Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Шизгара

ModernLib.Net / Отечественная проза / Солоух Сергей / Шизгара - Чтение (стр. 20)
Автор: Солоух Сергей
Жанр: Отечественная проза

 

 


      - Кушать подано, - объявляет Винт, с необыкновенным проворством одной рукой подцепляя пирожок, а другой, вот так дела, отправляя опустошенную сумку прямо в оконную щель.
      О! Все-таки есть на свете справедливость. Нет, не будем бояться повторений, все-таки есть, и не только она, дева с завязанными глазами. Нет, не один лишь холодный расчет да злая насмешка правят миром, и, пожалуйста, не спорьте. есть, есть под луной и бескорыстие, и вдохновение, да-да, и дружба, и любовь.
      В общем, развезло Мишку Грачика, разморило лапушку, укачало. От ласки и сочувствия, от удачи, от яичка вкрутую, от пары пирожков с капустой да двух стаканчиков пива затуманилась его бритая головушка, отдыха двое суток не ведавшая. И стали одолевать Мишку видения, живые картинки возникали у него в голове, в то время как сидел он возле Эбби Роуда, покачивался со всемм, вынуждаемый быстрой ездой, неумело (без толку) затягивался вкруговую ходившим косяком (учащал понапрасну пульс, напрягал попусту сердечную мышцу). И чего ему только не представлялось, но в конце концов вспомнился Лысому Академгородок, прошлогодний, такой непохожий на нынешний, танцы при свечах в полутемном холле физфака, магнитофон прямо на полу посреди зала, босые ноги, штаны с бахромой, бусы, волосы и запах, вот этот самый, ноздри щекочущий аромат, пряный вкус тлеющей травы, теплота всепрощения и любви.
      "Но где же, - неотвязная мысль мучает Грачика, - где все это теперь и куда все это делось, что случилось, где те люди, где тот запах? А? В самом деле, допустим, с Емелей все ясно, что с ним, понятно, в какую ловушку он попал, в какой капкан ступил. Но где все остальные, где очки-блюдечки, где майка с дырой под мышкой, где?"
      И не находит Лысый ответа, подпирает плечом плечо Бочкаря, открывает глаза, закрывает, силится, и все напрасно, нет объяснения.
      И вдруг, ох, внезапное озарение, библейское "да будет".
      Все свалили. Уехали. Конечно. Точно. Все клевые чуваки катят сейчас в одном направлении. В Москву, в столицу. Ну, надо же, какое везение, какой кайф, что и он, Мишка, успел на этот поезд. Вскочил на ходу и едет, едет со всеми туда, где исполняются желания, где обретают плоть и кровь.
      Да, так думал Лысый, и восторгом наполнялись его артерии и вены, и сам он был сыр, и сам он был масло. И стало казаться ему, - не будет теперь конца его нынешнему счастью, одни лишь чудесные превращения ждут впереди: и в Лужники он попадет, и "Шизгару давай" поорет, но самое главное обязательно, наверняка, сто процентов поступит в университет, в московский (золотой? рубиновой?), звездой осененный, будет зачислен, да не куда-нибудь, а на специализацию астрофизика.
      В общем, ополоумел юноша от голода и усталости, потерял разум от полноты чувств и запел. Серьезно, запел вслух. Запел песню, в которой знал наверняка только два слова (слова, слова, автор не оговорился, именно, слова, ибо мелодию, на кою Лысый их положил, при самом доброжелательном отношении считать оригинальной никак невозможно).
      - Леди, - с редким энтузиазмом загудел Мишка, - Мадонна.
      А дальше вот в каком, извините, виде:
      - Дилдит ин зе мит.
      Итак, мы снова подошли к роковой черте, ко второму, это утро отметившему облому Дмитрия Смолера, ко второму "пусто-пусто", дыре, чернухе, разрешившейся вновь не просветлением, а сгущением. Плохой, очень плохой вибрацией, жабьим кайфом - "чем хуже, тем лучше", не только физиономию СМО перекосившим, но и всю экспедицию к полюсу счастья подтолкнувшим к ужасной катастрофе. Увы.
      Но прежде чем погрузиться в мрачную пучину Димкиной души и темного его экстаза (эйфории), позволим себе передышку, глоток чистой, эгоизмом не отравленной радости. Расскажем, где (поведаем историю, так и оставшуюся тайной для всех наших героев) и как Сережа Винт раздобыл роскошный провиант.
      В девятом вагоне. Честно признаться, по счастливой случайности. Неожиданно для себя самого. Просто шел в ресторан, любовался пятками плацкартных горемык, и вдруг, ба, видит на крючке над нижним боковым местом с парой сливочных пятен на черной болонье сумка, определенно, не с грязным бельем.
      Нет, вы только подумайте, не просить, не искать, не унижаться, не переплачивать, даже и ходить никуда не надо, просто протянуть руку. Нет, тут даже технику описывать нет нужды, выдержку если только похвалить.
      Винт, ничем не выдав преступного намерения, хладнокровно (а ведь одного пива за истекшую ночь его почки перекачали никак не меньше пяти литров) прошел в тамбур (профессиональную привычку салютовать дверями сочтя в данном случае неуместной), развернулся и с видом посыльного от бригадирши двинулся обратно, на ходу молниеносным движением освободил крючок от обузы, а уже в следующем вагоне, ускорив ход, послал Серега мирно дрыхнувшему растяпе телепатическое "мерси".
      Ну, а теперь облом, то сеть песня, еще вернее, опера. Да-да, оговорки нет, опера Jesus Christ Superstar. Знаете, там в третьей части, вечеряя за длинным столом, негромко, задушевно и благостно бухие апостолы затягивают:
      Look at all my trails and tribulations
      Sinking in a gentle pool of wine
      Don't disturb me now I can see the unswers
      Till this evening is this morning life is tine.
      И вот в божественный момент, когда негой абсолютного освобождения, сладкой слюной подкатывала к нёбу строка:
      Always hoped that I'd be an apostle,
      вот тут, в этот самый миг радость затемнила рассудок Лысого, и он возвестил мерзким своим альтом, дегенерат:
      - Леди Мадонна.
      Час молчал, два молчал, три, пиво отхлебывал из стакана, мычал что-то тихо, сам с собой беседу вел, терся плечом о плечо, стукнулся разок башкой о стенку и вдруг на тебе:
      Wonder, how you manage to make ends meet.
      Исковеркал, нарушил, оборвал ослиным воплем расслабляющее, возвышающее, очищающее течение "Христа".
      А петь оперу начали, отъехав от треклятого Новосиба километров тридцать-сорок. Сначала, правда, Эбби Роуд молча и споро забил три косяка разом, причем чистой травой, табачную горку отправил с ладони со встречным ветром вослед черной, на восток унесенной сумке. Две заметно удлинившиеся папиросины, привстав, положил на верхнюю полку, а третью дал взорвать Смолеру и уже после него затянулся сам, раз, еще раз, третий, передал эстафету, повернулся к Димычу, руку положил ему на колено и завел, дыша в смуглое ухо, увертюру. И снял плохую волну, вернул на галактическую счастливую спираль, и когда пришло время спеть
      Nazareth your famous son,
      они уже пели хором - Эбби Роуд, Смолер и Винт. Впрочем, не путал артикли и времена один только Димон, Коля знал лишь обрывки фраз, делал второй голос, гениально угадывал по губам друга продолжение и выстукивал пальцами на смолеровском колене ритмический узор. Винт, пять лет мучивший немку исключительной неспособностью к языку. оказался виртуозным имитатором дифтонгов аналитического языка Альбиона, но главное - взял на себя основной аккомпанемент (директора первой школы Сережа, было время, радовал, размеренно фукая в грандиозного размера желтую водопроводную улитку с названием "геликон"), делал Кулинич бас, сакс, где надо - киборд и даже гитару с фусом с легкостью и вдохновением.
      Короче, тащились чуваки, не спешили: что-то забыв или случайно спутав, возвращались к первому такту и "на бис" исполняли особо клевые отрывки.
      Try not to get worried, try not to turn on to...
      Переждали молча Барабинск, пассажиров охватившее оживление, вновь тронулись, поехали (Смур, честное слово, даже глаза закрыл, предвкушая волшебный отлет) и только-только начали Last Supper, как раздалось кошмарное, непереносимое, рвущееся из самого сердца:
      - Леди Мадонна...
      С полминуты, наверное. Лысый в одиночку наполнял купе восторженным ревом.
      -- Ты чё, парень? - наконец, не видя пению конца, выразил свое изумление Винт. тронул безумца рукой и так, вообразите, легко и неожиданно остановил бессмысленный расход энергии. - Ты чё?
      - Я...- На лице Грачика смешались стыд, смущение и если не гордость, то выражение удовлетворения, уж точно. - Я, - сказал он, однако, тихо и без малейшего выражения, - я не спал двое суток.
      - Пошли. - Винтяра разогнул затекшие от долгого сидения на корточках ноги, вывел крикуна в коридор и, ласково подталкивая в спину, повел от окна к окну белых сияющих дверей. - Здесь, - объявил Кулинич, когда, миновав полвагона, покорно шагавший Грачик, казалось, вот-вот уже должен был столкнуться с бровастым красноглазым дядькой лет сорока семи так, неизвестно почему, но, по всему видно, определенно, дать проход шествию не намеренного. Насупившись, незнакомец стоял у растворенного окна, грудью повернувшись к надвигающейся паре, большим (с черным сломанным ногтем) пальцем разминая и без того уже жеваный-пережеваный, на четверть уже истлевший гвоздик "Примы". - Сюда. - скомандовал Винт совершенно неожиданно для готового к бою курильщика, завел Лысого в купе и. указав на верхнюю, аккуратно застеленную полку, коротко велел: - Полезай и спи.
      Ах. Винт, Серега, откликавшийся охотно на крик из дворовой беседки "Куля", ну как тебя не расцеловать, хитреца и грубияна, ведь вот ничем не сбить парня с копыт и панталыку, все ведь просекает, бычит и соображает. Не повел же на место Эбби Роуда или Смура, не отдал Лысого на растерзание, да и себя от слишком идейных предохранил. привел в купе, доставшееся Лапше, прикинул дулю к носу, все рассчитал, а то, что не спасла его сообразительность, на то уж, видно, Господня воля.
      Ну, ладно, об этом успеем. А пока Лысый без споров и пререканий снял ботинки (кеды), влез наверх (на самом деле сначала влез, потом снял), лег на бочок, руки положил под щечку и закрыл глаза.
      Триумфатор Винт отправился с очередной победой восвояси. a за ним со словами: "Земляк, постой" - выскочил некий плечистый и сероглазый субъект, лениво наблюдавший за укладкой Грачика с нижней полки.
      Но что ему понадобилось, позвольте сообщить чуть позже.
      Сейчас же автор считает пренеприятнейшей необходимостью воспроизвести слова, с коими в очередной раз жестоко обломанный Смур обратился после отбытия Грачика и Винта к Эбби Роуду. несмотря ни на что пребывавшему в прекрасном расположении духа.
      - Бочка. - спросил желтый злой буратино-Димон, - где же ты. скажи на милость, подцепил этого лысого стукача?
      WHAT DO YOU MEAN MAN BARON OR ISLAND?
      Вот так да. Всякое мы уже видели и слышали разное с тех пор. как Мишку Грачика стали "наконец-то принимать всерьез", молчали, бывало. улыбались, посмеивались в усы, но сейчас уж. наверное, просто бессовестно было бы плечами всего лишь пожать, да, пожалуй, пришла пора возмутиться, поставить кое-кого на место, заявить со всей решительностью:
      - Ерунда, чушь, и никаких в этом сомнений. Маниакальный бред. Нет-нет, лишь в лишенном рассудка мозге, в безнадежно спутанных макаронах извилин могло вызреть нелепое. гадкое, просто в высшей степени оскорбительное предположение, будто бы Мишка, Лысый (уж нам ли не знать), сентиментальный романтик, педант, мученик общей теории поля, жертва The More - (ну, надо же) доносчик, осведомитель, сексот. Слов нет выразить...
      А впрочем... м-да... в общем, простите великодушно, милейшие читатели, горе автора безгранично, но нелепой своей вспышки он уже сам стыдится. Чувства, эмоции действительно неуместны, крик тем более, автору следует помнить о скромной своей роли простого регистратора, летописца (и не покушаться на право одного лишь Вседержителя наказывать и прощать), ну, а вам, терпеливые мои попутчики в стране утраченного детства; увы; как ни больно и ни печально сие, но принять надо без ропота, подготовиться к столь не вовремя напросившемуся в полную оптимизма и сладких грез минуту новому, ужасному своей неизбежностью разочарованию.
      Итак, предстоит свыкнуться вот с чем. В искреннем (хоть и простоватом), восторженном (хоть и недалеком), доверчивом Мишке, похоже, не только друг отказывается видеть будущее физической науки, но, как ни прискорбно, и приятели, южносибирские естествоиспытатели, и те не думают признавать не то чтобы равного, а просто настоящего.
      Беспримерную же несправедливость, гадкое обвинение, отвратительное предубеждение, каковое, кстати, как и прочие, если родилось, то все - уже ни силой, ни аргументом не может быть вышиблено из смуровской башки, давным-давно уже (без чьих-либо страстных призывов) отверг (впрочем, без гнева и горячности, но уверенно и твердо) Эбби Роуд.
      Верите ли, но С-м-о (обреченный носитель разрушительной склонности питать свою мизантропию видом мук ближнего) и прежде уже не раз и не два пытался бросить черную тень кошмарного подозрения вопросами типа "А зачем этот чистюля-поплавок (Грачик) шляется сюда (то есть в "Льдинку"), зачем выспрашивает, что запоминает?" на нашего недотепу-аккуратиста, фантазера и дурачка Мишку Грачика. И неизменно нашпигованный по самые уши и помидоры Эбби Роуд отвечал змию просто и ясно, без привлечения всяческих туманных, неверных, недоверие лишь способных сгущать понятий, вроде наивности, восторженности и недоумения.
      - Брось,- говорил Коля Смуру.- Ну какой он, к черту, секушник, он просто чайник и лох.
      (Понимаете, малый добрый и безобидный, конечно. маменькин сынок, но не свинья, не подонок какой-нибудь и, to clear the point, всегда при деньгах, с которыми расстается без жлобских прихватов, старые долги то ли прощая, то ли в самом деле не помня, в общем, от беседы с ним уклонятся нет никакого резона, а гнать и обижать просто не по-хозяйски.)
      В вагоне Эбби Роуд и объяснять ничего не стал, рта не раскрыл, и не оскомина тому виной, не притупление, при повторах нередкое, чувства справедливости, нет, - кайф, чудное сияние, прекрасное видение, колокольчиков небесных перекличка. Нет, определенно, колеса не его дурь, чья-то чужая галлюция этот лживый грызун, бестия, не приведи еще раз Боже, травка, травка, колокольчики, динь, зай, динь, ка, зай-зай, динь-дон, вижу тебя, вижу...
      Короче, не стал стыдить, мораль читать, а жаль, жаль, ибо только он, Коля, один мог (обязан был) напомнить Димону (именно в тот момент) о превратностях судьбы, о капризах фортуны и о том, чье бескорыстие (ну, глупость, наивность - решайте сами) поддерживало в юных жилах живительный, согревающий плодово-ягодный ток "чернил" в ту скорбную, но не слишком уж отдаленную пору, когда его, Смура, позорно исключенного из десятого класса, собственная маманя, Лидия Леонидовна, считая долгом уравновесить педагогические качели "семья и школа", выгнала из дома.
      Уф, тут все же необходимо остановиться. Вполне понятное нетерпение гонит автора вперед, сулит ему отдохновение в конце многотрудного пути, но, сказавшись однажды груздем, находит он теперь весьма неприличным стремление обернуться лошадью и перейти на безоглядный галоп. Достоинство прежде всего, прочь искушение, будем иметь честь.
      То есть не станем делать вид, будто ничего мы не знаем о маме и папе Дмитрия Георгиевича Смолера и что славные и примечательные деяния представителей его рода никакого значения для нашего приключения не имеют.
      Дополним нашу историю (в суете минутной слабости) опущенной персоналией, не станем выделять Смура бессмысленным вопросительным знаком, тем более, честный и правдивый рассказ о его предках видится если не единственной. то, во всяком случае, естественной возможностью ненавязчиво представить еще одну роковую фигуру в нашем гамбите. Да-да, есть шанс эффектно ввести в общество безумных наших персонажей непримиримого курильщика. агрессивной своей стойкой, нежеланием уступить хоть пядь коридора весьма даже удивившего в тот момент, когда заботливо направлял бедолагу Лысого к месту отдыха доблестный проводник Винт. Друзья, предстоит незабываемая встреча с лирическим поэтом, в самом деле членом писательского союза.
      Но, впрочем, не всё сразу.
      Итак, Дмитрий Георгиевич Смолер не первый носитель славной фамилии, выставленный на улицу Лидией Леонидовной Смолер, урожденной Катковой. За семь лет до того, как Димона постигла незавидная участь, жертвой непреклонного характера своей супруги стал сам Гарри Аркадьевич Смолер, в то время заведующий литературно-художественным отделом областной молодежной газеты "Юность Южбасса".
      Надо признаться, Гарри Аркадьевич охотно предавался несвойственному его богоизбранным предкам-левитам пороку, заведующий отделом, мужчина видный, импозантной наружности, любивший красиво говорить и со вкусом одеваться, к вечеру (а частенько прямо с утра) припахивал влагой, близкой по составу к одеколону, но ароматизированной без принятых в парфюмерии выдумки и изыска.
      Пагубная склонность до времени, правда, прощалась Гарри Аркадьевичу, но не за благородство экстерьера, а за тонкую художественную, поэтическую организацию души. Дурное пристрастие Лидия Леонидовна склонна была считать печальной долей художника в грубом нашем мире. (Хотя, не скроем, подкупала, безусловно, и склонность Смолера-старшего приносить в дом цветы без повода и в любое время года, делать презенты и изобретать сувениры, с календарем не обязательно сверяясь, и (о!) читать часами на память Блока, впрочем, как кажется автору, как раз в этом Гарри Аркадьевич был по-своему несносен.)
      Негодяем, подлым пьяницей и мерзавцем Гарри Аркадьевича в одночасье сделал неизвестный (если всю правду как есть, то неизвестная), любезно опустивший однажды в смолеровский почтовый ящик адресованный Лидии Леонидовне пакет.
      В не доверенном почте конверте оказалось два письма, писанных из южного города Гагры студенткой смуровской мамы, жены подонка. Вообразите, какая низость,- заведующий литературно-художественным отделом молодежной газеты обманывал свою супругу, доцента, читавшего на факультете романо-германской филологии ЮжГУ курс истории английской драматургии, с ее же собственной студенткой, о Бог мой, ученицей, кою интерес к прекрасному привел однажды на заседание литературного объединения "Юность", где сердце девушки и пленилось красноречивым Гарри Аркадьевичем.
      Итак, восторженным (едва ли не ямбом писанным) критическим подвалом о втором томе дилогии нашей южносибирской знаменитости Василия Космодемьянова заслужив путевку в гагринский Дом творчества. Гарри Аркадьевич взял в поездку к морю и талантливую воспитанницу, которая, ополоумев, должно быть, от тщеславия и победою заслуженно гордясь, имела неосторожность описать своей подруге, оставшейся работать в приемной комиссии, с непристойной прямо-таки обстоятельностью, о чем говорили они с метром и чем занимались среди магнолий. Ну а подруга тоже хороша, хранила весточки из Абхазии в общажной тумбочке, так что, памятуя о том, как лютовала шекспироведка на экзаменах, даже нет смысла гадать, кто из лишенных ежемесячных сорока стипендиальных рублей стащил бесценные документы и, аккуратно запаковав, не отказал себе в удовольствии бросить в почтовый ящик of dear comrade Lidia Leonidovna.
      Так вот, воротившись из Кижей, куда изволил он махнуть после утомительных солнечных ванн, Гарри Аркадьевич войти в свою квартиру уже не смог. За время его отсутствия (отдыха) обновились не только оба замка, но и совершенно неожиданно появился третий, повышенной секретности, без прорези, без скважины, с круглой аккуратной дырочкой, в каковую даже и предположить не мог заведующий отделом, что следовало вставлять - то ли гвоздь, то ли шило.
      Семь лет спустя это самое "то ли - то ли", кусок голубого стального прутка с замысловатой нарезкой, а вместе с ним и всю связку забрала у сына Дмитрия сразу после педсовета, прямо в школьном коридоре разъяренная специалистка по средневековым интригам западноевропейских королевских дворов.
      - Ключи,- коротко приказала маманя.
      И сын отдал, даже брелок в виде японского пузатого мудреца не отцепив. Повернулся к родительнице спиной и удалился, обернуться не соизволив ни разу. (Мать свою, некогда заставившую его вызубрить наизусть древнюю пьесу о северном принце, Смур считал просто больной, а отца ненавидел, нет, скорее, презирал, кажется, уже в утробе и еще в пору семейного счастья супругов весьма смущал и того и другого упорным желанием доказать всем и каждому, будто Гарри Аркадьевич ему не родной. Убеждение, кое автор, даже числя милосердие среди первейших своих добродетелей, принужден под тяжестью неоспоримых доказательств отвергнуть со всей категоричностью.)
      Ну вот, осветив основные (поворотные) события его биографии, мы можем на время оставить Димона в покое, добавив лишь пару предложений. Жил изгнанный поначалу у Эбби Роуда, а по известному нам поводу повздорив с Бочкарем, перебрался (хотите угадать к кому? угадали?)... конечно, ответ очевиден - через дорогу, к Лапше. Жил Смур у медсестры недели три, покуда однажды на улице его не подкараулила Лидия Леонидовна и со словами: "Я тебе работу подыскала" - вернула магическое железо, через кольцо и тонкую цепочку соединенное с костяной макушкой восточного сенсея.
      Что произошло? Видите ли, непримиримость к Гарри Аркадьевичу общественность некогда одобрила и поддержала, а вот крутую меру в отношении оступившегося отпрыска считать искуплением собственных педагогических грехов Лидии Леонидовны не сочла возможным.
      Хорошо. А теперь нас ждет папаша Смолер, да не один, а в обществе, как мы уже имели честь сообщить, поэта, автора трех стихотворных книжек (две на плохой бумаге южносибирской типографии, а одна на мелованной издательства "Современник") Егора Гавриловича Остякова.
      Но прежде чем Егор Гаврилович Остяков швырнет в Гарри Аркадьевича чугунного Дон Кихота, отметим кое-какие подробности и выскажем кое-какие замечания, не связанные непосредственно со взаимоотношениями двух мужчин.
      Итак, в отличие от своего непутевого сына Гарри Аркадьевич со своей матушкой Дианой Львовной никогда не конфликтовал, более того, нежно любил, осев в Южносибирске, сюда же перевез и маму, не убоявшись трудностей обмена Иркутска на Южносибирск. Потому не к дяде и не к тете, а к ней, к Диане Львовне, отправился лишенный крова и приюта Гарри, там и утешение нашел, и понимание.
      А сочувствие Смолеру-старшему в ту черную осень требовалось едва ли не ежедневно. Не только в семье не стало прощения Гарри Аркадьевичу, но, увы, и на службе прозвучало позорное слово - алкаш. Вылетело из розовых уст нового, не по годам прыткого редактора молодежного органа, сменившего неожиданно для себя самого ниву инструктора орготдела на политико-воспитальное поприще.
      - Это что за бухое чмо,- спросил новый у своего (и ему недолго томиться) заместителя,- заседает у вас там в литературном отделе?
      Не прошло и двух недель, как "собственное желание" Гарри Аркадьевича было охотно удовлетворено...
      Ну, а вечером дня окончательного расчета именно отчаявшаяся мать, отбросив все условности, с немалым трудом и не через справочное выяснив нужный номер, обеспокоила (некогда одногруппника Гарри, когда-то в доме у него бывавшего студента Иркутского госуниверситета) Василия Ивановича Сухарева, и он, надо отдать ему должное, несмотря на поздний час, с дневной усталостью не считаясь, отправился вызволять горемыку Смолера из специального медицинского учреждения.
      А еще через три дня Г. А. Смолер. подстриженный, выбритый, в новой сорочке и отутюженном костюме, вошел в свой, пусть маленький, но кабинет и приступил к исполнению обязанностей редактора Южносибирского книжного издательства. Любопытно заметить,- когда пару лет спустя нежданная опала стала участью самого Василия Ивановича, почетной отставкой он счел для себя пост директора этого самого Южносибирского книжного, посчитал за честь стать непосредственным начальником Гарри Аркадьевича.
      Ну вот. теперь любезные мои читатели, вы, надеюсь вполне освоились с культурной, доселе, увы. должного освещения в наших воспоминаниях не получившей, жизнью промышленного края и вполне готовы услышать рассказ о том, как Егор Остяков запустил образцом каслинского литья в голову своего редактора, а промахнувшись, ворвался в кабинет Василия Ивановича Кухарева и потребовал немедленно избавить его (получается, теперь уже чужими руками) от (собственные слова поэта) му-, а какого уж -ка, не смею и уточнить, а также долбо-, что уж именно, пожалуйста, догадывайтесь сами.
      Итак, друзья Людмилы и Руслана, Гумберта и Лолиты. Фердинанда и Лолы, в конце апреля (сего) 197... года известный наш сибирский стихотворец Егор Остяков сдал в издательство первую свою (но давно задуманную и сердцем выношенную) прозаическую книгу, озаглавленную "Шестопаловский балакирь".
      Книгу, кстати, весьма забавную, по-своему даже примечательную, но (сугубо, конечно, с точки зрения автора этих записок) не лишенную длиннот, повторов и главное, местами просто утомляющую нравоучительностью тона. Представляла она собой не связанный сюжетом набор разнообразных, с рассуждениями и обобщениями самого Егора Гавриловича перемежавшихся истории, анекдотов, поговорок и присказок, записанных им со слов деда Ишки (Акима, Акишки), достопримечательного сторожила родной деревни Остякова Шестопалово. Дед был, естественно, главным персонажем, но в историях его, побасенках не был забыт решительно никто из сколько-нибудь заметных и красочных обитателей Шестопалова, Илиндеева, Землянухина, а также совсем уже маленьких сел Дача. Дорофеево Высокое и Старые Гусяты - всех тех мест, что числил писатель своей малой родиной.
      Кстати, Егор Гаврилович действительно родился в Шестопалово, правда, в возрасте трех лет был увезен вместе со старшим братом Тимофеем в город Кузнецк-Сибирский, вскоре ставший именоваться Новокузнецком, но так, без идеологической нагрузки, года два, не больше. Там, на берегах Томи, родители Остякова под руководством в стихах воспетого товарища Хренова "жгли лучину под дождем толстым, как жгут". В городе, за будущее которого смело ручался пролетарский поэт из дворян, прошло детство Егора Гавриловича, тут он учился в ФЗУ и здесь осенью сорок четвертого его взяли в армию, но отвезли не на запад и не на восток, а строго на север и не очень далеко, туда, где требовалось охранять огромный, преимущественно женщинами заселенный, от тайги забором отгороженный участок под Тисулем.
      Демобилизовавшись, Остяков поспешно (надо признать) и необдуманно женился на учительнице Зое, поселился у нее в Южносибирске, работу нашел на тамошней ГРЭС и от мук невыносимых семейной жизни принялся рифмовать днями и ночами "кровь - явь", "любовь - дым". Шестопалово же, где на картошке и капусте так и жили две его тетки, Остяков открыл для себя заново в начале шестидесятых. Тогда, после выхода первой поэтической книги и вступления в творческий союз, оставил он наконец жену Зою и ею, тряпколюбивой гадиной, до безобразия развращенную дочь Любу, полюбил родное многотравье, лесные дороги, тиной пахнущие заводи и берега маленьких рек, ивой поросшие, а по вечерам ужин простой и общество браконьера и говоруна Акима Филипповича Акиньшина.
      Кстати, автору вовсе и не кажется (на том перевале от пятидесятых к шестидесятым) удивительным проснувшийся в Остякове (послe первого сборника со стихами не только о Москве и Ильиче, но и о газете "Юманите" и острове свободы - Кубе) русский дух, тяга к земле, воде, к старинным обрядам, церковным праздникам и мужицким разговорам. В самом деле.
      Но, впрочем, довольно. Итак, писатель написал книгу, а редактор прочитал. Хотя и не он один. Рукопись пролистал вначале Василий Иванович Кухарев, правда, никаких карандашных помет или закладок не оставил, пробежал глазами, вызвал Смолера и вручил ему папку со следующим напутствием:
      - Остякова, видишь ли, на большие формы потянуло. Но сыровато еще, пока сыровато, возьми, поработай с материалом и автором.
      Понимаете! Десять лет наблюдений, размышлений и открытий. Почти три года мук за рабочим столом. И каков вердикт, каков тон, какие слова "сыровато", -материал",- бюрократ, тля номенклатурная...
      Тсс-с! Господи, не надо. Бога ради! Зря, право же, напустился Егор Гаврилович на Кухарева, а уж на Смолера и подавно. Если невмоготу, пожалуйста - на прием к Борису Тимофеевичу Владыко ногами топать и по столу стучать. Это он, наш добрый знакомый, и знать не зная о таком певце красот Черемховского района, как Егор Остяков, однако, заказал ему, Остякову, быть.
      Видите ли, не одной экономией энергетических ресурсов жив был Борис Тимофеевич. Борис Тимофеевич, товарищ Владыко, последние года три жил мечтой напоить города промышленного Южбасса, все думал, все прикидывал в государственной своей голове, как сезонные перепады сделать круглогодичным полноводьем, как сдержать весенний, все смывающий паводок и с глаз долой убрать неопрятные камни, островками желтеющие среди задумчивых осенних луж. Как сделать реку поистине могучей и величавой с апреля по октябрь. А перекрыть, советовали люди, параллельно с начальством думавшие о пользе народной, как раз у Бычьего Горла, у Синих Камней воздвигнуть плотину, гидротехническое сооружение и с высоты прогресса научно управлять явлениями природы.
      И море свое, южносибирское, и сельское хозяйство вернет сторицей, уверяли патриоты и специалисты, а уж города, уж города (индустрия тяжелая и очень тяжелая, химическая, но жизненно необходимая) так просто дух переведут, плечи расправят, ни избытка, ни дефицита - достаток ни потопов, ни перебоев, одно лишь (разумное, конечно, и рачительное) обливание, плескание, водные процедуры - Иван Купала в каждом доме и в любое время дня и ночи.
      Потерь же - не то тридцать, не то сто тридцать тысяч гектаров земель бедных, тощих, полезных обществу минеролов не содержащих, красотой своей красотой своей субъективно и самодовольно кичащихся. В самом деле ерундовская, если уж так разобраться, площадь затопления, и двухсот тысяч не будет, две копеечные монеты на карте области, вот здесь если решкой вверх, то под орлом сущая чепуха - лес да пара деревень, какое-то Шестопалово, Илиндеево да еще Землянухино, а вот малюсенькие Дачи, на карте не видно, но они за краем, то есть на берегу.
      Да что и говорить, зря на сей раз балагурили шестопаловские остряки, ухмылялись вслед молодцам с теодолитами:
      - Гляди, все неймется, третий раз уголь ищут.
      И дед Аким не к месту подмигивал, ехидничал, дескать, бери выше, не иначе как нефть.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27