появился Кен, и Дэви захотелось, чтобы Вики немедленно ушла. Она всё испортила, нарушив его внутреннюю связь с Кеном, а связь эта была не только драгоценна сама по себе, но и необходима для работы. Лишь полное слияние поможет им обоим преодолеть усталость.

Они наметили, как расположить дуги, и выключили их, чтобы дать остыть, а потом передвинуть.

– Они будут остывать минут десять, не меньше, – сказал Кен. – Пойду куплю сигарет, чтобы не слоняться без дела.

Дэви только кивнул; он ждал, что Вики скажет: «Я тоже пойду». Он был уверен, что она скажет это или что-нибудь другое, что будет для Кена предлогом взять её с собой. Но секунды шли, Кен уже перешагнул порог и исчез в темноте летней ночи, а Вики так ничего и не сказала. По мастерской медленно расплывалась тишина.

– Почему ты на меня так смотрел? – негромко спросила Вики.

Дэви застыл на месте, делая вид, что поглощен работой.

– Как? – спросил он, глядя на переключатель, который держал в руках.

– Ты знаешь как, ты очень хорошо знаешь.

– Нет, не знаю.

– Ты смотрел так, будто ненавидишь меня.

Теперь уже пришлось взглянуть ей в лицо, но он сказал:

– Что за бред!

– Да, это действительно бред. И я знаю, о чём ты думал. Ты ревновал, потому что я осталась в будке с Кеном. Ты думал, что мы там целуемся.

– Неостроумно.

– А я и не думаю острить.

Минуту назад ревность заставила Дэви увидеть её как бы в новом свете. Сейчас она стала для него просто непостижимой.

– Слишком часто, – продолжала Вики, – у тебя начинается этот бред. Я ведь всегда это чувствую. Ты сразу становишься каменным. Я много об этом думала и всё старалась понять, откуда у тебя такое отношение к Кену. И, кажется, поняла.

– Знаешь, лучше не надо копаться в моей душе.

– Если ты сам не хочешь заглянуть в свою душу, значит, это должен сделать кто-то другой. Однажды ты сказал мне слова, которые засели у меня в голове. Скажи, пожалуйста, долго ещё ты намерен пресмыкаться перед Кеном за то, что он спас тебе жизнь, когда вы убегали с фермы?

Дэви стоял точно вкопанный, и только губы его раскрылись, как бы в немом протесте; он был ошеломлен, даже испуган тем, что она оказалась способной на такую жестокость.

– Как ты можешь говорить такие отвратительные вещи! – сказал он с горечью.

– Почему отвратительные? – возразила она. – Я ведь ни в чём не упрекаю Кена. Но я знаю, многие мои поступки объясняются тем, что так поступать мне хотелось в детстве. А сколько своих поступков я сама не могу объяснить!

– Почему ты сказала, что ни в чём не упрекаешь Кена? – очень спокойно спросил Дэви, не сводя с неё глаз.

– Потому, что это правда, и потому, что я знаю, как ты сердишься, если тебе кажется, что кто-то смеет его осуждать. Ты бы меньше сердился, если б мы разбирали твои собственные недостатки.

– Я не желаю говорить об этом, – отрывисто сказал Дэви. – И во всяком случае, ты неправа.

– Вот ты и доказал, что я права. Ты ведешь себя так, будто Кен во всех отношениях лучше тебя, будто всё, что у тебя есть, принадлежит Кену. Ты так ведешь себя, но на самом деле ты этому не веришь. По крайней мере какая-то часть тебя в это совсем не верит. В тебе живут как бы два человека – младший брат Кена, который обожает его, и старший брат Кена, который знает все его недостатки.

– Ты делаешь из меня целую толпу.

– Два человека могут показаться толпой, если они постоянно между собой воюют.

– Я с собой не воюю, если ты это имеешь в виду.

– Да, именно это я и имею в виду. И любит меня старший брат Кена, а младший не может поверить, что я способна разлюбить Кена. Рано или поздно тебе придется решать, какой из этих людей настоящий ты. Нельзя же всегда жить, раздваиваясь.

Дэви молчал.

– Даже сейчас, – продолжала Вики, – я не знаю, кому я всё это говорю, младшему брату или старшему: ведь они такие разные, что ты просто разрываешься надвое. Но мне ведь тоже нелегко. Помнишь тот вечер, когда мы сидели в машине и я так и не спросила тебя, о чём хотела?

– Помню, – отозвался Дэви.

– Ты заметил тогда одно очень странное обстоятельство?

– Что-то не помню ничего странного.

– Да, ты, конечно, не помнишь, зато я помню. Ведь ты так и не попытался узнать, о чём я хотела спросить! Даже не будь мы с тобой так близки, ты должен был бы поинтересоваться – хотя бы из любопытства!

– Я считал, что если ты захочешь, ты сама скажешь.

– Нет, – сказала Вики с печальной и мудрой улыбкой. – Ты не стал расспрашивать потому, что и так всё знал. По крайней мере знала та твоя половина, которую я люблю; другой Дэви дрожал от страха при мысли, что может как-нибудь изменить Кену, – он-то и заставил тебя прикусить язык и молчать. Ах, Дэви, – взмолилась она, – будь тем Дэви, которого я люблю!

– Перестань, – резко приказал он. – Вместо того чтобы разбираться во мне, ты лучше себя спроси кое о чём. Куда ты, собственно, клонишь? Ты хочешь сказать, что я – такой, как есть, – тебе уже не нравлюсь; что ты можешь любить только вожака – человека, который всегда и во всем впереди. Так не вини же меня за то, что я не такой, какой тебе нужен. Если ты стараешься пощадить мое самолюбие, то лучше не трать понапрасну времени. Почему ты не скажешь прямо, что ошиблась во мне? И ты не должна чувствовать себя в чём-то виноватой. Всё объясняется очень просто – ты любишь Кена и всегда любила только его…

Он увидел в её глазах глубокую молчаливую жалость и мгновенно ощутил жгучий стыд, ибо, вспылив, тут же понял, что уже не верит тому, что говорит. Он дал волю долго сдерживаемому гневу, и теперь слова были для него только завесой, за которой он старался съежиться, скрыться от Вики. По выражению её глаз он понял, что прятаться незачем, и всё же остался за этой завесой, закрыв лицо руками, – он казался себе абсолютным дураком, но в то же время верил любви в глазах Вики, глядевших на него с пониманием, которое было так необходимо его истерзанному сердцу.


В мастерской воцарилось накаленное молчание, и как раз в эту минуту вошел Кен, рассеянный, ничего вокруг не замечающий. Дэви понял, что эти несколько минут были для Кена просто паузой среди напряженнейшей работы, глотком свежего воздуха перед тем, как снова погрузиться в пучину. Для Дэви в эти же минуты произошел резкий перелом, который, казалось, оборвал его связь даже с близким прошлым. Его как будто вырвали из прежней жизни и насильно сделали обитателем страшной страны смятения. Однако разбираться в своих переживаниях было некогда – Дэви пришлось взяться за работу, как будто ничего не произошло.

Когда вольтовы дуги были установлены по-новому, Дэви ушел в будку, чтобы как-то справиться с новым чувством, которое надо было подавить в самом его разгаре, – с бешеной злостью на себя, смешанной со стыдом, ибо он уже осознал, что Вики говорила правду.

Он тупо уставился на пустой светящийся экран, где постепенно проступали темные очертания, и вдруг нить его мыслей прервалась, дыхание почти замерло. Удивление вытеснило в нем все другие чувства – на экране появились очертания человеческой руки; пальцы её были чуть пригнуты к ладони, потом быстро распрямились, и движение это было бесконечно женственным. Рука на экране повернулась, секунду помедлила и исчезла из виду, и снова перед его глазами мерцал пустой экран, и только неудержимо колотилось сердце.

Когда к нему вернулась способность говорить, он крикнул:

– Вики, что ты там сделала?

– Ничего.

– Но ты держала руку возле трубки?

– Я только сделала вот так, – послышался её далекий удивленный голос, и через секунду на экране, как воплощение волшебной сказки, опять возникла рука, более крупная, чем в жизни, но мучительно знакомая – ведь столько раз эти пальцы гладили его волосы, ласкали лицо, дотрагивались до его губ.

Казалось, её рука протянута к нему с такой проникновенной нежностью, какой он ещё не знал. Стоявший между ними прибор представлял для него нечто гораздо большее, чем скопление проводов, сеток, стекла и металла. Её рука, проходя через всю эту массу стекла и металла, дотрагивалась до неё, словно Вики ощупью пробиралась к той неведомой стране, которая была так дорога Дэви. После него и Кена она была первой, кто отважился пойти по этому длинному извилистому пути, и поэтому имела право присоединиться к товариществу первооткрывателей этой страны.

Узы, связывавшие Дэви с этой нереальной страной, состояли из множества нитей. Он любовно создавал её в уме, а потом укрощал, совершенствовал и подчинял себе, пока не добился возможности использовать её именно так, как было задумано. Он любил вложенный в неё труд, любил и ту умственную работу, в которой участвовал другой человек, пробивавший вместе с ним дорогу в эту неведомую область. Они ведь не ограничивались прилежным наблюдением – они, как могущественные боги, передвигали темные горы так, как им было нужно, они останавливали и даже переворачивали водопады из звезд.

Там, в стране электрической ночи, простиравшейся за экраном, они с Кеном в течение трех лет были единственными человеческими существами, и вот женская рука тянется к нему оттуда, в одно мгновение преодолев бесконечные расстояния. Сейчас Вики стала ему ближе, чем когда-либо, и у него вдруг перехватило дыхание – так он был растроган. Он глядел на экран, задыхаясь от любви, потому что всё, что было ему дорого, сейчас как бы слилось воедино.

– Можно убрать руку? – крикнула Вики. – Дуги очень уж горячие.

Дэви выбежал из будки, почти ничего не видя на свету, и так нежно обнял её за плечи, что она удивленно посмотрела на него. Ведь всего несколько минут назад он, казалось, вычеркнул её из своей жизни.

– Я видел твою руку, – сказал он. – Боже мой, я видел, как ты шевелила пальцами!

Он хотел притянуть её к себе, но Вики вздрогнула от его прикосновения – она обожглась о вольтовы дуги. Тогда Дэви с огромной нежностью взял её руку обеими руками – он был так переполнен чувством; что даже не мог выразить его словами.


Часов около одиннадцати обнаружились неполадки в одной из схем, но теперь у Дэви и Кена было достаточно доказательств того, что сейчас они в десять раз ближе к окончательному успеху, чем когда-либо. Однако даже при таком колоссальном увеличении чувствительности прибора ни одно живое существо не могло бы пробыть больше минуты в том слепящем, жарком свете, без которого они пока не могли обойтись. Почти при всех испытаниях движущимся объектом был стальной шарик, качавшийся, как маятник, на конце проволоки, – но всё же они смогли передавать на экран движения и даже человеческие движения, правда, только если испытание было недолгим, и хотя впереди предстояла огромная работа, всё же они, по крайней мере, могли быть уверены, что их мечта начинает осуществляться.

Дэви во что бы то ни стало хотел проводить Вики домой. Он вышел из мастерской в слабо озаренную звездами темноту, но когда его обдало свежестью летней ночи, он вдруг почувствовал, как обессилел.

– Я пойду одна, – уговаривала его Вики.

– Давай посидим вот на этой ступеньке и выкурим пополам сигарету, – умоляюще сказал он. – А потом можешь идти.

Вики опустилась рядом с ним на шероховатую гранитную плиту, положив на колени забинтованную руку. Она склонила голову на плечо Дэви, а он прижал её к себе, ощущая полное внутреннее умиротворение.

– Вики, – медленно проговорил он немного погодя, – давай решим, когда мы поженимся. Ведь давно пора.

Вики выпрямилась и слегка отодвинулась от него. Он не сразу сообразил, что в эти минуты, пока они оба молчали, и настроение её и мысли были совсем другими, чем у него.

– Дэви, – начала Вики, и хотя в голосе её звучали мягкие нотки, он догадался, что она про себя уже что-то решила, и боялся услышать это решение. – Больше всего на свете я хотела бы жить с тобой и быть возле тебя всё время…

– Вики?.. – он произнес её имя, словно умоляя остановиться, не говорить того, что боялся услышать. И в голосе его была такая нежность, что Вики заколебалась – но только на секунду.

– Нет, – с отчаянием сказала она. – Тебя сбило с толку то, что сегодня произошло. Сейчас всё кажется чудесным, но ведь несколько часов назад ты меня ненавидел, Дэви. Я это чувствовала, и мне было страшно.

– Вероятно, людям не дано любить всё время, и если они делают вид, что это не так, они лгут.

– Я тебя никогда не ненавидела, – просто сказала Вики.

– Слушай, Вики, ты знаешь меня вдоль и поперек. Но ты сказала, что во мне есть такое, что ты любишь, и такое, чего ты не любишь. Вики, поверь мне, я хочу быть таким, каким ты можешь любить меня, но я не смогу, если ты не будешь рядом со мной и не подскажешь, что я должен для этого делать.

– Я никогда не говорила, что хочу сделать из тебя Другого человека, – быстро сказала она.

– Вики, мы любим друг друга – о чём же тут рассуждать? Вот уже сколько времени я тебя боюсь. Я тебя ревную. Я горжусь тобой и схожу по тебе с ума… Были минуты, когда я думал, что мне безразлично, увижу я тебя когда-нибудь или нет. Вот и получается, что мы с тобой давно уже поженились.

– Ах, Дэви, я этого так хочу!

– Так что же тебе мешает? Рискни.

– Вот сейчас ты говоришь точь-в-точь, как Кен! – засмеялась Вики.

Но Дэви с улыбкой покачал головой:

– На такого рода риск Кен никогда не был способен.


Наутро Дэви проснулся, переполненный искрящейся радостью и с таким ощущением, будто отныне мир будет всегда послушен его воле. Готовя завтрак, он ходил по кухне, и всё, вплоть до мелочей, казалось, подтверждало его новое положение. Вещи – кастрюльки, яйца, ложки – словно сами прыгали ему в руки, как жонглеру, обладающему сверхъестественной ловкостью. Когда кофе был готов, Дэви, прежде чем разбудить Кена, пошел к телефону и дал телеграмму Марго: «Получили движущееся изображение. Полный успех. Женюсь на Вики. Целую. Дэви». Он повесил трубку и не успел ещё снять с неё руку, как телефон зазвонил, – видно, так была велика та волшебная сила, которую ощущал в себе Дэви, что даже аппарат затрепетал и ожил при одном его прикосновении.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41