Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Осквернители (Тени пустыни - 1)

ModernLib.Net / История / Шевердин Михаил / Осквернители (Тени пустыни - 1) - Чтение (стр. 13)
Автор: Шевердин Михаил
Жанр: История

 

 


      Больной шевельнулся.
      - Завтра я сяду в седло! - чуть слышно пробормотал он.
      - Собирался помирать, а чуть полегче... подавай коня!
      - Если не сяду, нож мой напьется твоей крови, урус.
      - И в седло не сядешь и ножа не увидишь. - Петр Иванович отнял нож. До того ты дик, что и на человека не похож... э... Курбан Мухаммед Сардар. Ты похож на зайца, стукнувшегося о дерево.
      Потом, значительно позже, Петр Иванович рассказывал: "Только назвав это имя, я сообразил, кого мне довелось оперировать. Курбана Мухаммеда Сардара все больные знали как Джунаид-хана, а имя "Джунаид" уже давно сделалось синонимом войны, пожарищ, ран, покрытых запекшейся кровью, обезображенных разлагающихся тел, бесстыдного разгула и насилия... Но я думал не о неприятностях, связанных со столь беспокойным пациентом, а о том, куда опять занесла меня моя беспокойная судьба и что из себя представляет Сад Садов - Баге Багу?"
      Как ни был занят доктор своей экспедицией и своими делами, он не мог не видеть, что Хорасан весь напряжен, как тетива лука, что что-то готовится, что строят дороги, и строят их англичане, что повсюду говорят о вооруженных отрядах.
      Удовлетворить свое законное любопытство в тот вечер доктор не смог. Обильный ужин с ним разделили, если не считать Алаярбека Даниарбека, Джаббар и хозяин дома, который представился только после операции, назвавшись скромно Али Алескеровым из Баку. Толстый, пухлый, он поглощал пищу в огромных количествах и с жадностью удивительной, но не забывал неизменно потчевать и гостей. Говорил он необычайно громко, часто вскакивал, бегал по комнате и плевался. Гостеприимство его граничило с назойливостью. Вообще доктора и Алаярбека Даниарбека уговаривать не приходилось. Они изрядно проголодались. И Петр Иванович от души жалел, что волчий голод не позволяет ему насладиться в полной мере изысканными ароматами и вкусовыми тонкостями "пити" - горохового супа из баранины, курицей с шафраном, кебабом из рыбы, жарким из кулана - дикого осла - и пилавом из степной куропатки - венцом хорасанской кухни.
      - Увы, господин профессор, - объявил в начале ужина гостеприимный помещик, - нам, последователям пророка, тьфу-тьфу!.. - и он остановился взглядом на Джаббаре и Алаярбеке Даниарбеке, - не подобает употреблять пьянящие напитки, тьфу-тьфу!.. В нашем доме вы не увидите ни одной запретной бутылки. Потому, увы, придется возбуждать аппетит ароматным чаем.
      Он принялся самолично разливать в изящные китайские пиалушки чай из красно-желтых фарфоровых чайников. Доктор только улыбнулся, обнаружив в пиале вместо чая крепчайший и грубый бренди. Что касается араба и маленького самаркандца, ни тот, ни другой ничем не проявили своего удивления и даже не поперхнулись.
      Алаярбек Даниарбек продекламировал нараспев:
      Помилуй бог, чтобы я бросил вино в пору цветения роз.
      Я, слава аллаху, не глуп. Разве я так поступлю?
      Никто его не прервал. Лишь Джаббар удивленно пробормотал:
      - Гм, он знает Хафиза...
      "Чай" быстро развязал языки. Замкнутый, чем-то ожесточенный Джаббар вылез из обычной своей скорлупы и внезапно перешел с доктором на "ты".
      - Скажи, эскулап, то есть профессор, - спросил он чуть заплетающимся языком, - сколько ему, - он многозначительно посмотрел в потолок, придется проваляться в постели?
      - По меньшей мере месяца полтора.
      - Что-о?
      Он так расстроился, что перестал есть.
      - Не нравится мне его рана, - сказал доктор. - Да и сердце у него стариковское. Потрепанное...
      - Из-за глупой бравады нарваться на пулю. Нет. Мы не можем ждать...
      - Придется, - сказал равнодушно Петр Иванович, хотя он меньше всего тогда знал, почему араб Джаббар не может ждать выздоровления Джунаида.
      - Все из-за идиотского аламана - вульгарного разбойничьего набега. Видите ли, понадобилась ему какая-то длиннокосая девчонка... Дескать, новая кошма и молодая жена лучше. В его-то годы пойти из-за любви под пули советских пограничников... Весь наш план к чертям... Извольте ждать. Ну нет! Господин Али, куда запропастился Анко? Найдите мне наконец Анко!
      Так впервые Петр Иванович услышал имя человека, который доставил ему впоследствии немало досадных переживаний.
      Видимо, бренди расслабляюще подействовал на араба. Что-то он разболтался при посторонних. Плохо соображал и Али Алескер. Осоловелыми глазами он уперся в лицо араба и неразборчиво лепетал:
      - Мистер... м-м-м... Анко... Эх, тьфу-тьфу!.. Хамбер охотится... м-м-м... недалеко охотится... на горе Табаткан охотится на муфлонов... и этих... дроф-красоток...
      - Мистер?.. Тсс! Да-да, охотится. - Голос Джаббара вдруг сделался тверже. Быстро глянув на доктора, он схватил пиалу, налил в нее ключевой воды и выпил залпом, не отрываясь. - Фу-фу-у, легче так, - точно извиняясь, проговорил он. - Вы знаете, дорогой брат мой, я не пью, вообще не пью, и не из каких-нибудь там соображений здоровья, ислама, а так, из принципа.
      - М-м-м... - бормотал помещик. - Хафиз сказал: м-м-м... тьфу-тьфу!.. "Пейте кровь лозы... вино..."
      Доктор усмехнулся:
      - Но знаменитый Абу Али ибн-Сина говорил:
      Если ты пьешь вино с рассудком,
      Клянусь богом, ты воссоединишься с истиной.
      - О всевышний! И вы, доктор, цитируете классиков! - удивился Джаббар.
      Хозяин совсем осоловел от бренди, и скоро по знаку араба слуги-курды увели его под руки из комнаты.
      Джаббар приказал потушить люстры и полулежа курил сигарету. Доктор сидел молча и разглядывал развешанные по стенам бесценные "келемкары" исфаганский набивной ситец, изображающий охотничьи сцены сасанидских времен. Несмотря на все растущее беспокойство, он не мог не восторгаться ослепительными их красками и тонкостью работы. Обширный зал, в котором они ужинали, вообще поражал богатством убранства. Казалось, хозяин поместья собрал сюда со всей Персии ковры, гобелены, чеканную старинную посуду, бронзу, слоновую кость, бирюзу, яшму. Повсюду стояли, лежали безделушки, подносы, вазы, кумганы, являя такой же беспорядок, какой царил в голове почтеннейшего Али Алескера.
      - Он болван... в полном смысле слова болван, - вдруг сказал доктор.
      Джаббар встрепенулся.
      - Вы его друг... - продолжал доктор. - Вы разве не видите? Наш хозяин, кажется, умен. Хитер, во всяком случае. А о себе не думает. Правая рука связана в движениях. Нога волочится... Это его "тьфу-тьфу" нарушение функции слюнной железы... А глушит бренди чайными стаканами...
      Джаббар с интересом смотрел на доктора.
      - Вы давно... оттуда?..
      Петр Иванович понял, что он говорит об СССР, и покачал головой.
      - Хаос? - спросил Джаббар.
      - Что?
      - Большевистский хаос? Все вверх дном?
      - Не понимаю. У нас... - Доктор пытался подобрать слова порезче, позлее, но, так и не найдя, выпалил: - У нас стройка. Большая стройка. Строят социализм.
      - А вы? - На губах Джаббара появилась ироническая усмешка.
      - Я гражданин своей Родины. Вы... - глазами доктор показал на одежду собеседника, - ваша родина - прекрасная страна. На Востоке всюду... гм... прекрасно.
      - Да, Восток, - Джаббар кивнул головой на "келемкары", - нега, красота.
      - Да, роскошь здесь, а за стенами... в степи - провалившиеся носы, тучи мух, стертые, изъеденные червями лошадиные спины, лохмотья, развалины, блохи, клещи, нищие... нищие... Господи, сколько нищих! И бессилие помочь. Мы в центре какого-то глуповского царства, тупой беспечности, невежественного чванства, самодовольного, полного косности, суеверий, праздности. Всех чиновников от спеси пучит. Эпидемии, инфекции.
      - Да, медицина, - протянул Джаббар, - но зачем она здесь? Кому она нужна, когда тысячи мрут от голода? А вы ученый. Ваше открытие... Мировое имя, а работаете на большевиков.
      - Именно благодаря большевикам я сделал открытие.
      - Не верю.
      Не торопясь, едва сдерживаясь, Петр Иванович поднялся:
      - Доброй ночи, господин... араб.
      Уже у двери он услышал за спиной:
      - И все же я прав. Во имя чего вы рискуете? Какая-нибудь случайность... инфекция, как вы говорите, или... На ваших же глазах погиб Джеффри Уормс. Здесь же Азия.
      Доктор повернулся и медленно, раздельно проговорил:
      - Несчастный, вздумал заниматься политикой. Врач должен быть и оставаться врачом.
      - Это вы так думаете. Азиаты думают иначе. Они - мусульмане. А знаете, они не любят, когда мусульманские женщины выходят замуж за христиан...
      Доктор помрачнел:
      - Какое вам до этого дело?
      - Почему же? Мудрое предостережение. А персы очень щепетильны в женском вопросе, дорогой брат. Плохо, если с вами, знаменитым ученым, случится нехорошее.
      - А... очень не ново.
      Петр Иванович вышел.
      Доктор очень устал и этим объяснил, почему он никак не может заснуть...
      Да тут еще с темного двора проскользнул Алаярбек Даниарбек и принялся шептать прямо в ухо:
      - Ой, плохо. Баге Багу - муравьиная куча, а кто муравьи? Калтаманы. Так и ползут, как грязь между пальцев босых ног. Я все узнал. По двору ходит Дурды Клыч. Он из Туркмении сто хозяйств увел, десять тысяч баранов. И Караджа Тентек, известный басмач, тоже здесь. И знаешь, Петр Иванович, они оба в Мешхед ездили, похваляются, что в английском консульстве им какой-то начальник, Хамбер, что ли, обещал и винтовки, и патроны... Тут чего-то затевают. Я знаю. Плохое против советской власти затевают. По зернышку риса сразу определишь, готов ли плов.
      "Шелковые одеяла! - думал доктор. - Разумеется, не заснешь... целая груда... Шуршат..." Доктор отвык спать на мягком. Он постелил на ковер одно одеяло и растянулся на нем. Но сон и теперь не шел к нему. Экий этот "дорогой брат" араб скользкий. Как толковать его слова? Шантаж? Похоже. И калтаманы. И снова это имя - Хамбер, таинственный Хамбер.
      При мысли о таинственном Петр-Иванович сладко зевнул и... заснул.
      ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
      Пшеница колючкой не сделается.
      Х о р е з м с к а я  п о с л о в и ц а
      У господина Али Алескера суетные, жадные карие глаза и малиновые, всегда влажные губы. Али Алескер видит в жизни все приятное, Али Алескер плюется, но с наслаждением. Он жизнелюб. При упоминании о еде ноздри его крючковатого носа похотливо шевелятся, а глаза-сливы бегают. Гранатовые губы подергиваются влагой и делаются совсем пунцовыми... Даже мимолетные желания отражаются на добродушной личине Али Алескера словно в зеркале.
      "Эх, тьфу-тьфу!" - плюется Али Алескер и бегает по комнате мимо сидящего на ковре Зуфара. Лицо штурмана в синяках и ссадинах. Взгляд глаз мрачен.
      За спиной Зуфара сидит темнолицый толстогубый человек и не спускает с него глаз.
      От запаха кебаба, вдруг проникающего откуда-то из глубины двора, Али Алескер впадает в экзальтацию.
      - Мой кебаб-джур заставит кого угодно забыть путь паломничества к священной Каабе, - шлепает он своими гранатовыми губами и сочно сглатывает слюну. - Беру мягкие части курочки, вымачиваю в шафрановом соке и миндальном молоке, вздеваю на шампур и... о... блаженство!..
      Али Алескер вздымает глаза к люстре. Он не в состоянии цветами красноречия передать божественный вкус кебаба-джур и выбегает из комнаты, забыв обо всем.
      Когда Али-Алескер дома, в своем имении Баге Багу, он двадцать раз в день заглянет на кухню да еще притащит туда свою старшую жену, белокожую, голубоглазую княжну Орбелиани, и до тошноты надоест ей просьбами попробовать то, съесть кусочек этого.
      Вот и сейчас у пышущего жаром мангала княжна медлительно и равнодушно жует кусочек кебаба-джур и сонно улыбается. Потный, распаренный повар почтительно держит перед господами блюдо из исфаганского драгоценного фаянса. Али Алескер хватает с блюда куски, жадно глотает их и в возмущении машет ручками-коротышками на жену и плюется. Что она понимает? Эх, тьфу-тьфу!
      Зрачки у Али Алескера расширяются, толстый живот колышется, губы чавкают, когда он вспоминает шашлык в Хазараспе. Он даже заставил Тюлегена Поэта написать на бумажке рецепты некоторых хорезмских кушаний и сберег ту бумажку в далеком и трудном путешествии через Каракумы. Больше всего он боялся, чтобы красные пограничники на контрольно-пропускном пункте не отобрали драгоценный рецепт вместе с золотыми червонцами, которые он вез в своем хурджуне. Али Алескер - персидский подданный. И ясное дело, его отпустили с миром. Он добровольно сдал контрабандное золото, но умильно попросил оказать любезность: вернуть ему шелковый кошелек-мешочек. И командир пограничников, пораженный честностью перса, любезность оказал, мешочек отдал, заглянув, впрочем, внутрь. Прочитав оказавшиеся в нем рецепты, он улыбнулся и вернул кошелек и бумажку. Будь командир поопытнее, он, несомненно, обнаружил бы на внутренней стороне шелка кое-какие письмена, а в письменах кое-какие имена и цифры. Но незамысловатые рецепты кушаний отвлекли внимание командира, и Али Алескер теперь пожинал плоды своего хитрого ума: жарил шашлык по рецепту Тюлегена Поэта и вершил кое-какие делишки по рецептам, изложенным в более туманной форме китайской тушью на красном шелке. Впоследствии командир признался, что письмена он видел, но, поскольку они были арабские, он решил, что это молитвы, а молитвы в списках контрабандных товаров не значатся.
      Простодушие молодого командира пограничников очень умилило Али Алескера. Еще более умилился он тем, как наивно командир провозился три часа с его караваном. А пока паспорта Али Алескера и сопровождавших его караванщиков и составление всяких актов занимали внимание бдительного командира, рядом, верстах в пяти, через границу по горной тропе переходили лица, вообще паспортов не имевшие. Были это овезгельдыевские молодчики. Везли они два больших чувала из шерстяной ковровой ткани. С чувалами обращались бережно. Они, очевидно, содержали нечто ценное, по-видимому даже более ценное, чем кошелек красного шелка, чем конфискованное у Али Алескера золото, чем даже рецепты поварского искусства Тюлегена Поэта...
      Закончив пробу на кухне, Али Алескер провожает супругу в ее аппартаменты, целует ей ручку и устремляется в парадную залу. Он подбегает к сидящему Зуфару и восклицает:
      - Вы неблагодарны, господин комиссар!.. Эх, тьфу-тьфу! Чем вы недовольны? Ни один ларец с бадахшанскими рубинами не везли никогда так бережно, с такими предосторожностями, как вашу милость, господин чекист. Ни одного дорогого гостя мы не принимали столь радушно! А вы сидите насупившись, надув губы. Ах, тьфу-тьфу!
      Облизав свои гранатово-сочные губы, Али Алескер машет короткими ручками:
      - Нет, нет, господин комиссар, не спешите с грубым словом! Не омрачайте наслаждение нашей встречи. Мы на Востоке, в сердце Востока, я бы сказал. И мы здесь не то что вы, большевики. Мы враги поспешности... Поспешность - сестра дьявола, говорят у нас на Востоке... Господин комиссар, ну я прошу вас, изгоните желчь из вашего сердца. Поднимите ваши глаза, вглядитесь. Неужели в таком добром, чувствительном сердце, как мое, вы узрите вражду?..
      Только предубежденный человек мог подумать плохое о господине Али Алескере. Он так уютно расположился на толстой подстилке и мягких подушках-валиках, обитых бархатом. Он так умильно улыбался. В его голосе звучали бархатные нотки. Его речь источала масло и мед. И весь он сочился маслом и медом. Но только не его глаза-сливы.
      Глаза Али Алескера самым недвусмысленным образом стерегли малейшее движение Зуфара, каждый его взгляд, мимолетную тень на его лице. Глаза ловили. Физиономия Али Алескера излучала сияние. Али Алескер говорил непрерывно. Он бесцельно перепрыгивал с предмета на предмет, болтал совершенно безобидно. Прост был Зуфар, но и он понял сразу: надо держаться настороже, надо... Среди нагромождений безобидных совершенно слов, утверждений, анекдотов вдруг молнией сверкал очень ехидный вопрос, эдак невзначай, невинно, как будто без задней мысли. Фокус нехитрый, но опасный.
      Зуфара привели из бани в комнату для гостей и усадили на такую же шелковую подстилку, на какой сидел добряк хозяин Баге Багу. Зуфар был совершенно свободен, не связан, не закован. Он мог, если хотел, чувствовать себя вполне свободным, если бы...
      Но за спиной Зуфара сидел могучего сложения мекранец с берегов Персидского залива, более похожий на негра, нежели на перса, и дышал Зуфару прямо в затылок. Он сидел очень близко. Он мог в мгновение схватить Зуфара за руки.
      А вообще все выглядело очень мило, любезно и даже сказочно. Чернокосая служанка, шурша шелком желтых шаровар, поставила перед Зуфаром чеканный поднос с фигурным сдобным хворостом, с исфаганскими сладостями и шербетом. Пахнуло в лицо ароматом духов, на обнаженных руках служанки звенели браслеты. Но Зуфара поразил почему-то поднос. "Серебряный, позолоченный. Стоит баранов шестьдесят", - подумал он.
      Глаза Али Алескера забегали. Он поглядел на служанку, затем исподтишка взглянул на Зуфара и снова на служанку. Кровь прихлынула к голове Али Алескера, и он сглотну слюну.
      - Тьфу-тьфу!
      Я взял поцелуй с ее губ и усладил им свою душу.
      Я обвил ее нежные бедра и поцеловал ее
      еще раз тихо-тихо.
      Не плохо... а... Не решаюсь предложить вина, - сказал, слегка задохнувшись Али Алескер. - А все же?.. Не хотите? Согласен. Разумно. Наши отцы мусульмане, наши деды, прадеды вина не пили... Не дозволялось законом!
      Свет электрической люстры. Благодушный хозяин. Гибкая, в откровенно-бесстыдной одежде прислужница, волшебные ковры, шербет. Совсем рай пророка Мухаммеда! Да, совсем бы все хорошо, если бы не боль ссадин и ушибов...
      Зуфар поднял усталые веки и вздрогнул. На него со стены смотрели испуганные глаза затравленного... глаза зверя, попавшего лапой в капкан. Глаза горели. Зуфар не сразу понял, что это его собственные глаза и что он смотрит сам на себя из рамы высокого, в полстены, зеркала. Он не удивился, не испугался. Он поразился лишь свежему шраму, рассекавшему его высокий лоб, юношески чистый лоб. Невольно он поднял руку и притронулся к шраму осторожно, чуть-чуть...
      - Тьфу-тьфу! В драке то ли бывает, - сказал быстро Али Алескер. Он потемнел. Вспоминать трагедию на колодцах Ляйли не входило в его планы. Он понимал, что хивинец ожесточился, озлоблен, и пытался смягчить, успокоить его, но с неудовольствием читал на его лице совсем не то, что ему хотелось.
      Даже самые мимолетные переживания, ничтожные смены настроения отражались мгновенно на открытом, простодушном лице Зуфара. Вспышка мысли, точно камешек на водной глади пруда, порождала движение губ, век, щек. Но так же как бесследно исчезают водяные круги, так и в чертах Зуфара спустя секунду не оставалось и признаков волнения. Однако на то Али Алескер и имел глаза, чтобы уметь в лицах подмечать незаметные любому менее опытному человеку отблески чувств, переживаний.
      А у Зуфара сказывалась молодость, отсутствие опыта в общении с людьми. Людей в пустыне встречаешь редко. И сколько надо силы воли, чтобы сохранить спокойствие и не позволить этому на вид добродушному, симпатичному, но плохому, очень плохому человеку понять, что ты в отчаянии, что ты слаб и готов расплакаться, если бы ты вообще умел плакать.
      - Друг мой, вы напрасно впадаете в отчаяние. Выпейте чаю. Хотите с сушеным лимоном? Заложите за щеку и сосите. У нас в Персии так чай пьют. Ваше положение действительно трудное, но ведь все зависит от вашего благоразумия и... желания.
      Зуфар не мог не выругаться в душе. Этот проклятый читает мысли. Что делать? Плохо, очень плохо.
      Али Алескер с удовлетворением перехватил мимолетный взгляд Зуфара на гладкие плечи длиннокосой служанки.
      - Да, - ухмыльнулся он, - господин комиссар, у нас не так плохо... тьфу-тьфу!.. для умных, а? Вы молчите? Не понимаете? Но что тут понимать? Для благоразумных у нас, - он глазами показал на ковры, люстру, дастархан, на служанку, выходившую из комнаты, и продолжал: - А для несговорчивых... тьфу-тьфу!.. упрямых у нас неуютно. Большевиков в Иране не любят, безбожники они. Их с удовольствием варят в кипящем масле. Положат в котелок и... варят. Впрочем, варили... шахиншах в своей неизреченной доброте не поощряет... тьфу-тьфу!.. масло... котел. Теперь в Иране большевиков чаще... тьфу-тьфу!.. гуманно... - Он жестом показал, как гуманно в Персии вешают большевиков за шею, и продолжил, облизывая губы: К сожалению, в глухой нашей провинции еще не понимают... э... гуманности и, знаете, не очень гуманно... тьфу-тьфу!.. поджаривают на раскаленных кирпичах, на кол сажают. Ужасно больно и неприятно. Или тоже вешают, только за одну руку... гм... Но вам, дорогой друг, спору нет, нечего бояться. Такое варварское обращение только с теми... ну там зарежет отца, девочку изнасилует, на помещика руку подымет, ну, со злодеями из черни, из толпы. Толпа ничто - глыба глины. Вы же не глина, а? Вы, тьфу-тьфу, фарфор! Того, конечно...
      Он поразительно ласково взглянул в глаза Зуфару. В глубине зрачков добродушного перса сидели маленькие омерзительные насекомые. Они поглядывали на Зуфара с холодной расчетливостью. И если лицо - зеркало души, то, так же как и в зеркале, на лице Али Алескера не осталось и следа от только что сиявшего маслянистым светом добродушия. И снова Зуфару стало не по себе. Он поежился и заговорил. Он впервые заговорил с тех пор, как его привезли в Баге Багу засунутым в шерстяной колючий чувал. Его так и везли... он не помнит, сколько дней... в чувале... От одной этой мысли в голове делалось мутно, душила ярость...
      - Какое вы имели право? Я...
      - О пророк! Ах, тьфу-тьфу! Они решили заговорить, - обрадовался Али Алескер. - Мы договоримся!
      - Где мы? Что это за дом? Куда меня привезли?
      - О, да они разговорчивы! А мы-то думали, что они откусили язык!
      - Зачем меня сюда притащили? Где Овез Гельды?
      Перс вздрогнул и поморщился.
      - На вашем месте я не вспоминал бы его имени. На вас его кровь, а здесь его родичи.
      - Я не боюсь...
      - Ого, какой молодой петушок! Ну ладно, к делу.
      - Какое дело? Я матрос, простой матрос.
      - Прелестно! Нет, вы комиссар Чека, вы нам кое-что расскажете, господин комиссар.
      - Послушайте, вы! Я только матрос... Я матрос с нефтеналивной баржи. Стоянки баржи - Чарджоу. Приписана к Чарджоускому порту. И потом, я протестую... Где я? Какой комиссар? Смешно!
      - Смешно? Смешно сделается, когда за вас примется Джунаид-хан. Имейте в виду: он здесь. Он не очень обрадовался смерти Овеза Гельды. Он очень ценил Овеза Гельды.
      - Овез Гельды подох?
      Зуфар даже просиял. О, значит, есть еще правда на земле. Значит, бандит кончился. Значит, Лиза отомщена. Теперь к ужасу не будет примешиваться отчаяние беспомощности. Он расплатился за ее смерть смертью. Пес Овез Гельды гниет на песке у колодцев Ляйли, и стервятники выклевали ему глаза. Зуфара никто не назвал бы жестоким, но он обрадовался безмерно. И поразительно, едва он узнал, что Овез Гельды погиб, образ замученной молодой женщины вдруг потонул в дымке. На смену пришло торжество и дикая радость...
      Али Алескер недовольно изучал лицо Зуфара и наконец нарушил молчание:
      - Вас везли рядом... вместе, и вы не догадались?
      - Рядом... Вот откуда запах тления, - Зуфар провел руками по лицу в молитвенном жесте.
      Али Алескер небрежно повторил жест, точно от мухи отмахнулся, и не без ехидства заметил:
      - В одном чувале его... труп, в другом чувале вас - полутруп. Не догадались? Впрочем, не в этом суть. Все мы встретимся с разлучницей-потаскухой рано или поздно. Важно, что Овез Гельды дядя Джунаида или что-то вроде... Словом, родственник, а Джунаид еще не оставлял ходить по свету убийц своих родичей. Мне говорили, он вынимал у таких убийц у живых сердце, а?
      - Стращаете?
      - Я хочу одного: откровенности, господин чекист! Я желаю вам добра. Я не выдам вас Джунаиду. И потом, разве все, что здесь у нас, так плохо?
      Он снова поглядел красноречиво на шелка, на ковры, на девушку в желтых шароварах, сидевшую в выжидательной позе у порога на резной табуреточке и похожую на полную соблазна резную статуэтку. Потом со вздохом добавил:
      - Плоха и бессмысленна в этом мире только смерть. Жизнь прекрасна. Разве не так, господин большевик? А вы отводите глаза от такой красоты... тьфу-тьфу! А? Что скажете, господин чекист?
      - Я живу в пустыне. Я гоняю стада. Я плаваю на барже. Плыву из Чарджоу десять - двадцать дней. На барже нельзя зажигать огонь. Плаваю зимой и летом - двадцать дней и ночей не чувствую тепла огня, не ем горячего. Я много видел: и жар, и холод. Ненавижу страх. Я хочу жить, а страх - брат трусости. В пустыне я видел и зверей и людей. Зверь лучше труса. Зверь в час смерти умирает молча, зверь помирает стоя. Трус умирает извиваясь. Трус словно раб. Зверь точно герой. Трус раболепствует перед жизнью. Зверь молчит, скалит зубы. Трус плачет, молит жизнь - "не уходи!", пока колесо арбы смерти не переломит ему поясницу.
      - Ого! А знаете, такие, как вы, мне нравятся. Прекрасно! А теперь... пора спать.
      Слово "спать" звучало после всего сказанного зловеще, но молодость взяла верх. Не столько из озорства, сколько из-за того, что он уже давно ничего не ел, Зуфар сказал:
      - Я голоден! У вас говорят: приветливость ценнее еды... Но я голоден. Вы, господин Али, хотите показать себя господином гостеприимства, а не дадите человеку и куска черствой лепешки. Извините!
      Схватившись за свой толстый живот, Али Алескер захохотал:
      - Вах, душа моя, какое упущение старого рассеянного Али! Ах, тьфу-тьфу!.. Посредством колдовства я лишил вас свободы, но в силах моего колдовства перенести вас в рай. А ну, красавица, живо на кухню. Принеси нам поесть.
      Желтые шаровары мелькнули в дверях.
      - Скажите, мой юный философ, - проговорил вкрадчиво Али Алескер, пока девушка бегала на кухню, - а зверь... э-э... в пустыне тоже заказывает себе ужин перед тем... эх... тьфу-тьфу, когда собирается умирать?.. Прелестно... Ого, мы вместе сделаем с вами еще немало дел.
      Но Зуфар не ответил. Он с жадностью накинулся на блюдо с кебабом, принесенное прислужницей в желтых шароварах. Ему казалось одно важным и необходимым - наесться. А тогда уж, набравшись сил, он готов встретиться лицом к лицу с кем угодно, даже с самим Джунаид-ханом.
      ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
      Британия!..
      Ты слабому на грудь ногой ступила,
      Восстанет он - пяту твою стряхнет.
      Ты ненависть народа заслужила,
      И ненависть его тебя убьет!
      В и л ь ф р и д  Б л а н т, 1899
      Ветры...
      Надоедливые, невыносимые ветры. Они доводят до сумасшествия. Они дуют днем и ночью, летом и зимой. Даже неприхотливая колючка и та вся скручивается под ветром. А уж о деревьях и говорить не приходится: их гнет, перекручивает, комкает. И кто их знает, как умудряются они цепляться за скудную солонцеватую землю.
      Скорченный, скрюченный собиратель соли теймуриец говорил всегда о себе, шамкая перекошенным беззубым ртом:
      - Я сын песка и ветра.
      Согбенный, но крепко сбитый, с ощипанной ястребиной шеей, он хранил всегда суровую важность сына пустыни. Достойный он был старик, с аристократическим, полным пышного высокомерия именем.
      Тадж-э-Давлят-э-Мухтар-э-Шах Осиёхо звали его, что значило примерно Корона Благородного Государства, Царь Мельниц, хотя положение в обществе теймуриец занимал более чем скромное: он добывал соль и размалывал ее на мельнице. Удивление вызывала эта мельница. Высокая стенка из грубо отесанных камней, обращенная в сторону господствующих ветров, имела узкую щель. Против нее размещалась деревянная ось с лопастями из плетенок. Ветер, врываясь с силой сквозь щель, крутил ось и жернова... Вот и все нехитрое сооружение... Но мельница та была собственностью теймурийца, и он был хозяин. Наибольшее удовлетворение доставляло старику, когда его величали полностью, а особенно если приставляли к имени - Царь Мельниц. Когда-то так прозвал старика начальник Хафского уезда, большой шутник.
      Впрочем, какой же Тадж-э-Давлят-э-Мухтар-э-Шах Осиёхо старик? Круглые совиные глаза его блестели совсем молодо. Ему едва ли исполнилось лет сорок. Сколько ему точно, он не знал. На вопрос, когда он родился, Царь Мельниц отвечал: "Когда шах Каджор на трон садился, я уже взрослым был. А что значит взрослым? Ослов гонял в Мешхед".
      - Я сын песка и ветра, - хихикал он, и по лицу его разбегались сеткой морщины. - Ветер мне иссушил кожу, песок съел жир, а английские сахибы выкрошили зубы. Молоты-кулаки у английских сахибов.
      Он приковылял поближе и шепотом спросил Гуляма:
      - Извини, горбан, не бей меня. Твоя жена из инглизов? Я служил носильщиком в войске инглизов. Я знаю, как дерутся офицеры-инглизы. Ты, я вижу, афганец, а жена у тебя не афганка, не персиянка... Не сердись... Я хотел сказать тебе одну вещь, а вдруг она рассердится...
      - Она не англичанка, - сухо сказал Гулям.
      Ветер утомил его ум и тело. Он устал, как только может устать человек, и физически и духовно. Хафский ветер изнурил его. Болтовня мельника надоела до отвращения. Ужасно претили фамильярность, панибратство. На Востоке каждый должен знать свое место. "Если всякий сброд ни о чем не помышляет, кроме куска лаваша, он есть сброд". Беззубому калеке с его пышным именем следовало понимать, какое неизмеримое расстояние отделяет его, полунищего персидского мельника, от Закира Карима Гуляма, полномочного афганского векиля.
      Поставить ничтожного мельника на место... Но что скажет она, его ненаглядная, его горный подснежник, как мысленно звал он с нежностью свою беленькую жену, золото волос которой приводило его в неистовство... Что скажет она, если он позволит себе грубое слово в разговоре с маленьким человеком? Что подумает его жена, выросшая и воспитанная в уважении к простому человеку труда? Руки чешутся дать подзатыльник надоедливому болтуну... Но потом на тебя с такой укоризной глянут серые глаза... Нет, пусть болтает мельник. А этот Тадж-э-Давлят внушает, пожалуй, своим видом уважение. Сколько в нем торжественного спокойствия, порожденного вечной борьбой с ветром и пустыней!
      Нет, не стоит спорить, лучше спрятаться за каменной стенкой от ветра и песка и терпеливо ждать, когда наконец спадет зной и наступит время ехать дальше... Что только сулит путь? Счастье и наслаждение земного рая с молодой женой или ночь гибели и тьмы?.. А сейчас...

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21