Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мертвые мухи зла

ModernLib.Net / Детективы / Рябов Гелий / Мертвые мухи зла - Чтение (стр. 34)
Автор: Рябов Гелий
Жанр: Детективы

 

 


      - Успешно работается? - послышался за спиной знакомый голос. - А я все жду, жду - когда же вы обратите внимание на любимую женщину?
      Она. Вера Сергеевна. Поискал глазами - где же сопровождающие, она ведь не могла выследить его сама, рискнуть без прикрытия?
      - Вы не любимая женщина, - сказал хмуро. - У вас это называется "неразборчивая связь", я это знаю. А где друзья-товарищи?
      Она изобразила обиду:
      - А еще офицер, дворянин, мужчина, наконец... Фи!
      - Ладно, лирику в сторону. Какого черта вам надобно? Вы ведь не обниматься пришли...
      - Кто знает... - протянула кокетливо. - Это зависит от вас.
      Обозлился.
      - От меня ничего не зависит. Говорите, зачем пришли, и приступим.
      - К... любви?
      - Да подите вы к черту! - закричал, уже не сдерживаясь. Ну? Где вы, комиссары ЧК или как вас там? Самое мерзкое - это ожидание. Ленин бы вас всех взял...
      Она успокоительно махнула ладошкой и заговорила. Из рассказа неторопливого, уверенного, спокойного, следовало, что выследила его сама, никто не помогал, связь с госбезопасностью - да, имеется; оная кровно заинтересована в результате и оттого, надеясь, что лаской все же лучше, чем таской, предлагает: "сеть" - сдать. Место погребения Романовых - открыть. В награду - хорошие деньги и билет в Париж.
      - Объясните... там, в Вечном городе, остаткам РОВсоюза, объясните, что тела и в самом деле сожжены без остатка, что вам удалось найти кострище, я вам его покажу, ну и в связи со всеми этими обстоятельствами РОВсоюзу и прочим незачем будировать тему российского престола. Прямых наследников не осталось, боковые линии по закону о престолонаследии прав не имеют ни на что!
      Она говорила горячо, заинтересованно, это и насторожило. Может быть, она вещала так бурно именно оттого, что они... живы? И НКВД желало толкнуть эмиграцию на ложный, бесплодный путь?
      Но она вдруг сказала, что на самом деле это задание она приняла с единственной целью: уговорить его показать место захоронения только ей, одной, и больше никому! Ведь чекисты утверждали, что в могиле лежит некоторая часть бриллиантов императрицы. Что волосы у Александры Федоровны и дочерей не осмотрели, а именно там и находились самые крупные бриллианты! Господи, какая мертвая чушь... Возражать не хотелось, но сказал: волосы? У девиц? Да они все только что перенесли тиф! И волосы у них отрасти не успели! Она крикнула яростно: "К черту дочерей! Значит - у Демидовой они были!"
      - Ерунда... - сказал непререкаемо. - Вам бы, мадам, к могильщикам обратиться...
      - Заткнись и слушай, - проговорила мертвым голосом. - Ты идиот! Я и в самом деле одна. Я убедила чекистов, что любовь вернее берет за горло, нежели иголки под ногти. Но: я знаю, с кем имею дело. Если я не вернусь в Ленинград через три дня - в Большой дом перешлют письмо. Веретенников, Лена - они погибнут. Решай...
      Блеф? Званцев заколебался. Но ее глаза горели нечеловеческим огнем. Собачьим зеленым пламенем. Ее жадность была патологической, ради воображаемых "камушков" она могла продать, перепродать, загубить, спалить в безумном огне кого угодно...
      - Ладно, - сказал, уже не скрывая омерзения. Подавись, чертова баба и исчезни. - Ты хочешь бриллиантов? Их есть у меня. Но кто будет копать? Это ведь не так просто, как может показаться..."
      Таня сидела за столом, Серафима стояла у окна, спиной к нам.
      - Званцев допустил ошибку... - Серафима горько вздохнула и перекрестилась. - Господи Ты Боже мой... Он не поверил, что она заготовила такое письмо. А она - заготовила, и человек отправил. И они все погибли...
      Разрешилась загадка. Как страшно, как подло...
      - Кто... этот... человек? - сейчас она назовет имя. Она его знает, я чувствовал это. И тогда я стану орудием в руках Господа...
      - Ты удивишься. Федорчук. Вероятно, их соединила госбезопасность. Знаешь, я могла предупредить Федорчука. Я догадывалась: он стал мешать, с ним расправятся. Но пепел Лены и ее отца. Рвет мое сердце. И я сказала себе: пусть мертвые погребают своих мертвецов.
      Что я мог ответить? Промысел Божий решает лучше нас.
      - Что же теперь?
      - Сделаем то, что не успел Званцев, - сказала Таня. - Найдем...
      Мы распрощались, договорившись о новой встрече, у меня. Мама не помешает. Три дня назад она аккуратно собрала свои вещи и переехала к начальнику сапожной мастерской НКВД.
      ...А на столе еще с утра лежало письмо из Свердловска. Я хотел распечатать и прочитать, но не смог, не хватило духа. Теперь, когда Серафима и Таня ушли, собрался с силами. Что ж, говорил я себе, маме это письмо вряд ли понадобится.
      Оно было коротким: "Милые мои, дорогие - Нина и Сережа! Радостная новость: я получил наконец квартиру. Две уютные комнаты на проспекте Ленина, недалеко от службы. Тихо, воздух свежий, по утрам слышно, как поют птицы. Теперь вы можете приехать, и мы заживем замечательно. В конце концов, ведь не город важен, а искренние чувства. И я говорю вам, родные мои: я скучаю без вас, я жду вас. Ваш Иван Полюгаев".
      Он все же был очень славным, мой отчим. Я не ошибся в нем. Ведь это так редко бывает, чтобы два совсем разных, во всем, человека сошлись, понравились друг другу; мама, мама, ты совершила большую ошибку...
      В школе я взял справку о пройденных в четвертой четверти предметах, об отметках. "Отлично", "хорошо", ни одного "удовлетворительно". Я все же способный - вопреки всему и несмотря ни на что мне удается учиться. Я стараюсь делать это как можно лучше. Я не знаю, зачем большевикам "все богатства, которые выработало человечество", но мне эти богатства крайне нужны. Я хочу понять мир и людей, я хочу найти свое место в странной, ложной, политой кровью жизни. Кто даст ей определение, кто поймет, почему этот болотный пар так совпадает - будто калька - с насквозь лживыми, но такими подчас увлекательными советскими фильмами... Мы все живем не на самом деле, и наше удивительное кино будто продлевает иллюзию бытия...
      Директор долго уговаривал меня: "Это глупость, ты сможешь поступить в любой вуз!" - "Они и в Свердловським есть", - ответствовал я, не дрогнув; бедный директор смотрел на меня во все глаза, он, верно, думал, что я сошел с ума.
      Встретились с Таней, поехали в Центральные кассы за билетами. Деньги дала Серафима. Поезд через неделю, прощай, нелепый, страшный город. Зачем лицемерить? Здесь остается только прошлое, которого больше нет. Впереди будущее - его еще нет. Но все равно: оно притягательно и загадочно.
      Таня сказала:
      - Надвигается война, теперь не до нас. Но мне тревожно. Я давеча сказала тебе, что Званцев... убрал Веру... Я ничего не знаю о нем. Уже год.
      Я промолчал. В отличие от Тани, я был убежден, что госбезопасность не оставит нас. Но я надеялся, что смогу в какой-то момент получить хотя бы скудную информацию. Иван Трифонович не сможет мне отказать.
      Я думал так, но понимал отчетливо, что обращаться к отчиму не следует. Не потому, что можно нарваться на отказ. А потому, что не следует "подставлять" хорошего человека. "Самому надобно, Сергей Алексеевич, самому..." - бормотал я себе под нос, но легче не становилось. Затея наша сильно припахивала мальчишеским авантюризмом. Все могло плохо кончиться.
      Я позвонил маме, сказал, что уезжаю. Она вскрикнула отчаянно, жалобно, и решимость моя дала широкую трещину. Оставить маму невозможно. Нельзя. Надолго ли этот сапожник... А кто будет потом? Она ведь пропадет, вот и все.
      Мы встретились в Летнем, она сидела на скамейке у домика Петра и встала, увидев меня, и побежала навстречу, словно девочка... Мы обнялись, она заплакала, я тоже не сдерживал слез. Мы оба вдруг поняли, что видимся последний раз в жизни...
      - Поезжай, - говорила мама, торопливо глотая слезы, - поезжай и не беспокойся ни о чем. Каждому свое, мальчик. Я ничего не могу с собою поделать... - заглянула мне в глаза, вымученно улыбнулась. - Да и не хочу, если по совести. У каждого свой путь. Мне всю жизнь не хватало любви, ласки, внимания. Знаешь, я ведь совсем обыкновенная женщина. Приготовить обед, постирать, подать завтрак и сходить в кино. И конечно, обновы. Туфли, платья... А у моих мужей всегда была своя суетная, скорбная жизнь. В этой жизни никогда не было места для моих мелких страстей... Я устала, Сережа. Разве трудно понять? Ну, приеду я к Ивану в Свердловск и что переменится? Ни-че-го... Тогда зачем ехать, зачем?
      - Он любит тебя! - Я не сдержался, крикнул и... пожалел о своей несдержанности. Лицо мамы посерело, сморщилось, как мятый листок.
      - Ты не знаешь, что такое любовь... Не знаешь. Любимой женщине, мальчик, жертвуют всем, ей жизнь отдают, не дрогнув. А у вас у всех партия на первом месте! Борьба с врагами. С империализмом. Зачем вам любовь...
      Лена, Лена... Это обо мне сейчас говорила мама. Она права. Мы любим не жизнь. Не женщин. Не... Ничего мы на самом деле не любим. Ибо то, что в дурных книгах называют любовью Ленина к Крупской или Арманд, Дзержинского к Софочке, еще кого-то к еще кому-то, - это на самом деле не любовь, а работа во имя и для блага. Пустота...
      - Я видела Улю, - вдруг сказала мама. - На Невском, в Пассаже. Она покупала скалку для белья. Мы поговорили. Не знаю... Ты бы зашел к ней, что ли...
      - У меня нет адреса.
      - Жаль. Ладно. Прощай, Сережа. Передай Ивану привет. Объясни. Хотя... Что ты там сможешь объяснить... - Она повисла у меня на шее, сыпались мокрые поцелуи, щека моя стала влажной. Я вдруг понял, что эта добрая, мягкая, такая непрочная женщина - моя мать. И что другой у меня никогда не будет. И что мы в самом деле больше никогда не увидимся. Миг откровения... Я сунул руку в боковой карман, достал кольцо, протянул. Я видел, что мама не понимает - она вертела кольцо в пальцах и недоумение разливалось по ее лицу. И вдруг...
      - Па... пино? - бросила беззвучно. - Нет... Нет!!!
      Несколько долгих минут она рыдала в голос у меня на груди, я понял, что выбрал неподходящее место. Н-да... Дурак, как всегда. Сейчас она спросит - откуда оно у меня, и - что я скажу?
      Взгляд у мамы погас, лицо посерело.
      - Пусть успокоит Господь его светлую душу... Ты... нашел?
      Я понял: она спрашивает о могиле.
      - Нашел. Когда все кончится, мы его похороним. По-человечески.
      - Кончится? Все? - Она снова зарыдала. - Нет, мальчик. Ты зря. Это не кончится никогда. Это навсегда.
      Она медленно уходит и вдруг останавливается, я вижу как она надевает кольцо. Теперь у нее просветленное, исполненное любви лицо. Да. Мне не кажется. Это - так.
      "Карту Соколова Званцев помнил хорошо. Другое дело, что на месте не был ни разу - зачем? Ведь он искал останки, а не трупы большевистских супротивников...
      Шел первым, уверенно указывая дорогу (хотя какая тут уверенность? Так, предположение...). Вера оказалась медлительной, изнеженной, капризной. Все время вскрикивала, ойкала, один раз даже всплакнула. "Никаких бриллиантов не надо..." - стонала жалобно, Званцев обернулся: "И слава Богу! Возвращаемся?" Она взглянула ненавистно.
      В три часа пополудни подошли к Ганиной яме. Воды в озере - как и указывал Соколов - не было, вдоль дна шел рубленый частокол, кажется, его называли "шегень". "Зунд" - яма для спуска воды - отсутствовал, видимо, завалился еще в те, дальние годы. Вокруг невнятно шумели деревья, душный сырой воздух мешал дышать; тучами носился над головой, налипая пеленой, гнус. Вера изо всех сил била себя по щекам, по лбу, по рукам и вскоре, утомившись, уселась на край озерка и расплакалась.
      - У вас безобразный вид, - безжалостно заметил Званцев. - Вы похожи на только что отбитый бифштекс.
      - Хам! - взъярилась Вера. - Ты спал со мной!
      - Да, - кивнул. - У меня давно не было женщин и мне сильно захотелось. Это бывает. Но это не означает ровным счетом ничего. Вставайте, уже не долго...
      Поднялась, отряхивая юбку от налипшей земли и хвои, сделала шаг и вскрикнула от боли.
      - Я, кажется, вывихнула ногу!
      - Здесь не танцы. Напрягитесь...
      До места она шла, ругаясь площадно. Исчезла, растворилась очаровательная женщина из прошлого. Теперь это была одна из тех полупьяных баб, на которых насмотрелся еще в Гражданскую. Она раздражала его все больше и больше.
      А лес густел и собирался в непроходимую чащу, идти становилось все труднее. Званцев уже и сам переставал верить, что отыщет отметку Соколова здесь, в бескрайней тайге. Но место отыскалось - невысокий, поросший травой и папоротником холмик. Званцев не заметил бы его, если бы не наткнулся взглядом на торчащий из сгнившей листвы офицерский полуистлевший сапог. Вера тоже увидела и вскрикнула, прижав кулачки к щекам.
      - Испугались? - спросил насмешливо. - Не бойтесь. Живых здесь нет.
      Она поежилась.
      - Это... и в самом деле... они?
      - А вот сейчас отроем... - сказал задумчиво и достал нож. - Тогда и узнаем.
      Она не скрывала недоумения:
      - Вот этим? Да на такие раскопки три дня уйдет!
      Вот оно что... Ей под любым предлогом надобно слинять к начальникам и доложить об успехе. Ладно.
      - Не уйдет, - покачал нож на ладони. - Через два-три часа все станет ясно.
      - Что... узнаем? - спросила одними губами.
      Взъярился:
      - Что вы все придуриваетесь, сударыня? Станет ясно - есть ли... камушки. Вы ведь сюда за камушками пришли?
      Покачала головой:
      - Давайте теперь уйдем, мне худо, а завтра, поутру, отдохнув...
      - Вы оповестите своих руководителей, - перебил язвительно. - Я не дурак, мадам. И это все. Теперь ждите. Других предложений нет...
      Она покорно опустилась на траву.
      Теперь нужно было убедиться, что в яме действительно тела расстрелянных. И если это так - незаметно подбросить бриллианты. Скорее всего, она возьмет их - тогда можно сказать, что из игры она вышла. Может быть, в НКВД слабы учет и контроль (нет оснований не верить "Федору Алексеевичу"), но бриллиантов из могилы Романовых (она ведь верит, что это - та самая могила) - ей не простят. Слишком значимо, слишком велико событие, чтобы можно было рискнуть и пойти на обман. Посмотрим - рискнет ли она...
      Копал яростно, слава богу, земля оказалась рыхлой (уже дважды перерыта, подумал, - большевиками и Соколовым). На глубине сажени (считал по-старому, к советским мерам так и не привык) обнаружилась полуистлевшая офицерская гимнастерка без погон. "Если она знает, что семью бросили в яму в голом виде - тогда... Тогда игра окончится мгновенно. И мне не останется ничего другого..." Последнего слова не произнес даже мысленно. Мерзейшее словцо...
      Теперь следовало подбросить бриллианты. Взглянул на Веру и почувствовал дурноту. Лицо ее пылало восторгом, глаза провалились, глазницы сделались черными. Она стала похожа на ведьму с картинки.
      - Они, они... - слетало с губ. - Это они! Благодарю тебя, Господи!
      - Да. Это они... - произнес скорбно. - Мы нашли.
      - Бриллианты, бриллианты! - закричала диким голосом. - Они, они!
      Ее гнусность не имела пределов...
      - Да плевать я хотела на ваших Романовых! - Голос исчез, только яростный хрип. - Где, где бриллианты?! Дайте их! Дайте!
      - И Кирилл вас искренне любил? Как наивны мужчины...
      Бросилась с кулаками: она уже ничего не соображала.
      - Успокойтесь... - схватил за руки, сжал. - Зачем вам царские драгоценности?
      Оттолкнула, отряхнулась, словно курица, только что вылезшая из-под петуха.
      - Тебе не понять... - сказала презрительно. - Успокойся, дурак. Я никогда не служила в ГПУ. СССР - пародия! Я служу фатерлянду. СД, разведка. Давай камни, и я исчезну навсегда... Ферфлюхтер... Идиот. Это - Романовы? В одежде? Да они голые, болван! Го-лы-е! Мы, русские, всегда учились у немцев логике и мудрости. Судя по тебе - мы так ничему и не научились.
      Его не столько поразило это признание (черт ее знает... Хитроумный агент госбезопасности СССР и не такую отступную легенду придумать может. Верить ей нельзя...), сколько взбесила ее беспредельная наглость. Ишь ты, Зихерхай, СД, служба безопасности Третьего рейха... Что же, и Кирилл, и второй Веретенников, и Лена... Тоже? Не может быть! Они так искренни, так проникновенно добры... Не может быть.
      - Ты о Кирилле и прочих? - улыбнулась сатанински. - Меня им подставили. Должен понимать, что это означает. А цель... Да ради бога! Моя задача - информация, осел! Скоро начнется война с жидо-большевиками! Мы должны остановить и мы остановим расползание еврейства по всему миру! Давай камни и пошел вон! Ну?
      - У кого письмо? Для НКВД. У кого? Без письма ты не получишь ничего!
      Усмехнулась, обнажила левую грудь:
      - Как у Клеопатры! Мой начальник часто говорил мне это... И все время меня хотел. Меня все хотят, все, и ты, ты тоже хочешь, так оставь свою славянскую неполноценность и начнем! Я обопрусь вот об это упавшее дерево! Как славно! Как изначально! Так совокуплялись древние германцы! Попробуй по-нашему, славянин! Аллес гут!
      - Письмо... Сначала - письмо.
      Она приблизилась вплотную, обняла за шею.
      - Когда это входит в это - тогда все заканчивается. Да? А письмо... Да нету никакого письма. Я придумала письмо, чтобы удержать тебя от необдуманных поступков. Начали...
      - Плохо придумала... - ударил ножом под вздох, потом еще и еще раз. Она сползла с его груди, не вскрикнув. Долго смотрел на красивое, спокойное лицо. Ложь то была? Правда? Теперь не узнать. И дальнейшие события пойдут совсем по другому руслу.
      И еще: кто же "Третий"? Взгляд упал на руку Веры, безжизненно свесившуюся в яму. На среднем пальце сверкнуло золотое кольцо. С некоторым усилием снял его - вторая фаланга припухла немного. Сразу увидел три небольших темно-синих сапфира. "Третий"? - подумал. - Третий... Псевдоним на кольце? Странная затея... Это не похоже ни на немцев, ни на НКВД. Кто же эта "Вера Сергеевна"? Завербованный немцами сотрудник НКВД? Или работник СД, внедренный в систему советской контрразведки? Какую-то роль в истории с Веретенниковым она играла. И это - раз. О ней ничего не знал "Федор Алексеевич" - два. Третье, самое главное: существует ли письмо, реальна ли гибель Веретенниковых? Если да - тогда почему, зачем это понадобилось ей?
      Вспомнил Великий исход: дымили корабли на рейде, и плавно раскачивала волна лодки с солдатами и офицерами. "Мы скоро вернемся", - летело над палубами, лебедки поднимали лошадей, цивильная толпа давилась перед ощетинившимся кордоном, счастливцы, которым удалось пройти, сталкивали друг друга и срывались с трапов, следом плюхались в воду баулы и чемоданы, стон и крик стояли кладбищенские... А впереди был чужой берег, чужая, непонятная земля, голод, холод, страдание. Вместе с другим оказался в Галлиполи; когда вывели на поле и среди камней и сбивающих с ног ветров предложили разбить лагерь - даже суровый Кутепов дрогнул. Но - ничего, русский человек двужилен и преисполнен жаждой жизни. Приспособились. Строили армию - в робкой уверенности, что не без милости Господь; хоронили умерших, ставили кресты и даже часовню воздвигли из камней - исполняли долг, потому что без него нет армии...
      Иногда удавалось вырваться в Стамбул. Суетный многоликий город чуть-чуть обрусел, доносился голос Вертинского: "Я сегодня смеюсь над собою..." Проститутки, вино, марафет - все бывало, одного только не было: милой родины. Однажды Званцев осознал: и не будет. Никогда. Потому что виновны. Тем, кровавым, с кровавым флагом, который пусть и невидим и невредим от пули - тем настанет свой черед, и они поплатятся за то, то вздыбили и раздавили Россию. Цена для них будет непереносимо велика. И сколько бы ни пытались забыть, свалить на "темные силы", никто и ничто не забудется. Никогда...
      Но эти мысли не утешали - наоборот: чем больше ощущал Званцев, что прощения не будет, не будет исхода вечно длящемуся страданию - тем больше портилось настроение. Однажды, услышав, как с вершины минарета Айя-Софии кричит муэдзин: "Я свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет Пророк Его!" - подумал горестно: они живут. Они благоденствуют. Хотя ничтоже сумняшеся вырезали в одну ночь два миллиона ни в чем не повинных армян. А мы - мучаемся. За что?
      И ответил: просто все. За то мучаемся, что д о п у с т и- л и. Прикосновение к Помазаннику дозволили. И этим сказано все...
      ...А смертный лес шумел, и плыли высоко в небе облака - жизнь продолжалась. Зачем? Те убийцы, и мы такие же, и оттого обречены.
      И еще вспомнил: разговор с перевербованным НКВД Климовым. Как это он? "Агенту этому все доступно! Он... Она вне всяких подозрений!" Вот: о н а... Это местоимение употребил и "Федор Алексеевич". Что ж... Точка".
      Таня долго молчала, всматриваясь в мое лицо сквозь нервно прищуренные глаза. Серафима Петровна расставляла чашки на столе - мы собирались пить чай.
      - Варенье и сахар - в буфете, - сказал я. - К сожалению, больше ничего нет.
      Серафима махнула рукой, чай был нужен для того, чтобы хоть немного отвлечься. Сели за стол, Таня вертела чашку в руках, я видел, что говорить ей не хочется.
      - Это тайна, так?
      - Нет. Но ты вряд ли поверишь, а доказательств у нас нет.
      - Все равно.
      - Тогда - слушай...
      Странным был ее рассказ. Вера Сергеевна - дочь русских эмигрантов двадцатого года. Родилась в России, в Петербурге, в 1910-м. Окончила немецкую школу, прекрасно говорила, писала, разговаривала по-немецки. Когда ей исполнилось двадцать лет, в 1930-м, примкнула к гитлеровскому движению, стала членом НСДАП. Позже ее пригласили в Главное управление Имперской безопасности - референтом по русским проблемам. Немцы желали знать настроения русских эмигрантов, особенно - военных. В 1935-м Веру подставили Веретенникову, она вышла за него замуж. Гестапо преследовало единственную цель: иметь в среде активных русских монархистов своего надежного человека. Это удалось: у Кирилла Веретенникова от жены (она и в самом деле была у него третья. С первой он разошелся еще в России, вторая оставила его сама, уйдя к ловкому коммерсанту) секретов не было...
      - И немцы организовали их приезд в СССР... - проговорил я, мертвея не то от обиды, не то от страха. Таня заметила:
      - Я тут ни при чем. - Она настойчиво-раздельно проговорила все три слова, как бы стараясь подчеркнуть свою непричастность. - Немцы поставили задачу: выйти на человека из РОВсоюза - у них имелась информация.
      - Ты рассказываешь так, как будто сама всю жизнь прослужила... - убито произнес я.
      - Не говори чепухи. Так вот: бурную деятельность - поиск старых связей, друзей - Веретенниковы развили сверх всяких ожиданий. Они были очень неосторожны...
      - Они ведь обыкновенные русские люди... - вступила Серафима. - Навыков специальной работы у них не было. Они даже Лену взяли с собой - для убедительности...
      - Как же они попали в СССР? - Я переставал верить. Ерунда. Такого просто не может быть.
      - Ты сильно удивишься. Мы подходим к главному. РСХА договорилось с НКВД, - сказала Таня.
      - Ты... Ты врешь! - заорал я.
      - Я говорю правду. Немцы боялись и восстановления монархии, и монархических настроений в СССР. Они считали, что при большевиках, при "национальных республиках", обилии евреев в руководстве страны - СССР рухнет при первом же немецком ударе! Большевики в свою очередь убеждены, что если война и будет - монархические иллюзии внесут разлад в монолитное советское общество. Поэтому интересы совпали... Ты не знал?
      - Глупый вопрос...
      - Наиболее активных противников Гитлера, которые жили здесь, НКВД или уничтожил, или выдал гестапо. Таково соглашение... Мы ни о чем не догадывались. Только в самое последнее время раскрылись глаза. Но было уже поздно.
      - А ты была слишком мала... - улыбнулась Серафима Петровна, покачала головой. Должно быть, в ее сознании не умещалось, что два сопляка вроде меня и Татьяны вообще могут вести подобные разговоры...
      - Я думаю, что Званцев не поверил угрозе "Третьей"... - сказала Таня.
      - Кольцо? Это из-за кольца у нее такая кличка? - догадался я.
      - И кольцо - тоже. Дамская выходка... Не поверил и погубил всех. На их языке это называется не кличкой. Это - псевдоним.
      - А... А где Званцев теперь? - У меня перехватило дыхание. Вот оно, сейчас они мне преподнесут.
      - Он не вернулся из Екатеринбурга. Мы думаем, что он либо погиб...
      - Либо арестован, - вступила Серафима. - Разумеется, контрразведкой. Если же это правда и он... как это? Установлен?
      - Установлен он еще до своего первого ареста. Он же вышел на проваленную явку, - гордо объяснил я.
      - Пусть так... Значит он в Екатеринбургском... Свердловском НКВД. Ты и Таня едете туда. Званцеву надо помочь. Постарайтесь сделать это.
      - Но как? - Я удивился так искренне, что Таня рассмеялась:
      - Где теперь служит твой отчим, Сережа?
      Вот это да-а... Но ведь глупо. Отчим никогда не пойдет на предательство. И я никогда не толкну его на это.
      Таня словно услышала мои мысли:
      - Никого и никуда не нужно толкать, Сережа... Иногда человеку достаточно просто объяснить.
      Я вспыхнул, щеки пошли пятнами:
      - Замолчи! Он честный человек! Он не предаст!
      Она смотрела на меня сочувственно, нежно - так смотрят на больного, которому желают скорейшего выздоровления.
      - Это его дело. Никто не собирается наступать на горло. Но ведь ты понял однажды: большевистская система преступна. Они все преступники: Ленин, Сталин, Гитлер, Муссолини...
      Что ж... Логика в ее словах была.
      Серафима ушла, мы с Таней отправились в Летний и долго бродили вдоль Лебяжьей канавки. На другой стороне Марсова привычно желтели казармы лейб-гвардии Павловского, где-то неподалеку играл оркестр.
      - Слышишь? - спросила Таня.
      Это была песенка о Татьяне: "Помнишь дни золотые..." В исполнении духового оркестра она звучала томительно-печально, и у меня сжалось сердце. Рядом стояла удивительная девушка, я любил ее, я знал это, но я молчал. Потому что чувствовал: мысли мои глупы, бессодержательны и даже смешны. Революционеры отреклись (лучшие из них, это правда) от личной жизни - во имя борьбы за будущее. Но эта борьба привела к власти негодяев. Наивные романтики революции умерли в муке у позорной стены, один за другим. "Чей путь мы собою теперь устилаем..." - эти стихи все чаще и чаще звучат в ушах. Мы не живем. Мы снова, в который уже раз боремся. За миф, фантом. Для себя, своих потомков, для всех...
      Но ведь всем это не нужно. Киножурналы показывают идущих по Красной площади. Их лица озарены светом неземной любви к угристому грузинцу, оплывшему Кагановичу, всем остальным. Сколько нас, думающих о несчастье своей родины? Трое? Пятеро? Пятьдесят? Сто семьдесят миллионов в огромной стране радовались плакатам: "Смерть врагам народа!" Пусть эти враги вчерашние палачи России, пусть. Но как сладострастно повергает народ вчерашних кумиров, как радостно, с кликами, втаптывает их в грязь...
      Нет. Мы ничего не добьемся. Ничего. Нас никто не услышит, не поймет. Неужели Горький верил в свой романтический вымысел: "...но капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни"? Не верил. Ведь наступил на сердце Данко осторожный человек. И на наши сердца тоже наступят осторожные люди. Потому что их - большинство.
      Милый город... Я смотрел на Таню, я видел, что она испытывает такие же чувства. Наверное, мы оба понимали в тот краткий миг, что впереди не только неизвестность пути, но и многое-многое, страшное...
      Квартира пуста, необычно тихие дни, я чувствую себя государем императором. Правда, ощущение полной свободы омрачено скверным известием: Циля пошла на Литейный в кондитерскую и попала под трамвай. Ей отрезало обе ноги. Ее еще успели привезти в Мариинскую живой, но спасти не смогли, слишком много крови потеряла. Вдруг выяснилось, что родственников у нее нет (житомирский тип так и не объявился). Пришла милиция, описала скудный скарб в неудобной ее комнате, похожей на гроб. Поперек дверей милиция наклеила ленту от мух и заляпала печатями. Осиротел Моня. Он шнырял по коридору, тыкался мордочкой в запертую дверь и истошно, по-звериному орал. Я пытался кормить его мясом, но он отворачивался.
      Позвонили из больницы, сухой женский голос произнес:
      - Вы - Сергей? Покойная перед смертью успела сказать, чтобы вы пришли ее похоронить. И чтобы... - женщина замешкалась, видимо, читала нечто записанное на бумажке, - принесли Моню. Это ее грудничок?
      - Какой... грудничок? - обалдел я. - Вы... о чем?
      - Ну, вы словно никогда не видели деток, сосущих материнское молоко. Так он ее грудничок?
      - Вы загляните куда надо и узнайте ее возраст! - крикнул я непочтительно, на что получил строгий ответ:
      - Молодой человек! Я сама знаю, куда мне заглядывать! За гроб и услуги - пятнадцать рублей! В три часа завтра ее увезут на еврейское, так что не опаздывайте!
      Маме звонить не стал. Цилю она недолюбливала, с какой стати потащится на кладбище. С Моней... Пятнадцать рублей взял у соседки. Она тщательно отслюнила пять зеленых бумажек с красноармейцами и, заглядывая в глаза, долго объясняла, что я забрал последние деньги. В половине третьего я отправился в больницу.
      Вестибюль. Остро кольнуло: совсем недавно мы с Трифоновичем забирали отсюда маму. Женщина неопределенного возраста трет пол. "Где морг?" Долго объясняет, Моня некстати высовывает голову из-под курточки, уборщица начинает кричать. Бог с ней...
      Морг. Кафель, возвышение, гроб. Циля непохожа на себя: острый нос сделался еще более горбатым, вместо глаз - глазницы. Нижняя челюсть отвалилась, видны испорченные зубы. Агент госбезопасности... Какой же у тебя был псевдоним? Кто-то трогает меня за плечо: мужчина лет сорока, серое пальто, шляпа, сапоги. Ага... Пришел-таки. Оперуполномоченный... Чего там? Наверное, "СПО" - Секретно-политический отдел. Для кого еще могла собирать информацию в очередях старая, безобидная и глупая Циля.
      - Вы... оттуда?
      - А ты - Дерябин?
      - Угадали.
      - Тогда держи кота получше и - вперед.
      Он кивает двоим мужичкам с лицами и глазами, утонувшими в простом алкогольном опьянении. Те смотрят в недоумении.
      - Крышку... Как? Понесете?
      - Закрывайте, - приказывает опер, они бухают крышку на гроб, поднимают и выносят во двор. Здесь уже ожидает старенькая полуторка. Гроб ставят на платформу, опер косится.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36