Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сердце Льва - 2

ModernLib.Net / Боевики / Разумовский Феликс / Сердце Льва - 2 - Чтение (стр. 4)
Автор: Разумовский Феликс
Жанр: Боевики

 

 


Однако, слава богу, всему приходит конец. Ровно в семь Андрон стал собираться — выдрал инвентарь, проинструктировал уборщика, вымыл под краном торс по пояс, а ноги по щиколотку. Гусар он, блин, или нет. С грохотом задраил будку, получил с цыганок бакшиш и подгоняемый гормонами отправился на рандеву. Аккурат в означенное время он уже звонил в квартиру двадцать семь, что в большом девятиэтажном доме на углу Гражданского и Луначарского. С шоколадно-вафельным тортом «Невский», бутылкой советского шампанского и улыбкой состоявшегося Казановы.

— А, это вы, Андрей? — дверь без церемоний открыла Оксана Дмитриевна, с улыбкой подала ухоженную, с шелковистой кожей руку. — Привет. И не пора ли нам перейти на «ты»? Зови меня просто Ксюшей.

Она была босиком, в легкомысленной маечке и жутко сексуальных, из обрезанных джинсов шортах. Выглядела сногсшибательно. В прихожей тоже было здорово — в огромном, во всю стену зеркале отражались вешалка, рога и что-то модернистое в ажурной рамке. Мореные под дуб панели сразу создавали ощущение респектабельности и комфорта — не прихожая, приемная генсека. В кухне тоже было ничего — не наша мебель, холодильник под потолок, мудреная, похожая на машину времени, кофеварка. Однако несмотря на вычурную обстановку держала себя Ксюша с завораживающей простотой.

— Ну что, разговорами сыт не будешь? — ловко накрошила всего, словно для салата, залила квасом, добавила сметаны. — Окрошка, сэр.

Не забыла и обещанные рюмочки для чая, посмотрела их на свет, достала из холодильника початую бутылку.

— Виски ред лейбл, сработано ин не наша.

В каждом ее движении сквозили уверенность, неспешность и спокойная естественность человека без комплексов. Ничем не обремененного и живущего без проблем. В полном согласии со своей натурой.

— Да, сработано на совесть, — Андрон, не церемонясь, выпил, одобрительно кивнул и принялся хлебать окрошку, к слову сказать, весьма и весьма недурственную. — Очень вкусно.

— Я рада, что тебе нравится, — Ксюша усмехнулась, выдержала паузу и спросила прямо-таки с материнским участием: — Котлеты разогревать?

Это натуральные-то свиные, с корочкой и косточкой? Разогревать, разогревать и немедленно! Лесного санитара не видали?

Хорошо было с Ксюшей, вкусно, нестеснительно и просто. Не нужно было думать, что сказать, как себя вести, изображать хорошие манеры и возвышенную работу мысли. Можно было быть естественным, не кривить душой и не вписываться в установленные рамки. Быть самим собой. Давно уже Андрон не чувствовал себя так славно.

Допили виски с красным лейблом, потом открыли с черным, хлопнули бутылочку шампусика и естественно по летнему-то времени набрались. Весьма. А набравшись, само собой разговорились — о том, о сем, и конечно же по душам. А потом как-то само собой получилось, что закружились у них хмельные головушки, и пришли они в себя только глубокой ночью. На необъятном водяном матрасе, упругом и в то же время мягком, позволяющем отлично поддерживать нужный ритм.

— Нет, ты не рядовой гусар, — блаженно потянувшись, Ксюша чмокнула Андрона в шею, и воркующая нежность послышалась в ее голосе, — ты генералисимус. Фельдмаршал.

В этот миг на улице истошно скрипнула, завизжало, и раздался звук, будто кувалдометром припечатали жестняную банку. И наступила тишина.

— А, еще один, — Ксюша перекрестилась, трудно поднялась и, пошатываясь, подошла к окну. — Ну конечно же, выноси готовенького. Хоть бы фонарь бы повесили, сволочи, а то один за другим бьются. Бум, бах, трах.

Вот то-то и оно, что трах… Ксюша со спины была так соблазнительна и прекрасна, что Андрон не удержался, встал, обнял ее, прижался губами к розовому ушку и…

Разомкнули они объятья все на том же матрасе уже под утро.

— Господи, хорошо-то как, что я выходная, — Ксюша без сил перевернулась на живот, поцеловала Андрона и коротко, как-то буднично спросила: — Сегодня придешь?

— Приду, — истово как на духу ответствовал Андрон, поднялся, сходил в ванную, налил себе чаю покрепче и с раскалывающейся головой отправился на службу — проклятье тебе, зеленый змей. Начал, гад, с яблока, а кончил виски и джином…

Утро было как в гадючнике — теплое и сырое. «Ну, быть грозе», — выбравшись из подъезда, Андрон двором прошелся вдоль дома, вывернул на Гражданский и вдруг притормозил, сразу вспомнив верину ремарку «бум, бах, трах». Багровая, помнившая еще, как видно, победу над целиной «Победа» врезалась в постамент указателя «Наша цель — коммунизм» на углу Луначарского и Гражданского. Указатель был железнобетонным, установленным на века, и «Победу» победил без труда. Курс на коммунизм не поменялся ни на йоту.

Хорст (1978)

— А, это ты? Заходи, заходи, — Хорст гостеприимно поманил Али внутрь номера и указал ему на глубокое, добротной кожи кресло. — Садись, не стесняйся. Что, на улице жара?

Здесь, в пятизвездочных аппартаментах было как всегда освежающе прохладно — кондиционеры работыли на славу.

— Жарко, добрый господин, очень жарко, — Али почтительно кивнул, с вежливостью улыбнулся и медленно опустился на самый край кресла. — Змейки бодры как никогда, скорпионы исходят ядом…

Агатовые глаза его лихорадочно бегали, пухлые губы пересохли, грязные руки дрожали — вот это да, вот как живут белые люди! С винтом от аэроплана под потолком!

— Да, значит, урожай будет знатный, — Хорст на мгновение почувствовал себя Епифаном Дзюбой, сразу вспомнил Марию, вздохнул. — М-да. — Крякнул, резко позвонил, барственно скомандовал запыхавшемуся коридорному: — Мороженое, сифон, малинового сока. — Кивнул на мгновенно появившийся поднос, подмигнул Али: — Угощайся, будь как дома.

— Спасибо, добрый господин, — тот осторожно, словно кобру, устроил в пальцах ложку, ткнул ею в шарик крем-брюле, опасливо пригубил содовой — ух ты, холодная, а кипит! А сифон шипит как рассерженная кобра, но не кусается совсем. Правда, плюется как верблюд… Эх, живут же белые люди!

— Что, нравится? — Хорст благожелательно глянул, как Али орудует ложкой, закурил десятидолларовую сигару, шумно выпыхнул ароматный, пахнущий Гаваной дым. — А домашние-то хлеба чем тебе не по нраву?

Участливо так спросил, сердечно, изображая всем видом понимание, сострадание и доброжелательность. Глянуть на него — не заезжий янки, отец родной, папа.

— Не хочу всю жизнь в грязи. Не хочу со змеями, — вздохнув, Али воткнул ложку в недоеденное мороженое, отпихнул едва ополовиненную креманку, и в голосе его, тихом и прерывистом, послышался страх. — Не хочу, как мой старший брат Ахмат. Жить хочу. Без Змеевода. Без «Рифаи».

— А что тебе известно о «Рифаи», мальчик? — вкрадчиво, но очень твердо осведомился Хорст и положил свою ладонь гостю на плечо. — Расскажи мне.

Глаза его горели от возбуждения — подумать только, напасть на след «Рифаи», этой таинственной, существовавшей еще во времена крестоносцев секты! Такой же легендарной и смертоносной, как и орден хашишинов, основанный «старцем с гор» Хасаном ибн ас-Саббахом. Зарождение же «Рифаи» связывают с именем Абдула Абд ал-Расуда, знатока змеиных ядов, долгое время учившегося у северных африканских негров псиллов и кстати дальнего родственника того самого Хасана ибн ас-Саббаха. Только если хашишины убивали ядом и кинжалом, то люди из «Рифаи» — исключительно ядом. Змеиным. И по сию пору. Оставшиеся в живых свидетели рассказывают, что главное занятие в секте «Рифаи» это превращение ползучих гадов в невидимое орудие убийство. Все окружено страшной тайной, но кое-кому удалось узнать, что, услышав шум падающего метеорита, посвященные члены секты не мешкая подбирают его. Это самый аэролит кладут рядом с каким-то другим неизвестным науке камнем, который по-видимому испытывает губительную силу первого. Затем они оба размельчаются в порошок, приобретающий запах, неощутимый для человека, но привлекающий змей, который приползают со всех сторон и лежат, словно очарованные вокруг приманки. Члены секты хватают их при помощи маленьких деревянных вил, сажают в горшки из обожженой глины и держат там для своих гибельных надобностей. Очень хорошо работают: орден хашишинов уж давно поминай как звали, а вот «Рифаи» жива-живехонька до сих пор…

— Это страшная тайна, добрый господин, за нее убивают, — Али вжал голову в плечи, сгорбился и перешел на свистящий шепот. — Но вам расскажу…

И рассказал — несколько сбивчиво, но вполне внятно. Странные вещи творились на берегах древнего Нила. Оказывается, все здешние хауи должны были вступать в некое секретное общество, во главе коего стоял загадочный Змеевод, и соответственно выплачивать солидные членские взносы. За что им делалась особая, очень действенная прививка от яда и продавался, правда, очень дорого, таинственный «змеиный» камень — не крашеная пемза, а настоящий, с гарантией нейтрализующий укус любой рептилии. Вот так, плати, держи язык за зубами и мордуй себе в хвост и в гриву безответных змей. Все же отказники, бунтари, дилетанты и любители правды кончают крайне плохо и со стопроцентной вероятностью — навеки замерев с двумя маленькими ранками на теле. Иногда впрочем в таком виде находили и волепослушных членов «Рифаи» — как видно они чем-то не угодили Змееводу, и тот прислал к ним Мурру. А от ее укуса не спасает ни прививка, ни «змеиный камень». Вот такие дела, прямо не священная земля фараонов, а гадючник какой-то. Что же касаемо личности самого Змеевода, то говорят, будто он не человек, а вселившаяся в человеческое тело душа гигантской Матери кобры, королевы и повелительницы всех змей. Свирепой, безжалостной и ужасной. Вобщем Али категорически не желает иметь с ней никаких дел. Готов продаться в рабство, служить собакой, только бы убраться отсюда. Очень надоело выламываться в корзине.

— Ладно, ладно, не горюй, чего-нибудь придумаем, — Хорст бодро подмигнул, вытащил бумажку с ликом Джонсона, с хрустом протянул. — На, иди поешь все же мороженого…

— Занятная история, — сказала Воронцова задумчиво, когда Али ушел, сбросила халат и стала надевать тонкое, почти что не существующее белье. — Мальчонка случаем не покуривает ли гашиш? Такого туману напустил, такого наплел… Просто сказки тысячи и одной ночи…

Время, казалось, не имело к ней ни малейшего касательства — тело у Воронцовой было как у двадцатилетней, стройное, лакомое, с шелковистой, бронзово-загорелой кожей. Модно подстриженная, одетая с тонким вкусом, она неизменно притягивала платоядные мужские взгляды — ай да американка, ну и ну! Повезло же этому профессору Лири! Впрочем, неизвестно еще, кому повезло больше. Хорст являл собой совершенный образчик, этакий эталон мужской красоты — мощный, высокий, широкоплечий, неторопливый в речах и стремительный в деле. Таким наверное видел Ницше в своих мечтах белокурую бестию — викинга с внешностью блондинистого еврея Бернеса.

— Ну, май дарлинг, не скажи, — Хорст с удовольствием взглянул на ее упругие бедра и прочертил сигарой в воздухе замысловатую кривую. — Парень знает о «Рифаи», а это не просто так. Опять-таки, отец его проговорился о близком знакомстве с каким-то там загадочном Змееводом. Нет, думаю, мы на верном пути. Да и сами мифы древнего Египта намекают на это. Два ока божьих — око Ра и око Хора, — их прямая связь со змеиным племенем… В общем сегодня же вечером поедем к Шейху — довольно онанировать, пора поставить все точки над «i». Кстати, дорогая, по-моему ты поспешила с бельем…

И затушив сигару, сладострастно улыбаясь, он заключил Валерию в объятья. Новый день начался как всегда, в любви и гармонии.

А вечером поехали к Мусе. Заклинатель ужинал — по-простому, без кускусов, в кругу семьи. Рис, хлеб — эйш, финики, фуль — вареные бобы, молоко, давамеску, мед. Весело кружились мотыльки, квакали заливисто лягушки, младшая супруга Фатима молча прислуживала за столом.

— О аллах! О, какие люди! — воззрадовался как ребенок Шейх, с почестями усадил гостей, кланяясь, положил им лучшие куски. — Бисми-лла, бисми-лла! Бисми-лла!

Потом стер улыбку с загорелого лица, сдвинул сурово брови и брюзгливо повернулся к Али:

— Ну что сидишь, словно скарабей в навозе! Давай, развлекай дорогих гостей, покажи им свой номер!

Вот сын греха. Мало того, что угробил Голду Меер, ленится работать и не уважает старших, так еще завел себе галстук, ярко оранжевый, с вышитой коброй. Где только деньги взял, безмозглая его голова, настоящих змей ему, видите ли, не хватает…

Да уж, чего-чего, а этого добра на берегах Нила хватало. В конце ужина Шейх развел в молоке мед, покрошил лепешку и, поставив чашку на край стола, хлопнул троекратно в ладоши.

— Кабир! Кабир! Кабир!

Послышалось вялое шуршание, и на его зов пожаловал ошейниковый аспид — старый, чуть живой, с вырванными клыками. С трудом сделав стойку, без вкуса поел, жалуясь, тихо прошипел что-то и медленно, зигзагами отправился к себе, в маленькую тесную конурку под крыльцом. Еле уполз — сразу видно, не жилец.

— Самая умная порода, — с нежностью заметил Шейх и принялся рассказывать о том, что раньше в Египте фараонов все мало-мальски уважающие себя люди держали в домах дрессированных ошейниковых аспидов. И вот однажды один аспид, живший в доме очень уважаемого богатого египтянина родил детеныша, и тот по молодости умертвил ребенка этого самого богатого, очень уважаемого египтянина. И когда отец-аспид узнал об этом, он горестно зашипел, сделал стойку и словно сорную траву вырвал с поля жизни своего дурного, непутевого детеныша. А затем заплакал и навсегда покинул дом этого богатого, очень уважаемого египтянина. Что с ним стало потом, не знает никто. Не с богатым уважаемым египтянином — с ошейниковым аспидом.

— Да, интересная история, — в свою очередь заметил Хорст и тактично промолчал, что нечто подобное уже читал у Плиния. — И весьма поучительная. Сей ошейниковый аспид напоминает мне резкоположительного персонажа русского писателя Гоголя. Тот тоже убил своего сына, правда, из ружья. Нет, не русский писатель Гоголь, его резко положительный персонаж Тарас Бульба.

Так они поговорили о проблемах отцов и детей. Потом Шейх велел Али закрыть дверь и окна, поставил чашку со змеиными объедками на пол и выпустил из клетки обрадовавшихся мангуст.

— Спасибо тебе, добрый господин, добрые ихневмоны очень злые. Вчерашней ночью в подвале загрызли всех крыс, сегодня на спор — двух кобр и рогатую гадюку. Хороши.

В красках живописал Шейх стати мангуст, с нежностью наблюдал, как они прикладываются к молоку, а сам нет-нет, да и посматривал вопросительно на гостя — чего мол приперся, добрый господин, на ночь глядя? Спрашивать же в открытую без обиняков было нельзя — нарушишь предписанный пророком закон гостеприимства. И Хорст не торопился заговаривать о цели визита, болтал о пустяках, восторгался мангустами — брать сразу быка за рога было просто неприлично, можно на всю жизнь до глубины души обидеть хозяина. Так они и сидели, долго, в компании Али, Воронцовой и ихневмонов под кваканье лягушек. Наконец Хорст кашлянул, глянул на Муссу и сделал непроницаемое лицо:

— А я ведь к тебе по делу, уважаемый. Предназначенному только для твоих ушей.

— А я уже повесил их на гвоздь внимания, — Шейх, сразу встрепенувшись, жестом удалил Али, шикнул на мангуст, покосился на Воронцову. — Итак, что же привело тебя в мой скромный дом, добрый господин? Знай, ты попал к друзьям. С добрым попутчиком дорога короче.

— Да приведет она нас всех к благополучию и успеху, — закончил поучительную мысль Хорст и выложил на стол запечатанную пачку долларов. — А ты, уважаемый, приведи меня к Змееводу. И моя благодарность будет высока как горы и безгранична как море.

Воронцова подняла бровь, мангусты замерли, Шейх оторопел, впал в ступор, потухшим взглядом воззрился на стодолларовые. На побледневшем, вытянувшемся лице его явственно угадывалась внутренняя борьба.

— Я не понимаю, о ком это ты, добрый господин, — наконец сказал он, судорожно дернул горлом и жалобно скривил пергаментные губы. — Я ведь просто старый больной заклинатель. Кобра меня кусала девять раз, рогатая гадюка восемь. Ноги мои холодны, спина горбата, чресла опустошены. И что-то с памятью моей стало. Тут помню, а тут не помню.

— Вот тебе, уважаемый, еще для освежения памяти, — Хорст почтительно хмыкнул и вытащил еще пачку зелени, также стодолларовой и также запечатанную. — Надеюсь, теперь-то ты покажешь мне дорогу в «Рифаи»? С добрым попутчиком, как известно, она короче.

Что-что, а скупердяем он не был никогда.

— О, добрый господин, — только-то и прошептал Мусса, тяжело вздохнул и сделал пальцами судорожное, непроизвольно загребательное движение. — А, аллах!

Снулые глаза его вспыхнули бешеным огнем, голос задрожал, ноздри расширились — подумать только, такая куча денег! Сколько змей можно купить… Да что там змей — лодку с бензиновым мотором, чтобы катать туристов по Нилу… А всего лучше девственницу с хорошим прикусом, красивую и породистую, словно кобылица. Взнуздать ее покрепче, объездить как следует и скакать, скакать, скакать… Прямо в рай… Насчет порожних чресел это так, для красного словца. Есть еще порох в пороховницах, есть, двенадцатидюймовую пушку зарядить хватит.

— Будь по-твоему, добрый господин, — тихо, как бы через силу, согласился Шейх, ресницами притушил блеск своих глаз и неуловимо быстро, словно египетскую кобру, сграбастал американскую валюту. — Завтра же Змеевод узнает о твоей доброте, да не к ночи будет помянуто имя его.

Последнюю фразу он произнес шепотом, непроизвольно оглянувшись.

— Ах, да, да, уже поздно, — Хорст глянул на часы, потом на Воронцову, встал. — Поехали, дорогая, не будем утомлять хозяина. Спокойной ночи, уважаемый, да приснятся тебе все ангелы и гурии рая. А мне вот будет не заснуть, от нетерпения.

— Спи спокойно, добрый господин, всему свое время, — Шейх низко поклонился, прерывисто вздохнул и осторожно, чтобы не убежали звери, выпустил гостей за порог. — Змеевод скажет свое слово…

В тихом голосе его звучало раздражение — вот ведь богатый чудак, сам лезет черт знает куда, и других толкает в объятия искуса. Как бы эти доллары не вышли боком. А с другой стороны — моторная лодка, красавица девственница… Только катайся… Ладно, аллах не выдаст — баран не съест. Может, Змеевод и разрешит принять неверного в «Рифаи». А может и нет.

В голосах лягушек, что квакали неподалеку, слышался оптимизм, здоровая конкуренция и страстное желание к немедленному размножению. На проблемы морально-этического свойства им было наплевать.

Андрон (1980)

День с виду солнечный и ясный на деле выдался мрачным, тоскливым, искрящимся неприятностями, словно электричеством при грозе. Сперва приперся участковый, майор Щеглов, важно закурил, кашлянул и поведал беду.

— Уборщик твой опять в говно вляпался, теперь у меня в ОПоПе сидит. Двести шестая часть вторая у него на лбу написана. Ну что, будем дело возбуждать?

Густо заволосевшие ноздри его короткого носа с жадности раздувались в предвкушении поживы.

— Дела, Семен Петрович, у прокурора, а нам бог велел делиться, — мрачно пошутил Андрон, сунулся в карман, естественно в левый, и пропасть своему уборщику не дал — во-первый, работу знает, во-вторых орел. Опять видно кому-нибудь в бубен вмазал. Бывает.

Едва майор убрался, пожаловал капитан Царев, да не просто так, а на фуре, груженой под завязку яблоками.

— Здравствуйте, Лапин. Обращаюсь к вам как к проверенному человеку. Нужно помочь подполковнику Хренову из белореченского ОВД продать сельхозпродукцию, законно выращенную на приусадебном участке его отцом дважды оредноносцем геройским инвалидом отечественной войны. У нас по спецсвязи прошла шифротелеграмма. Надо, Лапин, надо.

Из кабины МАЗа между тем вылез широкоплечий гражданин, глянув изподлобья, сунул Андрону руку.

— Здравия желаю. Хренов. Подполковник. Имею правительственные награды.

На его решительном скуласто-мордастом лице было ясно написано — хрен тебе, а не три рубля за каждый проданный ящик. Я это право заслужил в боях. Пришлось втыкать зареченского мента на непыльное место, а потом еще выслушивать упреки совершенно справедливого свойства: слушай, дорогой, ты зачем эту сволочь поставил, а? Чтоб он нам цены сбивал, да? Будем его сегодня резать…

Ох, верно говорят, пришла беда — отворяй закрома. И часа не прошло, как пожаловал проверяющий из управления торговли, тощенький, нагловатый человечек с хитрыми бегающими глазенками. Все чего-то искал, принюхивался, присматривался, тыкался курносым носом в каждую квитанцию, сличал, дурашка, их порядковые номера. Наконец, ни черта собачьего не нарыв, накрапал положительный акт, сухо попрощался и уже пошел себе потихонечку с рынка, как к Андрону вдруг подкралась беда в лице его освобожденного из «обезьянника» уборщика, Аркадия Павловича Зызо.

— Ах ты сука, хабарики бросать! — закричал тот грозно, обуянный гневом, и, не разбирая, что было сил, отвесил проверяющему пендель. — Ты сейчас у меня языком асфальт вылижешь, гад! Эй, Андрей Андреич, что с этим пидорастом делать будем?

А был Аркадий Павлович мужчиной крупным, двухметрового роста, в недалеком еще прошлом чемпионом десятиборцем, так что проверяющий сразу осел на зад, однако же способности к актонаписанию отнюдь не потерял. И чтобы гнусный этот талант не воплотился в пасквиль зловещего свойства, пришлось Андрону раскошеливаться и на проктолога, и на новые трусы, и на моральный ущерб. Если уж не везет, так не везет.

— Андрей Андреич, прости! Отработаю, в ночную смену выйду! — покаялся Аркадий Павлович, посмотрел по сторонам и сделался угрюмым и нехорошим. — А это еще что за харя? Дозволь, Андрей Андреич, как ты уйдешь, ее начистить как следует?

И указал на белореченского мента, бойко, под очередь, толкающего наливные яблочки.

— Не раскатывай губу. Бог даст, его сегодня зарежут, — усмехнулся Андрон и строго, по-командирски, уставился на подчиненного. — Давай вперед, в пахоту. Чтобы все блестело как яйца у кота.

Зызо ему нравился — не курит, не пьет, бегает кроссы по утрам, крестится двухпудовой гирей. А что не прочь кому-нибудь в морду дать, да поимел всех телок в округе, так какой же русский не любит быстрой езды. Ишь как скребет лопатой, словно грейдер, а метлой наяривает так что пыль столбом. Эх, раззудись плечо, размахнись, рука, развернись, душа. Вобщем, орел.

Только зря старался Аркадий Павлович, обливаясь потом и матеря торгующих, все его усилия были признаны тщетными. А случилось так, что в кафе пожаловала проверяющая, санитарный врач Эсфирь Абрамовна, натура вобщем-то не вредная, но крайне впечатлительная, занудная и нервная, человек настроения, и все больше плохого. Увидев пару-тройку крыс, чинно продефилировавших по прилавку, она сперва чуть не упала в обморок, потом пришла в неописуемую ярость и поклялась сие крысиное гнездо закрыть. И натурально задраила кафе на санитарный день.

— Чтобы вот здесь, здесь и здесь лежал таки зоокумарин толстым, толстым слоем. Толщиной в палец. Нет, лучше в два. Завтра я приду и проверю. И заведите-ка себе кота. Чтобы мышковал, мышковал, мышковал.

Показать бы ей того, черного, дрыхнущего на лотке с меренгами.

Закрыв кафе, Эсфирь Абрамовна не успокоилась, а выползла на рынок и под настроение стала приставать к Андрону — это у вас плохо, это у вас нехорошо, и вообще ваш уборщик злостный антисемит, вы только послушайте, как он высказывается насчет евреев. Пришлось незамедлительно грузить врачихе всякую лапшу на уши, а после нагружать сумки и тем, и сем, и этим — Эсфирь Абрамовна была медичкой старинного закала и взяток деньгами не брала. Ну и денек, черт бы его побрал! Однако это было не все, кульминация настала ближе к вечеру, под самый занавес. Пожаловал Иван Ильич, поддатый, но в плепорцию, настроенный весьма решительно, выбрался из жигулей и без всяких там обиняков, предисловий и растеканий воды по древу начал основательный разговор:

— Ты, зятек хренов, вот чего. Или давай живи с Анджелкой нормально, или вообще жить нормально не будешь. Я тебя породил, я тебя и прибью. В бараний рог согну. Перну раз, и тебя на хрен сдует.

Спокойно так говорил, веско, внушительно, на полнейшем, дальше некуда, серьезе, только Андрона это совсем не трогало. Душа его была объята удивлением, потому как Иван Ильич виделся ему каким-то нереальным, расплывчатым, приведением, а слова его доносились мертвыми, ничего не значащими звуками. Словно плеск набежавшей волны, словно писк пролетевшего комара, словно свист миновавшей пули. Они не трогали, потому что жизни в них не было.

Наконец Иван Ильич выдохся, сел в машину и, вдарив по газам так, что затрещал глушитель, под рев мотора дунул по Гражданскому. «Эх, сидел бы ты дома, старче», — с пронизывающей жалостью вдруг подумал Андрон, вздохнул тяжело и позвал Аркадия Павловича.

— Закрывайся без меня. Механик не в силах на вахте стоять. Рука бойца колоть устала.

Переоделся в цивильное, взял у девок из кафешки коньяка и отправился морально разлагаться к своей заведующей гостиницей. Его ждали изысканная беседа, шарлотка, испеченная на сковороде и добросовестные ласки опытной, понимающей толк в любви женщины. Что еще нужно человеку для полного счастья. День, черный и сволочной, заканчивался, похоже, неплохо. Однако Андрон был задумчив, слушал Ксюшу невнимательно и сколько ни глушил, не брало — перед его глазами все стоял Иван Ильич, похожий до жути на призрак. Хорошенькое, блин, кино! Наконец уже на водяном матрасе он позабыл все тревоги дня, сбросил напряжения в судорожных объятьях, но едва стал засыпать, как на улице знакомо заскрипело и ударило железом о бетон. Пудовым кувалдометром по банке из-под килек.

— Господи, опять, — Ксюша приподняла голову с груди Андрона, и в сонном голосе ее послышалось удивление. — Ты куда?

— Туда…

Сумбурно, путаясь в штанах, Андрон оделся кое-как, проигнорировав шнурки, обулся на босу ногу и стремительно, пулей на рикошете, выскочил из квартиры. Вихрем слетел вниз по лестнице, с ходу распахнул дверь подъезда и, окунувшись в ночь, рванул что было сил на место встречи Гражданского и Луначарского. К нелепому, скверно освещенному указателю, указующему путь в светлое будущее. И, не добежав, остановился, страшно закричал от ужаса и непонимания — узнал размазанную по бетону красную треху тестя. Самого же Ивана Ильича узнать было невозможно, голова его превратилась в бесформенную, кажущуюся черной в полумраке массу.

Тим (1980)

В здании аэропорта было душно, пахло соляркой, асфальтом, невкусными, жареным бог знает на чем пирожками. Настроение было подстать обстановке — скверным. Рейс на Ленинград задерживали, рубахи липли к телу и напоминали компресс, разговаривать на жаре не хотелось. Да и вообще… Юрка, хоть и был в радиотехнике даже не ноль — минус с палочкой, сосредоточенно тыкал ножом, сопел, пытаясь реанимировать накрывшуюся «Селгу». Тим же, дабы отвлечься от суеты, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и предавался дреме. Ему приснилась вдруг Вера Ардальоновна, да не одна, напару с Арнульфом. Единорог был какой-то снулый, нечесанный и смурной, видимо, недомогал. На его рогу, словно чеки в магазине, были наколоты карты, огромные, размером с книгу, все без исключения трефовой масти. «Ящур что ли у него начинается», — подумалось во сне Тиму, а Вера Ардальоновна тем временем перекрестилась, что-то прошептала и, снимая карты с единорогового рога, принялась раскладывать пасьянс. Завещующий кафедрой Уткин, бывалый человек Влас Кузьмич, начальник геопартии Зуев, член-корреспондент Ме… Все как один траурной крестовой масти.

— Отец! — вскрикнул во сне Тим, резко протянул руку и выхватил у Варвары Ардальоновны последнюю карту. — Нет, нет!

Карта с хрустом порвалась…

Он проснулся от собственного крика, ничего еще не понимая, уставился на Ефименкова и стряхнул с руки невесть откуда взявшийся клочок засаленной бумаги из-под вокзальных пирожков.

— Что, брат, кошмары, — Юрка понимающе кивнул и начал с отвращением запаковывать внутренности «Селги». — Все по Фрейду, подкорка растормаживается. Освобождает подсознание от негативной информации, от дивных воспоминаний нашего бытия.

Да уж, чего-чего, а негативной информации хватило, хождение по просторам Самиедны закончились плачевно. А все начальник партии партиец Зуев, решительный целеустремленный карьерист, готовый хоть и с ободранной жопой, но на елку влезть. Еще одну Курскую магнитную аномалию ему подавай.

Где-то с неделю тому назад геологи вышли к узкому, похожему на трещину ущелью, на сколонах котрого несмотря на жару лежал не тающий и летом снег. Даже на первый взгляд место это казалось странным, загадочным и пугающим. Облачность над ущельем делилась надвое подобно ласточкиному хвосту, словно натыкалась на невидимую преграду, вокруг стояла мертвая тишина, а самое главное и настораживающее — стрелка компаса будто взбесилась. Где юг, где север, где восток — пропеллером по кругу.

— Дальше нам нельзя, — сразу нахмурился Куприяныч, глянув по сторонам, поклонился и непроизвольно перешел на шепот. — Это ущелье смерти. Тольно нойды могут заходить сюда — поговорить с душами предков, прочитать «знаки заборейские» на священном камне. Вот он, на левом склоне.

В бинокль действительно был виден гигантский, в форме куба камень, потрескавшиеся грани которого были покрыты какими-то знаками. Рядом стояла желто-белая, похожая на свечу колонна. Размерами она была никак не меньше александрийского столпа.

— Что? Знаки заборейские? — пришел в неописуемую ярость Зуев, витиевато выругался по матери и словно полководец простер длань к ущелью. — Да там же геомагнитная аномалия голимая, чует мое сердце! А ну вперед, копать шурфы, бороздочные пробы брать, рыть носом землю! Родине нужен уран!

— Мы туда не пойдем, — сказал Тим, переглянувшись с Ефименковым, и в подтверждение своих слов сбросил с плеч рюкзак. — Хоть убейте.

Почему-то он верил Куприянычу куда как больше чем Зуеву и тревожить духов не захотел.

— Ладно, археологи, я вам покажу характеристику, вы у меня получите отзыв о практике, — Зуев вдруг сделался спокоен, мстительно усмехнулся и кивнул бывалому геологу Власу Ильичу. — Давай, веди людей.

Геологи вытянулись цепочкой и медленно пошли вдоль ручья, струящегося по-змеиному по дну ущелья. Это был не обычный лапландский ручей, прозрачный, игристый и звонкий, мутная вода его дымилась и густо отдавала аммиаком.

— Ну все, теперь точно практику не зачтут — Юрка помрачнел, остервенело высморкался и грустно опустился на рюкзак. — Уж этот гад постарается, накатает положительный отзыв.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28