Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сердце Льва - 2

ModernLib.Net / Боевики / Разумовский Феликс / Сердце Льва - 2 - Чтение (стр. 26)
Автор: Разумовский Феликс
Жанр: Боевики

 

 


И киоск пошел… Получился он правда тяжеловат, зато герметичен, с пуленепробиваемым стеклом, сваренный из лучшего металла. Несколько похожий на боевую рубку дредноута. Стройными, выкрашенными в шаровый колер рядами он располагался вокруг станций метро, давил на покупательскую психику ударной мощью и напоминал о дзотах и дотах времен Отечественной — разве что не стрелял. Впрочем его самого было не взять ни гранатой, ни пулей. А что стоили массивные, водонепроницаемые двери, зекретный герметик, применяемый на подводных лодках, особые, изготовляемые по спецзаказу бронелюки на крыше. Да в таком киоске можно выдержать осаду всех окрестных рекетиров, мафиози и бандито, показывать им кукиши из-за бронированного стекла и в ус не дуть. Кстати о бандитах. Плоха та спекуляция, которая не может себя защитить, так что Андрон на базе банды Зызо организовал у себя новое структурное подразделение — охранное. Пошил единую форму, пробил лицензию на стволы. И превратилась шелупонь Аркадия Павловича из бойцов в стрелков. Не то чтобы в ворошиловских, наркомовских — в вопросы решающих. Андроновских. Дела его двигались — деньги текли рекой, связи крепли, рос опыт, хватка, а главное авторитет. Причем в двух плоскостях — в плане бизнесмена Метельского и в плоскости уважаемого человека Кондитера. Киоски его занимали лучшие места, в лабазы не заходили проверяющие, бандиты при одном только его имени убирались подальше — как же, сам кондитер Метельский, жених родной сестры самого Тотраза Резаного! Про всю элиту районной администрации он мог смело сказать словами Высоцкого: «Они мне больше, чем родня, они едят с ладони у меня…» Да только Андрон крепко держал рот на запоре — жизнь приучила его хранить молчание.

Да, звезда Андрона стремительно восходила, но не было гармонии в его душе. Однажды, сам не зная почему, он отпустил водителя, охрану и лично порулил в Сиверскую. Заканчивалась осень, облетели клены, на развороченных полях жадно копошились птицы. Шестисотый резво обгонял тянущиеся грузовики, шелестел колесами, нежил подвеской, а Андрон почему-то все жал на газ и вспоминал свою первую машину, бедную «шестерку», проткнутую ломом. Сам не заметил, как долетел, быстро как на крыльях. Бросил мерседес на парковку, поднял воротник кожпальто, двинул, непонятно чему радуясь, пешком. Вот он край заветных мечтаний, верных друзей, первой любви. Походил-походил Андрон под облезлыми кленами, пошуршал начинающей тлеть листвой, посмотрел на стылые воды Оредежа, и радужный настрой его как-то испарился. Да, что-то от заветных мечтаний не осталось и следа, верные друзья — одних уж нет, а те… хрен знает где. И первая любовь из всех предпочитает коленно-локтевую позу, храпит, когда напьется водки и спит с зампредом и главным из ментов. Да и в самом краю мечтаний все как-то изменилось к худшему — кругом ларьки, ларьки, ларьки. А от клетки не осталось и следа… Где он, центровой гусляр, поющий про колечко с бирюзой, стебли белых рук и вишни алых губ… Наверное спился. Может вообще, все, что было, это сон, который вертится в сознанье, словно колесо…

Удивительно, но факт — Андрон приехал в офис из страны юности, никуда не врезавшись, никого не задев, не протаранив сияющей громадой мерседеса всю эту сволочь, ползущую по шоссе…

— Факсов не было? — глянул на секретаршу так, что у той раньше срока начались месячные, забился в кабинет, задраился на ключ. Сел в кресло, успокоился и… начал вспоминать, где ж та бумажка, исписанная рукою Клары. Если потерялась, тогда хана.

Тим. 1997-й год.

— Ага, ол ю нид из лав, — Тим вышел из темноты на свет, сразу подскользнулся, непроизвольно сплюнул от аммиачной вони и понял, что находится в подъезде, загаженном, грязном, с тусклой, держащейся на проводах лампочкой. Невыразимо питерском.

Так оно и было, Тим открыл скрипучую дверь, прошел длинным, похожим на кишку проходным двором и очутился в самом начале Московского, у площади Мира, нынче почему-то непроезжей и загороженной глухим забором.

— Отдохнуть не желаете? — сразу же спросила его особь женского рода и улыбнулась заученно и чернозубо. — Вафля полтаха, раком двести, в жопу двести пятдесят. Довольны будете.

Какой там Ар-Камень, какое на хрен кольцо Силы.

— Не желаю, — коротко буркнул Тим и тут же отказ его был истолкован по-своему смазливым молодым человеком, стоящим неподалеку:

— Тогда, может, мальчика-пидорчика? У нас такие «пряники», фуфло как…

— А пошел бы ты, — разозлился Тим, сплюнул и тоже пошел — удивляясь увиденному по-утреннему просыпающемуся городу. Господи, как же он изменился. Повсюду ларьки с водкой, пивом, какой-то заграничной жратвой, огромными, похожими на Гулливера конфетами. На стенах плакаты с «Кока-колой», «Пепси», звероподобные, доверия не вызывающие рожи, скабрезные, на фоне голых жоп скандально-сексуальные сентенции — «Мастурбация — путь к очищению?» Горели не по-нашему неоновые рекламы, слонялись меж ларьком сомнительные личности, у Юсуповского садика, несмотря на ранний час, собирался экзальтированный народ — пожилой, решительный, со знаменами и транспорантами, на которых белым по красному крупно значилось: «Капитализму нет, нет, нет, нет! Коммунизму — ура, ура, ура!» Некоторые из них без дела не скучали — срывали со стен плакаты с физиономиями, топтали их ногами, а ветер-хулиган, как пить дать дувший с Балтики, нес обрывки и клочки по асфальту. «Правду Жириновского», Программу «Яблока», заявление демократических сил… Словно никчемный бумажный сор.

«Сколько же я провел в темноте? — как-то вяло подумал Тим и неожиданно улыбнулся, почувствовал радость. — И хорошо. Похоже здесь смотреть особо не на что».

Он прошелся Садовой, на проспекте Майорова, перекрещенному теперь в Вознесенский, повернул к Фонтанке и двинулся по набережной. Навстрему ему мчались потоки машин, все больше не наши, иномарки, шли, торопясь, чужие равнодушные люди. Куда? Зачем?.. Словно мотыльки на пламя свечи, воображающие, что летят к звездам… Так и шел Тим вдоль безымянной реки — неторопливо, посматривая по сторонам, чувствуя себя много старше и этих людей, и этих тротуаров, и этих самых вод. Высокий, могучий, с седыми волосами до плеч и лицом, абсолютно лишенным растительности… Наконец он остановился у знакомого дома с флюгером в форме пса.

— Пропусти-ка меня, братец, — сказал охраннику у ворот, и тот, даже не задумываясь, послушно отдал засов, распахнул железную, крашенную в черный цвет створку. Тим неторопливо вошел, поднялся на крыльцо и взялся за массивную ручку — дверь была заперта изнутри, но это не имело для него ни малейшего значения. Повинуясь его воле, мягко открылся замок, и Тим вошел внутрь. Губы его улыбались — он слышал на чердаке человеческий голос…

Андрон и Клара. 1996-й год.

Есть бог на свете — бумажка с координатами Клары нашлась. На сейфе, в ворохе визиток. Ломкий, когда-то глянцевый прямоугольник, исписанный красивым почерком. С адресом в три строчки по английски. В тот же день Андрон отправил по нему телеграмму — на русском, длинную и обстроятельную, как письмо. От всей души, постарался на тысячу долларов. А утром услышал по телефону Клару. Она только-то и сказала: «Приезжай, если можешь… Андрюшенька…» Всегда не любила телефонных разговоров. А голос — хоть и радостный, но какой-то усталый, надломанный, словно не живой. Знакомый до боли, родной.

И Андрон, бросив все дела, поехал. Вернее, полетел на белокрылом, урчащем словно огромный кот боинге. Прямиком в Бостон, третий по величине город США, второй по уровню оптовой торговли и четвертый по обороту денежных средств. Сразу ассоциирующийся с Гарвардским университетом. Только пробыл он за океаном недолго, дней десять. Нет, все распрекрасно было в Америке — газоны подстрижены, клены приветливы, дом Клары — трехэтажный, в море зелени, — изобилен и полной чашей. Переливающейся через край, выстроенной по спецпроекту. Нет, все дело заключалось в Кларе. В той скромной девушке эмигрантке, которая в короткое время покорила своим творчеством Америку и превратилась в процветающего мэтра с многомиллионным состоянием, личными выставками и членством в самых престижных академиях. Она не встретила Андрона. В аэропорту его ждала симпатичная мулатка — при ослепительной белозубой улыбке и сногсшибательном лимузине с водителем негром.

— Хэллоу, мистер Андрей, — на сносном русском сказала она. — Меня зовут Джанин. Мисс Клара попросила меня встретить вас и развлечь. Она освободится где-то через неделю. Прошу.

И с ветерком помчала Андрона в пригород Бостона — в тот самый, изобильный, из стекла и бетона дом Клары. Не дом — дворец, необъятные хоромы. Унылые и пустые, если не считать прислуги и охраны. А потом были экскурсии по Бостону, снова боинг, урчащий как кот суетливость полуночного бродвея, величавая надменность Вашингтона, строки Эммы Лазарус на пьедестале Свободы:

Пусть придут ко мне твои усталые, твои нищие,

Твои мятущиеся толпы, жаждущие дышать свободно,

Жалкие отбросы твоих перенаселенных берегов…

Номера отелей были пятизвездочны, улыбка Джанин — предупредительна, обслуживание в ресторанах — выше всяких похвал, а места в варьете вплотную у сцены. Вот она Америка, вот он заокеанский рай. Только Андрона все это не радовало — чай не усталые и не нищие, и не из мятущейся толпы. А потом на все вопросы о Кларе Джанин тактично улыбалась и прищуривала умные глаза:

— Терпение, мистер Андрей, терпение. Она сама вам позвонит.

Клара, как и было обещано, объявилась где-то через неделю — позвонила по сотовому, сказала уже своим теплым и выразительным голосом:

— Привет. Ну как ты там, не скучаешь? Я уже дома.

— Еду, пообещал Андрон и из ближайшего цветочного магазина отправил в Бостон роз на тысячу долларов. Не миллион алых на последние деньги, но все равно наверное приятно.

А затем по-новой урчал белокрылый боинг, медленно тянулся в аэропорту «хобот-переход», стремительно летел по бетонному шоссе шикарный лимузин с водителем негром. И вот он дом, похожий на дворец. С остроконечными башенками и вычурным крыльцом. На ступенях которого стояла Клара.

— Здорово, путешественник, — с нарочитой бодростью улыбнулась она, как-то суховато чмокнула Андрона и сразу, задавив судорожный вздох, сделала приглашающее движение. — Пойдем-ка за стол. С дороги-то.

Господи, как же изменилась она. Сильно постарела, как-то выцвела, даже ростом, похоже, стала меньше, с лицом осунувшимся, в корке макияжа, она была какой-то не естественной, ненатуральной, похожей на заводную куклу. И запах этот, лекарств, беды, больницы, лишь отчасти замаскированный французским парфюмом. От прежней Клары остались лишь глаза, прекрасные, задумчивые, горящие огнем и вдохновеньем. И очень несчастные.

Стол был накрыт в пардной зале — просторной, выдержанной в старинном стиле. Гобелены, витражи, резная мебель, фальшивые, в массивных шандалах свечи. На белоснежной скатерти — фаянс, хрусталь, фарфор, на нем горой все, что душа пожелает. Но это так, для начала, для разгона — сбоку изготовились два мужика в ливреях, только мигни им — что хочешь принесут. М-да…

— Присаживайся, Андрюша, будь как дома, — Клара быстро взглянула на Андрона, снова задавила тяжкий вздох, а мужики в ливреях тем временем ожили — начали двигать стулья, тащить со льда шампанское, помогать управляться с рыбой, омарами, икрой. Со всем этим необъятным харчевым изобилием. Собственно предназначалось оно исключительно для Андрона, Клара, не притрагиваясь к разносолам, вяло ковырнула ложкой в тарелке с овсянкой:

— Спасибо за розы, они великолепны. И извини, что заставила неделю скучать. Что-то поплохело мне, пришлось опять тащиться в Швейцарию. В который уже раз. А ты все такой же, молодцом. Седой только. Как старый волк. Одиночка?

Последнее слово она произнесла с вопросительной интонацией.

— Одиночка, одиночка, кому я на фиг такой нужен, — Андрон золоченой вилочкой зацепил какого-то морского гада, но сразу же проигнорировал его, нахмурившись, взглянул на Клару. — А что это, мать, с тобой такое? Чтобы по Швейцариям-то? И овсянку жрать?

А сам вспомнил давнее — зону-поганку, домик свиданий, Клару, кривящую от боли губы. И красную, медленно ползущую по ее ноге змею.

— Все то же, Андрюшенька, все то же. Или забыл? — Клара усмехнулась, и лицо ее ненадолго сделалось счастливым. — Помнишь, как я тогда в Питере загремела в больницу? Ты еще мне передачки носил, все кур жареных-пареных. Так вот фигня та все продолжается. Только по нарастающей. И чтобы не сдохнуть раньше времени приходится мотаться в Швейцарию. Есть там кудесник один, у него клиника в Лозанне. Самолет специально купила… А впрочем ладно, не будем о грустном.

И Клара замолчала, всем своим видом показывая — а вот здоровье ни за какие деньги не купишь.

Ладно, кое-как попили-поели, пошли осматривать хоромы. Розовая спальня, Китайский кабинет, гостиная, выдержанная в мавританском стиле, холл, обставленный с модернистским уклоном. Все на редкость импозантное, выполненное в тонким вкусом, решенное в оптимальнейшей цветовой гамме. Лучше не придумаешь.

— Я сама делала дизайн, — сухо сообщила Клара, медленно подошла к Андрону и вдруг, не сдерживаясь более, бросилась ему на шею, зарыдала негромко, сотрясаясь всем телом. — Господи, Андрюша… Андрюшенька… Родной… — Тут же она справилась с собой, резко отстранилась, вытерла рукой расплывшиеся глаза. — А мы ведь даже по-человечески и потрахаться не сможем… — Улыбнулась виновато, посмотрела на ладонь. — Прости, прости меня, все бабы дуры… Просто знаешь… Я часто представляла, как ты приедешь, и мы с тобой… В розовой гостиной… В голубой спальне… В мавританской бане… Зачем мне все это без тебя… — Она вздохнула тяжело, успокаиваясь окончательно, достала носовой платок, решительно высморкалась. — Ладно, не обращай внимания. Истерика. Просто соскучилась по тебе. Пойдем, покажу свою мазню.

Мастерская Клары была просторна и окнами выходила в сад. Запах красок смешивался с ароматом цветов, вдоль высоких стен стояли подрамники с холстами, на столах лежали в беспорядке мольберты, карандашные наброски, акварели, эскизы. Все дышало какой-то торжественностью, отрешенностью от земного, отмеченностью великого акта творения.

— Вот, начала новый цикл, индейский, — Клара стремительно подошла к подрамнику, сдернула закрывающее холст полотнто. — Это Длинное Копье. Шаман племени хопи.

Голос ее сразу окреп, движения сделались уверенными — чувствовалось, что она окунулась с головой в родную стихию.

— Шаман, говоришь? — Андрон тоже подошел, оценивающе глянул. — М-да, шаман…

Длинное Копье напоминал ему Чингачгука Большого Змея из одноименного кинофильма. Такой же горбоносый, в орлиных перьях. Хорошо, что не в петушиных.

— Он последний из рода Видящих в темноте, — Клара, прищурившись, отодвинулась на шаг, пристально уставилась на свое творение. — Я специально ездила в резервацию. Жила там неделю. Да, есть колорит. И цветовая гамма вроде ничего.

— Да, очень даже, — Андрон из вежливости кивнул, подмигнул, так, чтоб не заметила Клара, Видящему в темноте и кардинально изменил тему разговора. — Слушай, мать, а вот фигня эта твоя. С ней что же, ничего нельзя поделать? Так вот и жить, не вылезая из Швейцарии?

Хотел небрежно так спросить, как бы невзначай, да не получилось — голос дрогнул, осел, скованный ошейником спазма. И на глазах у Андрона — это у несгибаемого-то, уважаемого человека Кондитера! — вдруг предательски блеснули слезы. Хорошо хоть, что кроме Длинного Копья слезы эти не заметил никто…

— Ох, Андрюша, Андрюша, — Клара потупилась, качнула головой и вдруг широко, словно человек, которому уже нечего терять, улыбнулась, — что я только не пробовала, к кому я только не обращалась. И к хирургам, и к гомеопатам, и к хиллерам. Даже вот он, — она перестала улыбаться и указала на портрет Длинного Копья, — пробовал меня лечить. Увы, духи не дали. Сказали, что помочь мне может только священный камень. Спрятанный — ни больше, ни меньше — в стенке дома, стоящего на северной реке, на крыше которого гуляет на ветру железный пес. Представляешь, какая хренотень? А с другой стороны, сдохну и плевать, все мы там будем, позже или раньше. Кстати, по поверьям хопи в 2012-м году ожидается конец света. Так что усядем усе. Эй, Андрюша, Андрюша, ты чего побледнел-то так? Конца света испугался?

Нет, мысли Андрона были очень далеки от мировых катаклизмов. Он думал о двухэтажном доме с флюгером на крыше, из окон коего видна Фонтанка…

А на следующий день он засобирался домой. Клара поняла все по-своему, сугубо по-женски.

— Андрюшенька, не уезжай, — попросила она. — Оставайся… Я все понимаю… Я страшная, больная, похожая на чучело… А потому без претензий. Живи, как хочешь. С кем хочешь… Только не уезжай, будь рядом. Ты мой единственный свет в окошке. Тебя люблю… Не уезжай…

Однако Андрон не внял, уехал. С пугающей, непонятной поспешностью. Понятной только одному ему.

Лена. 1997-й год. Париж.

Над Парижем опустился вечер — теплый, весенний, благоухающий цветами. Эйфелева башня расцветилась огнями, купол Град Салона нилился томным светом, сполохи иллюминаций отражались в водах Сены. Серебристой ленты, перетянутой пряжками мостов. Ах, Париж, Париж, прекрасная Лютеция!

— Чертов гадючник! Столпотворение вавилонское! — Лена посмотрела вниз, на скопище автомобилей, тярнущееся с урчанием по Елисейским полям, с чувством затянувшись, выщелкнула сигарету, проследила за полетом огненного светлячка и, вдохнув напоследок запах вечера и каштанов, возвратилась с балкона в свой рабочий кабинет. Это была просторная мрачноватая комната с массивнолй, мореного дуба мебелью. На письменном столе, как и положено для прорицательницы, да еще дочери Марии Леннорман — магические кристаллы, человеческий череп и десятилитровая хрустальная посудина с семенем горного козла. В бронзовых шандалах таинственно горели свечи, из золотых курительниц струился сизый дым, дрожащий воздух был ощутимо плотен и густо отдавал эбеном, новозеландской амброй и индусскими ароматическими палочками. Все было неясно, расплывчато, как в тумане. А как же может быть иначе в храме мистики, магии и практического оккультизма.

— Разрешите, о госпожа? — в дверь между тем постучали, клацнул негромко язычок, и с поклонами, прижимая руки к груди, пожаловал Ужасный Ибрагим — огромный, иссиня-черный, в белых шароварах и чалме. Снова поклонился, трижды притопнул и с почтением подал оранжевый конверт. — Вам, о госпожа, письмо.

Зубы его напоминали мрамор, кожа эбеново блестела, глаза были как яичные белки — никто бы даже не подумал, что эфиоп этот вовсе не эфиоп, а русский эмигрант горе-культурист Василий Дятлов. Правда, недурственно загриммированный.

— Давай сюда, раб, — Лена царственно взяла письмо, посмотрела на обратный адрес и сразу же нахмурилась. — Да, дела. — Покачала головой, подняла зеленые, густо накрашенные глаза на Ибрагима. — Ладно, Васька, расслабься, один хрен, никто не видит. Что, народу там много?

— Во! — культурист провел ладонью над чалмой, почтительно оскалился и вздохнул: — В очередь, полная приемная. Любознательный народ, так и прет.

В высветленных линзами глазах его читалось неподдельное уважение — ай да Ленка, ай да молодец, вот надыбала себе тему!

— Ладно, скажи Магистру, чтобы шел разогревать публику, — Лена махнула наманикюренной, сплошь в таинственных знаках мехнди рукой так, что зазвенели браслеты. — Прием откладывается на полчаса.

Выругалась про себя, посмотрела Ибрагиму в спину и резким, нетерпеливым движением вскрыла конверт. Это было письмо от ее бабушки, Елизаветы Федоровны. Естественно шифрованное, весьма лаконичное, твердым, убористым почерком. «Ох, боже ты мой», — выругавшись вторично, Лена поднялась, подошла к книжному шкафу и начала искать шестой том Мопассана. Отыскала с трудом. Теперь — нужную страницу, строчку, слово, в коих содержится ключ к шифру. И все это не просто так, а с поправкой на время года, фазу Луны и положение Венера по отношению к Юпитеру. Наконец бастионы криптографии рухнули, и Лена, шевеля губами, прочитала: «Заклинаю тебя, любимая внучка, быть рядом со мной на чердаке известного тебе дома на Фонтанной под лапами железного цербера утром дня пятницы тринадцатого, отмеченного в зодиаке солнечным затмением. Речь идет об истинном величии священного рода Брюсов. Твоя бабушка по крови Е.Ф., взрастившая тебя. P.S. И не забывай, что ты сама из этого рода.»

«Ну такую мать! Опять бабуля за свое, — Лена, расстроившись, закусила губу, медленно, в задумчивости, опустилась в кресло. — Достала уже всех со своей идеей фикс. Ах, величие рода Брюсов! Ах, мировое господство! Эка невидаль, скукотища. Есть дела поинтересней. Вон сколько народищу-то в приемной, словно сельдей в бочке. Толстых, жирных, отливающих золотом карасей…» И перед мысленным взором Лены, словно в немом кино, промелькнули жизненные коллизии последних лет. Тернистых, не простых, тем не менее принесших успех. Да, было, что вспомнить, было… И хорошего, и скверного. Поначалу, когда они свинтили с Папой из Индии, было трудно. Дело доходило до вульгарного хипеса. Собственно как вульгарного? Лена силовым гипнозом шарашила клиентов, те с радостью отдавали деньги и, будучи препровождены Мильхом куда-нибудь подальше, сразу напрочь забывали обо всем случившимся. Однако, как говорится, не хипесом единым… При отбытии из Индии Папа спер у Воронцовой записную книжку, с явками, паролями, адресами агентов. Так что один бог знает, сколько денег именем Союза Советских Социалистических республик было выцыганено на помощь Африке, на проведение спецопераций, на закупку оружия. Причем давали охотно, по принципу Кислярского — парабеллум нам не нужен, нельзя ли оказать материальную помощь… Да, пришлось Лене с Папой помотаться по миру, пришлось — наша агентура, она везде. Только ведь не всю же жизнь галопом-то по Европам. И было решено в концо концов осесть в Париже, городе Сены, Эйфелевой башни и неограниченных возможностей. Лена прорицала, изображая дщерь Марии Леннорман и Наполеона Бонапарта, Папа же выступал в роли Хоттаба ибн Дауда, любимого визиря Шаха Джехана. Дело двигалось, охмуреж крепчал. Гадательный салон на Елисейских полях приобретал всепарижскую известность. Клиент валил валом, расценки росли. И вот пожалуйста, здрасте вам — нужно ехать в немытую Россию, чтобы не припоздниться на какой-то там чердак по случаю солнечного затмения. И чего ради? Ради какого-то там графского величия? Насрать. Она и так дочь императора. Нет, похоже, бабушка не убереглась и угодила-таки в омут маразма.

«Нет, нет, не поеду ни за что, — Лена поднялась, сделала круг по комнате и, остановившись у овального, служащего потайным оконцем зеркала, заглянула в салон. — Да ни за что. Вон как дела идут».

Дела действительно шли. Человек двадцтаь пять избранников судьбы — при роллексах и бриллиантах, удостоившиеся чести лицезреть Хоттаба ибн Дауда, сидели не дыша, а сам Хоттаб ибн Дауд, он же Папа Мильх, трепетно живописал, как они напару с Шахом Джеханом томились в тайном подземелье дворца Агры, брошенные туда по приказу злокозненного и неблагодарного принца Ауренгзеба. Да, да, великий падишах не внял совету его, Папы Мильха, и пригрел на своей широкой груди змею. Кстати о змеях. Их было в свое время во множестве в подземельях Агры, ужасно ядовитых, пронзительно шипящих и возглавляемых восемью гигантскими королевскими кобрами, до сих пор выползающих лунными ночами на берега величественной Джамны. Однако эти смертоносные, стремительные как стрелы гады любили всем сердцем Шаха Джехана, ибо тот проникновенно и трепетно, с великим искусством играл им на флейте. От звуков той музыки рыдали все — и змеи, и тюремщики, и столетние камни, и он, великий маг Хоттаб ибн Дауд заливался слезами, как малый ребенок. О, сколько же лет пронеслось с той поры! О, сколько же воды унесла в океан древняя Джамна! Давно истлели кости Шаха Джехана, давно черви съели прекрасную Арджуманд Бану, а вот восемь королевских кобр из подземелий Агры живы-живехоньки, только взматерели, они охраняют несметные сокровища, оставленные еще достославным Акбаром, дедом лучезарного Шаха Джехана. Если будет на то соизволение божье, он, Папа Мильх, соберется с мыслями, договорится с кобрами и отправится за всеми этими бриллиантами, рубинами и изумрудами. Всех желающих участвовать в концессии просим делать взносы…

«Нет, нет, отсюда ни ногой», — Лена, ухмыльнувшись, возвратилась в кресло, запалила ченую, из сала мертвеца, свечу и только приготовилась заняться делом, как опять пожаловал Ужасный Ибрагим. С еще одним посланием. На этот раз от Воронцовой-мамы. «Нет, это черт знает что такое!» — Лена со вздохом покорилась судьбе, снова вытащила из шкафа томик Мопассана, зашуршала страницами, отыскивая ключ. Наконец, поладив с криптографией, она прочла: «Дочка! Бабушка твоя затеяла недоброе. А посему прошу тебя быть утром в пятницу тринадцатого в день солнечного затмения на чердаке известного тебе дома на Фонтанке с флюгером в виде пса. Только, дочка, не опоздай. Речь идет о жизни и смерти. Любящая тебя мать.»

Прочла Лена материнское письмо, сразу забыла про свой салон и крепко задумалась. Да, что-то затевается серьезное, извечный спор поколений, похоже, перешел в свою критическую фазу. И судя по всему конечную. Кульминация которой разыграется на чердаке дома на Фонтанке. М-да, ну и кино. Место встречи изменить нельзя. Вернее, нет, живые и мертвые. Бабуля-то крута, как поросячий хвост и крови не боится. Мамаша тоже не подарок, миндальничать не привыкла. Так что будущее пахнет гражданской войной. Если оно конечно будет. Нет, как ни крути, придется ехать. Всех денег, черт возьми, не заработаешь.

— Ибрагим! — она малиново позвонила в колокольчик и исподлобья глянула на появившегося как из-под земли культуриста. — Передай магистру, что прием отменяется.

А сама подумала о братьях-близнецах, с коими провела в России самые распрекрасные дни своей непростой жизни…

Андрон. 1996-й год.

Первым, кому позвонил Андрон, прилетев в Питер, был Аркадий Павлович Зызо.

— Вызывали, шеф? — тот явился без промедления, шевельнул плечищами шириной с комод. — С возвращеньецем.

Строгий тысячедолларовый костюм от Армани сидел на нем как влитой — времена спортивных штанов, кожаных курток и уличного мордобоя канули для Аркадия Павловича в лету. Впрочем, как показала жизнь, он неплохо работал и головой.

— На Фонтанке, номер дома такой-то, есть охранная фирма «Джульбарс», — Андрон не ответил на приветствие, указал Зызо на кресло и закурил. — Заправляет ей некий Иванов. Так вот я хочу знать про эту фирму все. Счета, партнеры, клиенты. Что ест этот Иванов, с кем спит, как срет. Пусть твои поставят прослушку, залезут в компьютер, организуют наблюдение. Да не мне тебя учить. Давай.

Это он сейчас говорил вдумчиво, рассудительно, не торопясь. Успокоился, отошел. А в самолете, по пути из Бостона в Питер, его ох как тянуло на приключения. До одури хотелось взять этого «Джульбарса» с боем, проломив стену или сделав подкоп. Или выкрасть Иванова, вывезти в лес, привязать к дубу и бить, бить, бить… Пока сам не отдаст. Тот самый поганый камень, который, если верить Длинному Копью, способен вылечить Клару. Или… Вобщем дурдом. Бушующее в жопе детство, игрища в казаки-разбойники, избыток адреналина. Слава бог, что адреналин тот перегорел.

А Аркадий Павлович между тем дал. Через неделю у Андрона на столе лежали пухлые корки с секретными материалами, при чтении которых обнаружились вещи весьма занятные. Оказалось, что главнокомандующий «Джульбарса», Евгений Дмитриевич Иванов, есть не кто иной как Евгений Додикович Гринберг. Бывший вечный лейтенант Грин вырос до генерала страхового дела и соответственно, не ограничиваясь полумерами, перекрасился с божьей помощью в господина Иванова. Раньше, судя по компромату, он служил на Южном кладбище, занимался чем-то темным и имел крупные неприятности по линии МВД, однако отвертелся и с тех пор процветает — охраняет то, что сам же и страхует. Финансовое положение его фирмы стабильное, деловые связи крепки, авторитет в предпринимательской среде высок. Кроме того он вхож в бандитские и фээсбэшные круги, имеет влиятельных друзей и по непроверенным косвенным данным отмывает деньги из общака известного вора в законе Жида.

Чем внимательнее вчитывался Андрон в компромат на Гринберга, тем сильнее хмурилось его лицо. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — воевать в открытую с Евгением Додиковичем бесполезно, себе дороже. Взять охранного Джульбарса на короткий поводок можно было только хитростью.

«Ладно, мы пойдем другим путем, — в задумчивости Андрон захлопнул папку, под бряцанье ключей засунул ее в сейф, — и чего бы нам это не стоило, камень будет наш». Ухмыльнулся недобро, задействовал скремблер и начал набирать номер господина Зызо.

Хорст. 1997-й год. Петербург.

А утром Хорст поднялся с гудящей головой, без энтузиазма позавтракал и решил пройтись. Где и как искать дочку Барченко, в которую вселился дух лося, он пока что не думал. Оделся поскромнее, по погоде, и двинул по Московскому к Фонтанке, не уставая удивляться про себя — ну за хрена этим русским понадобилась перестройка? То есть кому-то она пришлась конечно по душе, но только не старухам, судорожно считающим гроши, беспризорным детям и малолетним проституткам. И уж явно не рабочим, колхозникам и совинтеллигентам, кои крепко приучены к совдеповской пайке — как плохо ни работай, а с голоду не помрешь…

Только размышлял Хорст о реалиях перестройки недолго, своих забот хватало. Мысли его, как всегда стремительные и четкие, сконцентрировались на выполнении задачи — надо установить роддом, где явился на свет этот самый Лапин, отыскать врачей, принимавших роды, санитарок, акушерок, может быть, кто-то что-то видел, слышал, знает. «Всегда что-то есть», — говаривал старина Курт, а уж он-то понимал толк в оперативно-разыскной деятельности. Да, старый добрый учитель Курт. И как он там сейчас в бразильской сельве? Если бы не он и не Валерия, эти сволочи из Шангриллы сделали бы из него чучело. Да, спасибо ему и ей, милой, несгибаемой, верной Валерии… Необузданной и страстной, словно Валькирия… Верный друг, товарищ, походно-полковая жена. Совсем не похожая на Марию. Но тоже горячо им, Хорстом, любимая. Только по-другому. В его сердце наверное нашлось бы место для них обеих сразу…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28