Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Приватная жизнь профессора механики

ModernLib.Net / Нурбей Гулиа / Приватная жизнь профессора механики - Чтение (стр. 6)
Автор: Нурбей Гулиа
Жанр:

 

 


      И Сева Григорьевна, выставив руку-ухват для очередной пуговицы, бежит ловить Розу Моисеевну.
      С Севой Григорьевной связан ещё один эпизод, ставший 'притчей во языцех' для соседей. У неё хранились облигации займа 'восстановления и развития', на которые советская власть обязала подписаться её сына - коммуниста. На предприятиях существовали своего рода коммунисты-провокаторы, которые, выступая на партсобраниях, обязывались подписаться - кто на годовой, а кто и на больший заработок. Их 'почин' тут же распространяли на весь коллектив, а самого провокатора тайно освобождали от подписки. Так вот, сын Севы Григорьевны уехал жить и работать в Баку, а бесполезные облигации оставил на хранение маме. Но дочь Раминдика, видимо по старинке, верила, что советские ценные бумаги дадут-таки доход, и бережно хранила их, оберегая прежде всего от соседей по коммуналке.
      Так как она часто меняла места хранения (то зашивала в матрас, то засовывала под комод и т.д.), то однажды, она сама позабыла, куда же запрятала советские 'ценные' бумаги. Сева Григорьевна, конечно же, решила, что их украли соседи, и подняла страшный крик на весь дом. В поисках облигаций участвовали все 'авторитетные' соседи, включая, конечно же, и Тамару Ивановну. Наконец, 'ценные' бумаги нашли где-то в двойном дне платяного шкафа, а Сева Григорьевна тут же побежала на почту и дала сыну телеграмму в Баку:
      'Что пропало то нашлось не беспокойся тчк мама'.
      На что сын, не ведая ни о чём, шлёт телеграмму Севе Григорьевне в Тбилиси:
      'Мама телеграфируй здоровье тчк Фима'
      Конечно же, всё стало известно соседям и те, желая поддеть Севу Григорьевну, постоянно спрашивали у неё:
      - Ну, 'что пропало, то нашлось', Сева Григорьевна?
      - Дело не в этом! - следовал универсальный ответ.
      Живя над самым проходом-проездом в дом, Тамара Ивановна контролировала весь дом и двор. Бабушка прозвала её 'вахтёром'.
      - Вы к кому идёте? - спрашивала она проходящего незнакомца.
      - К Розе Моисеевне! - например, отвечал он.
      - Розы Моисеевны нет дома, вот с ней беседует Сева Григорьевна, идите лучше освободите её.
      Этой Тамаре Ивановне я обязан своей жизнью, я об этом ещё расскажу.
      Часов в десять утра соседи выходят на веранды, раскрывают окна, и, опёршись на подоконник, высовываются наружу. Идёт активный обмен мнениями.
      - Я сон собака видел, - рассказывает попадья с первого этажа Мариам-бебия (бабушка Мариам) свой сон соседке напротив Пепеле (Пепела - имя, но в переводе с грузинского означает 'бабочка'). Мариам-бебия плохо говорит по-русски и путает род, падеж, число, склонение, спряжение и т.д., и продолжает, - так бил её, так бил, что убил совсем!
      Поясню, что это означает: 'Я во сне собаку видела, так била её, что убила совсем'.
      Смачно зевнув, Мариам-бебия отправляется досматривать свой сон, а Пепела уже возмущённо рассказывает соседям с третьего этажа напротив:
      - Вы представляете, госпожа Елизавета, наш Ясон так сильно избил собаку, что животное погибло!
      Елизавета Ростомовна Амашукели (Амашукели - княжеская фамилия; сама Елизавета или 'тётя Лиза' - подруга моей бабушки и главная соперница её по победам над кавалерами в светских салонах дореволюционного Тбилиси) с французским прононсом сообщает всему дому:
      - Наш Ясонка, совсем сошёл с ума! Нет, подумать только, поймал бедную собаку и забил её насмерть! Возмутительно!
      Ясон, старый высокий железнодорожник, болевший болезнью Паркинсона в ранней стадии, не успел пройти через пост 'вахтёра', как был ею допрошен:
      - Ясон, ты что, на старости лет с ума свихнулся, за что ты собаку убил?
      Идёт длительное выяснение вопроса, старый и добрейший Ясон плачет, у него трясутся руки, он и мухи-то за свою жизнь не обидел, а тут - на тебе - убил собаку!
      Будят Мариам-бебию, и та с трудом вспоминает, что видела во сне собаку : и так далее. Всё выясняется, Ясон, плача, уходит домой. Мариам-бебия, так и не поняв сути дела, отправляется смотреть сны дальше, а тётя Лиза - культурно, как подобает княгине, критикует Пепелу за дезинформацию - что спутала 'я сон' с именем Ясон.
      Наступает жаркий день. Дети-дошкольники вот уже часа три носятся во дворе. Их начинают звать домой полдничать:
      - Гия, иди какао пить! - зовут воспитанного мальчика Гию его культурные родители-грузины со второго этажа.
      - Мера-бик! - с французским проносом зовёт тётя Лиза своего внука Мерабика, - хватит бегать, иди, попей молока и отдохни!
      Рива, уже благополучная замужняя женщина 'Римма Арониевна', зовёт свою племянницу Ларочку:
      - Ларочка, иди кушать: у нас сегодня икра,балык, какао : Рива не успевает закончить, как её перебивает громовым голосом Гурам с первого этажа:
      -Ты ещё весь меню расскажи, чтобы у других слюнки текли!
      Возбуждённый этими призывами неработающий пьяница дядя Месроп (это армянское имя такое) зовёт своего немытого сынишку Сурика (это не краска, а тоже такое армянское имя, полностью - Сурен):
      - Сурык, иды кофэ пыт!
      Бедный Сурик, не видавший за свою жизнь даже приличного чая, изумлённый тем, что ему предлагают какой-то неведомый кофе, тут же подбегает к дверям халупы дяди Месропа во дворе. Но тот вручает Сурику грязный бидон из-под керосина и сурово приказывает:
      - Иды, керосын принесы!
      И несчастный Сурик, так и не узнавший вкуса кофе, плетётся за угол в керосиновую лавку :
      Наступает вечер. Самый ранний вечер - пять часов. Четыре часа - это ещё день, а пять - уже вечер. Возвращаются мужья с работы. Эмиль и Арам живут на одном этаже - втором, под нами, и работают в кроватной артели вместе. Вместе и пьют чачу после работы.
      - Ах вы, пьяницы! - сперва слышен зычный голос 'вахтёра', а затем уже появляются фигуры Эмиля и Арама, поддерживающих друг друга. С трудом они взбираются по лестнице, и - чу! - слышен звук удара по чему-то мягкому и визг Зины. Комната Эмиля по коридору первая, вот Зина и завизжала первой. Арам ещё с минуту плетётся, ударяясь о бока веранды, до своей комнаты, и вот уже слышны глухие удары Арамовых кулаков о бока его жены Маро, и её сдержанные стоны. С Эмиля и Арама начиналось обычно в нашем дворе традиционное избиение жён. Зина-то бойкая, она и сама сдачи даст, и за избиение утром денег с мужа возьмёт. Ещё бы - Эмиль - участник войны, член партии - боится огласки. А с беспутного Арама взятки гладки. Маро с детьми бежит наверх к нам. Бабушка прячет их на шатающийся железный балкон, и те в страхе ложатся на металлический пол.
      Арам (метр пятьдесят ростом, пятьдесят кило весом) соображает, где семья, и тоже поднимается к нам. Бабушка приветливо открывает дверь и ему.
      - Где Маро? - свирепо вращая глазами, голосом средневекового киллера, вопрошает Арам.
      - Арам-джан, здравствуй, дорогой, заходи, сколько времени мы не виделись! - приглашает его бабушка. Арам заходит и садится на кушетку у двери. - Для чего тебе Маро? - спрашивает бабушка.
      - Я у неё кров пыт буду! - заявляет Арам.
      - Арам-джан, а как ты будешь у неё кровь пить? - интересуется бабушка.
      Арам открывает рот, соображает что-то, и потом поясняет:
      - Я ей горло рэзат буду и кров пыт! - уже устало разъясняет Арам.
      - А за что, Арам-джан? - не отстаёт бабушка.
      - Семь дней работал, семьсот рублей заработал, семь индюков купил, принёс Маро, а она :- и Арам устало завращав глазами, закрывает их, и, храпя, падает на кушетку. Арам был помешан на цифре семь: Через несколько минут Маро с детьми, поднимут спящего щупленького Арама с кушетки, поволокут домой, уложат спать и заботливо укроют одеялом.
      Идёт битьё жён и на первом этаже напротив. Там живёт очень толстая, килограмм на сто сорок, армянка и её муж, тоже армянин, но которого никто никогда не видел. Фамилии их тоже никто не знал, да и имён тоже - жили они обособленно. Кто-то называл её просто - 'толстая женщина', ну а бабушка придумала ей кличку 'Мусорян'. Когда 'толстая женщина' садилась у окна, то начинала интенсивно есть, а шкурки, кости, кожуру и прочие отходы бросала на двор прямо под окном. Вокруг неё вечно был мусор, отсюда и 'Мусорян'. У неё с мужем был малолетний сынок по имени 'Баджуджи' (прости Господи за такое имя!). Так он первым реагировал на мощные удары мужа по телу г-жи Мусорян. Сама же г-жа Мусорян не кричала, потому, что, во-первых, кричать ей было лень, а во-вторых, нужно быть Майком Тайсоном, чтобы пронять ударами столь мощное тело. Зато Баджуджи орал так, что глушил все остальные крики и шумы.
      И во дворе битьё жён идёт полным ходом. Старую партийную работницу, чуть ли не соратницу Клары Цеткин и Розы Люксембург, бьёт старый же её муж, довольно тёмная личность; идёт ругань на идиш, так как оба - евреи. Дядя Минас, если он не у второй жены, бьёт скромную и молчаливую первую жену; Витька-алкаш за неимением жены, бьёт сестру Нелю. Только хилый сапожник Мукуч не бьёт свою жену, потому, что бьёт она его - почему мало денег заработал?
      А когда уже становилось совсем темно, безногий сапожник Коля с 'того двора', пьяный в дым, начинал с отчаянным матом пробираться домой по неосвещённому ночному двору, и конечно же, обязательно попадал в какую-нибудь яму. Продолжая матюгаться, он всё-таки выбирается из ямы, доплетается до своей будки, и идет обратно, волоча тоже уже пьяненькую свою жёнушку Олю. Он доводит её до ямы и снова падает в неё - на сей раз уже умышленно. Теперь же он, отчаянно костыляя (костылём, разумеется!) свою Олю, заставляет её поднять его и доволочь до дому.
      Самое же ужасное завершение дня нашего дома заключалось в явлении Вовы. Вова - это особая судьба. Добропорядочные грузины, муж и жена Картвелишвили, не имея детей, усыновили ребёнка, рождённого русской женщиной в тюрьме. Женщина умерла при родах, а Картвелишвили взяли родившегося малыша. Уже с детства было видно, что голубоглазый блондин Вова - не грузин, а гораздо более северной нации. Хулиганил Вова с детства, а годам к двадцати, став, буквально монстром, стал пить запоем и чудить. Силы он был немеренной - когда я, пытаясь его как-то успокоить, стал рядом с ним, то он, ухватив меня за ворот, поднял одной рукой от пола и заглянул в глаза. Я увидел совершенно круглые белые глаза, дикую остекленевшую улыбку бравого солдата Швейка, и уже считал себя выброшенным в окно с третьего этажа (а жил Вова на третьем этаже напротив нас). Но Вова произнёс только: - Это ты, Нурик? Тогда иди на :! - и опустил меня на пол.
      Родители не выдержали такого сыночка и тихо умерли один за другим. А Вова, оставшись один, начал чудить по-серьёзному. Обычно он уже поздно вечером, почти в белой горячке, начинал перелезать к себе домой снаружи, через веранды и карнизы. Он пробирался, разбивая по дороге все окна, раздеваясь и скидывая вниз одежды. Как ему это удавалось - один Бог знает! Балансируя на карнизе и держась одной рукой за подоконник, Вова другой рукой бил стёкла и сдирал с себя одежды. Кровь лилась на карниз, окна, и висевшее внизу соседское бельё.
      - Я с-сошёл с-сума! - орал при этом Вова нечеловеческим голосом.
      Его мечтой было перелезть по бельевой верёвке, перекинутой через блоки, на противоположную сторону к 'культурным' Амашукели и, видимо, устроить там погром. До них было метров пять-семь пропасти, и он собрался переползти эту пропасть по верёвке.
      Конечно же, узнав об этих намерениях, Амашукели тут же резали верёвку. Потом днём вновь перекидывали, и так продолжалось до тех пор, пока однажды её не успели перерезать. То ли поздно спохватились, то ли их не было дома, но стокилограммовый пьяный Вова, ухватившись за верёвку, тут же, по законам механики, оказался висящим на руках в центре пропасти - в самом нижнем углу образовавшегося верёвочного треугольника.
      Соседи, естественно, все высыпали на веранды и разом ахнули. Что делать? Тянуть за верёвку, пытаясь перетащить Вову, как бельё, на другую сторону, бесполезно - он занимал устойчивое нижнее положение. Оставалось кидать на асфальтовое покрытие двора под Вову матрасы, но почему-то никто не хотел начать это первым.
      Картина, которую я увидел, когда меня криком позвали к окну, была фантастической. На фоне тёмных окон веранд, мыча что-то, висит на вытянутых руках, держась за натянутую, как струна верёвку (и как только она не лопнула?) толстый и пьяный Вова. Я понимал, что это продлится две-три минуты, не больше :
      И тут вдруг прямо под Вовой спокойной походкой, не ведая о, буквально, нависшей над ней смертельной опасностью, проходит наша соседка Валя. Увидев высунувшихся из окон всех соседей, непонятно почему молчащих и с дичайшими выражениями лиц, Валя от изумления остановилась на самом опасном месте. Соседи в панике молча замахали ей руками, а она ничего не понимая, стала озираться вокруг. Наконец, увидела что-то нависшее над ней и сделала пару шагов вперёд. И тут же руки Вовы разжались, и он, молча, рухнул вниз.
      - Вах! - одновременно произнесли десятки губ, и это громовое 'Вах!' совпало с ударом тела о землю. Вова пролетел в метре от Вали; падал он вертикально, и тело его отскочило, наверное, на метр вверх после удара о землю. У кого нашлись силы и мужество подойти поближе (я испугался это сделать), увидели, что Вова лежал на боку, дышал равномерно, казалось даже, что спал. А на нижней половине его лица, висела, простите, сопля, наверное, с килограмм весом. Вышибло её при падении, а высморкаться заранее в висячем положении у него не было никакой возможности!
      Вова выжил, сломал только ноги. Месяца через три он уже бодро ходил на костылях, а через четыре, вместе с дружками, привёл с вокзала приезжую девушку и изнасиловал её. Она там пыталась снять квартиру, ну Вова и предложил её свою. Сделку обмыли, но пошли чуть дальше. Насилие это было столь неприкрытым и громким, что страстные крики слышал весь дом. Девушка была явно пьяна и неадекватно оценивала обстановку. Насытившись сами, Вова и дружки 'угостили' бабой приличного человека - соседа, инженера Сергея, у которого жена и дочь уехали на отдых. Польстился Серёга на бесплатное, забыв, где бывает бесплатный сыр :
      А наутро девушка, опохмелившись у Вовы, зашла в милицию и заявила об изнасиловании. Инженера посадили на шесть лет, жена с ним разошлась тут же. На сколько посадили Вову, я не знаю, помню только, что он умер в тюрьме года через три после осуждения.
      Обиднее всего то, что именно этого Вову обычно приводила мне мама в пример: 'Посмотри на Вову :' До изнасилования и тюрьмы, конечно. Я сперва не понимал, чем же так славен был Вова, что его мне в пример приводят. А потом понял - человек столько пил, упал с высоты пятиэтажного дома, переломал себе кости, и только выйдя из больницы : изнасиловал женщину, щедро угостив при этом и инженера! Завидное жизнелюбие, здоровье и щедрость - вот каким качествам надо бы поучиться у Вовы!
 
      Батоно Нури
 
      Осенью 1954 года мне исполнилось пятнадцать лет, но я выглядел гораздо старше своего возраста. Бриться я начал с двенадцати лет, так что щетина на щеках и усы, которые я носил, выдавали уже не мальчика, но мужа. В эти годы я уже достиг полного своего роста - 172 см и тогда был одним из самых высоких в классе. Это потом многие товарищи догнали и перегнали меня в росте. Знаменитый баскетболист Угрехелидзе по прозвищу 'Птица' ростом в два с лишним метра, учился со мной в одном классе и тогда был гораздо меньше меня ростом.
      Несмотря на высокий, не по возрасту рост, и даже вполне 'взрослые' усы, одна детская привычка у меня оставалась - мне было очень трудно вставать с постели по утрам. Пробуждался я легко, даже от звонка будильника, но оторваться от постели не мог никак. Понимая, что вставать вовремя всё-таки надо, я придумал ряд ухищрений, которые хочу описать, может, кому и пригодится.
      В то время таймеров ещё не было, по крайней мере, в открытой продаже, и мне пришлось приготовить его самому из будильника. В час икс, чаще всего в семь утра, будильник-таймер замыкал контакты сирены, похищенной мной из бывшего бомбоубежища. Сирена будила всех соседей, но поднять меня с постели она так и не смогла.
      Тогда я устроил сооружение посложнее. К матрацу я пришил два оголённых гибких телефонных кабеля, к которым подсоединил провода от автомобильной катушки зажигания. Одновременно с рёвом сирены меня через простыню начинали 'жалить' искры, напряжением в пятнадцать тысяч вольт. 'Укусы' эти от автомобильной свечи зажигания были не смертельны, но интересующимся рекомендую попробовать. Мало не покажется! Но и от этих укусов я научился уворачиваться.
      Тогда я решился на последний шаг - к потолку я подвесил мощную пружину, которую, растягивая вечером, цеплял к своему одеялу. Пружина стояла на зацепке, управляемой небольшим электромагнитом. Теперь одновременно с военно-воздушной тревогой сирены и пыткой высоковольтным напряжением, добавлялось срывание с меня одеяла и взмывание его к потолку. Но и с этим я научился бороться - за минуту до воя сирены я судорожно цеплялся за одеяло, и мощная пружина подтягивала меня вместе с одеялом. Так я и висел невысоко над постелью, качаясь как маятник, вместе с одеялом. Хорошо хоть то, что я уже становился недосягаем для искр.
      Следующими мероприятиями я уже видел опрокидывание кровати и обливание меня с потолка ведром воды. Но потом решил вставать утром одним усилием воли, убрав все навороты. Соседи, наконец, спокойно вздохнули и перестали видеть военно-воздушные сны.
      Благодаря упорным занятиям штангой, я имел крепкое телосложение и недюжинную силу. И этого-то 'богатыря' продолжали 'по инерции' задевать и оскорблять, а иногда позволяли себе и ударить, некоторые одноклассники с совершенно жалкими возможностями.
      Меня буквально поразил такой случай. Учился у нас в классе некто Апресян - мальчик, переболевший в детстве полиомиэлитом, по существу инвалид. Ходил он без костылей, но еле держался на ногах. И этот инвалид на общем фоне издевательств надо мной, как-то подходит ко мне, и чуть ни падая при этом, отвешивает пощёчину! Отвечать, я естественно, не стал.
      Пылу агрессивных одноклассников немного поубавилось после одного урока физкультуры. Обычно на этих уроках класс выводили во двор, давали мяч и мальчики играли в 'лело' - игру без правил и, мне кажется, без смысла. Просто гоняли мяч руками и ногами. Я в этих играх не участвовал; надо сказать, что и всю последующую жизнь не умел и не любил играть с мячом. Каждый раз, когда я вижу игры с мячом, то вспоминаю это ужасное 'лело', тупые, одичавшие лица игроков с безумными глазами, и моё вынужденное простаивание в закутке двора вместе с девочками, которые, как и я, в 'лело' не играли.
      Эта игра была очень удобна для учителя физкультуры дяди Серго, который, сидя на стуле, похрапывал при этом. Дядя Серго был 'фронтовик', ему многое прощали, даже то, что он приходил на занятия 'подшофе'.
      Однажды был сильный дождь и нас, вместо игры в 'лело', повели в спортзал, где был турник. Дядя Серго приказал нам отжиматься от пола и подтягиваться на турнике, а сам ставил отметки в журнал. Я со злорадством наблюдал нелепые позы, в которых корчились ребята, пытаясь отжаться от пола и особенно - подтянуться на руках! По обыкновению, я стоял в стороне, и все решили, что я, как и при игре в мяч, не участвую в соревновании. Но когда мне уже ставили прочерк в журнале, я вышел и отжался от пола 50 раз. Дядя Серго даже сбился со счёта. А подтягиваться я стал не на двух, а на одной руке - два раза - на правой и два раза - на левой. Дядя Серго аж протрезвел от удивления. Узнав, что я занимаюсь штангой, дядя Серго, обнял меня за плечи, и громко сообщил всему классу, что он 'знает' олимпийского чемпиона по штанге 1952 года в Хельсинки, Рафаэля Чимишкяна. На это я заметил, что мы с 'Рафиком' тренируемся в одном зале, и я даже бываю у него дома. Дома у него я действительно один раз был, когда дядя Федул попросил меня срочно сбегать к нему и передать какой-то документ, касающийся квартиры. Чемпиону дали отдельную квартиру только после того, как к нему должна была приехать финская журналистка и написать о нём очерк.
      Дядя Серго многозначительно поднял руку и объявил классу:
      - Вот он - друг знаменитого Рафаэля Чимишкяна и скоро он сам станет чемпионом!
      Учился у нас в классе один, не побоюсь этого слова, омерзительный тип, второгодник и двоечник, некто Гришик Геворкян. Маленький, сутулый, со стариковским землистым лицом и гадкими злыми глазами, он был 'грозой' класса. Поговаривали, что он - вор и носит с собой нож, и тому подобное, поэтому с ним не связывались. Он мог любого, а тем более меня, без причины задеть, обругать и ударить.
      Так вот этот Геворкян приходился каким-то родственником Ванику - сыну Минаса. А о моей любви, к сожалению безответной, к Фаине, во дворе было хорошо известно. Да это просто бросалось в глаза каждому: я её часто отзывал в сторону, упрекал, просил о встрече. Ей надоело всё это, и она даже перестала пользоваться моей помощью в учёбе. Тогда я стал её прогонять со двора: вроде бы, она мешает мне тренироваться, что тут не место для девчонок, и так далее. Дошло до того, что я обвинил её в приставании к Томасу, а она с гримасой ненависти ответила мне по-грузински: 'Сазизгаро!' (Мерзкий, ненавистный!). Мы поссорились. Я, хоть и продолжал гонять её со двора, страшно переживал и плакал по ночам в подушку - 'мою подружку', а она стала ходить домой к Томасу, откуда я её выгнать не мог. Бить же Томаса не имело никакого смысла, так как было заметно, что он на неё никак не реагирует, видимо, возраст не позволял.
      И вот в разгар моей печальной любви, слух о ней дошёл от Ваника к Гришику. И однажды произошёл случай, конфликт, наконец, изменивший мой печальный статус в классе.
      Как-то сразу после занятий, в коридоре подошёл ко мне этот 'карла злобный' Гришик Геворкян, и бессовестно глядя на меня своими преступными глазами, неожиданно сказал:
      - Я твою Фаину 'трахал'!
      Несколько секунд я был в шоке. Я никак не мог даже представить себе имя 'Фаина' - имя моей Лауры, моей Беатриче, моей Манон, наконец, в мерзких чёрных губах этого урода. А смысл того, что он сказал, был просто вне моих сдерживающих возможностей. И я решился на революцию, пересмотр всех моих взаимоотношений в классе.
      Я упёрся спиной о стену и, поджав ногу, нанёс сильнейший удар обидчику в живот. Геворкян отлетел и шмякнулся в противоположную стену коридора, осев на пол. Потом я схватил его за ворот и волоком затащил в класс, в котором ещё находились ребята. Девочки с визгом выбежали в коридор, а мальчики окружили меня с моей ношей. Я спокойно поглядел на всех и внушительно спросил, указывая на Гришика:
      - Видите это вонючее собачье дерьмо? 'Народ' согласно закивал.
      - Вот так будет впредь с каждым, кто чем-нибудь затронет меня! Я все эти годы хотел с вами обходиться по-культурному, но вы не достойны этого. Слышите вы, 'ослиные хвостики'? (я назвал это по-армянски - 'эшипоч'). Ты, слышишь, Гарибян, сука позорная? - и я отвесил затрещину Гарибяну, который часто без всякой причины давал мне таковые. Щека его покраснела, но он стоял, не пытаясь даже отойти.
      - А ты Саркисян, дрочмейстер вонючий, помнишь, как ты онанировал мне в портфель? - удар коленом в пах, и мерзкий 'дрочмейстер', корчась, прилёг рядом с Геворкяном.
      - Все слышали, что мне надоело вас терпеть! - я перешёл на крик. - Не понравится мне что-нибудь - убью! - и я пнул ногой тело Гришика Геворкяна, которое начало было шевелиться. Шальная мысль пришла мне в голову.
      - И называть меня впредь будете только 'батоно Нури' (господин Нури), как принято в Грузии. Мы в Грузии живём, вы понимаете это, дерьма собачьи?
      Несколько человек из присутствующих согласно закивали - это были грузины по-национальности. Неожиданно для себя я избрал правильную тактику: будучи в душе русским шовинистом, но, живя в Грузии и имея грузинскую фамилию, я взял на вооружение неслабый грузинский национализм. К слову, скажу, что 'грузин' - это название собирательное. Грузинская нация состоит из огромного числа мелких национальностей, нередко имеющих свой язык - сванов, мегрелов, гурийцев, рачинцев, лечхумцев, месхов, кахетинцев, карталинцев, мохевов, хевсуров, аджарцев : не надоело? Я мог бы перечислять ещё. Только немногочиленные карталинцы могут считать себя этнически 'чистыми' грузинами. А вот, например, многочисленные, умные, а где-то и страшные, мегрелы, иногда не причисляют себя к грузинам. У них свой язык. Как, собственно и абхазы. Но в те годы, о которых я рассказываю, все эти народности проходили как 'грузины'.
      - А кто не будет меня так называть - поплатится! - и с этими словами я вышел, спокойно пройдя сквозь раздвинувшийся круг.
 
      Репрессии
 
      Назавтра, придя в школу, я невозмутимо сел на своё место. До начала урока оставалось минут пять. Сосед мой по парте - Вазакашвили, по прозвищу 'Бидза' ('Дядя'), никогда не обижал меня, даже защищал от назойливых приставаний одноклассников. 'Дядей' его назвали потому, что он несколько раз оставался на второй год и был значительно старше других ребят. Я давал ему списывать, а он защищал меня - получался своеобразный 'симбиоз'.
      - Привет, Бидза! - нарочито громко поздоровался я с ним.
      - Салами, батоно Нури! - вытаращив глаза, выученно отвечал он на приветствие.
      Я встал со своей парты и начал обходить ряды, здороваясь со всеми мальчиками. Отвечали мне кто как. Кто называл меня 'Нурбей', кто 'Курдгел' ('Кролик' по-грузински - это была моя 'кличка', по-видимому, из-за моей былой беззащитности), а кто, как положено - 'батоно Нури'. Последним я кивал, а первым спокойно сообщал: 'Запомню!' Девочки испуганно смотрели на меня, не понимая, что происходит.
      Напоследок я подошёл к Геворкяну:
      - Привет, Эшипоч! - громко поздоровался я с ним. Серое лицо Геворкяна передёрнулось. Очень уж было обидно получить 'ослиного члена' перед всем классом. И от кого - от вчерашнего робкого 'Курдгела'! Но Гришик опустил глаза и ответил:
      - Здравствуй, батоно Нури!
      На перемене я поочерёдно отзывал в сторону того, кому говорил 'запомню', и, вывернув ему руку, либо схватив за горло, спрашивал:
      - Ну, как меня зовут?
      Если получал нужный ответ, то отпускал его, а тем, кто отказывался называть меня господином, я быстрым движением шлёпал левой рукой по лбу, приговаривая:
      - Теперь твой номер - шестьсот три!
      'Шлёпнутые' шарахались от меня, смотрели как на чокнутого. Иногда даже пытались кинуться на меня. Но я всё предвидел и применял к ним один из трёх разученных мной приёмов самбо. Левую ногу я ставил сбоку от правой ноги противника и сильно бил правой рукой по его левой щеке. Ударенный тут же падал вправо. Если ноги у противника были расставлены, я протягивал в его сторону свою левую руку, как бы пытаясь толкнуть его. Противник инстинктивно захватывал мою руку за запястье. Если он хватал левой рукой, то я, придержав его захват своей правой, локтём левой руки, надавливал сверху на его левую руку. Если же тот хватал правой рукой, то я, опять-таки, придержав его захват, клал ладонь своей левой руки на его правую сверху и давил на неё. В обоих случаях противник с криком приседал и продолжал сидеть и кричать, пока я не отпускал его со словами:
      - Запомни, теперь твой номер - шестьсот три!
      Назавтра, придя в школу, я прямо в вестибюле увидел группу ребят из моего класса, большинство из которых были с родителями. Они о чём-то громко и возмущённо говорили с директором школы по фамилии Квилитая. Ребята стояли в надвинутых на лоб кепках. Директор Квилитая, по национальности мегрел, был человеком буйного нрава и очень крикливым. Про него ученики даже сочинили стишок:
      Наш директор Квилитая,
      С кабинета выбегая,
      На всех накричая,
      И обратно забегая!
      Увидев меня, толпа подняла страшный гомон, родители указывали на меня пальцем директору:
      - Вот он, это он!
      Директор сделал такие страшные глаза, что будь поблизости зеркало, он сам бы их перепугался. По-русски директор говорил плохо, но зато громко.
      - Гулиа, заходи ко мне в кабинет! А твоей маме я уже позвонил на работу! Сейчас ты получишь, всё чего заслуживаешь! - и он затолкал меня в свой кабинет, который находился тут же, на первом этаже у вестибюля. - Чорохчян, заходи ты тоже, позвал он одного из ребят с нахлобученной шапкой.
      Директор сел в своё кресло, а я и Чорохчян стояли напротив него. Чорохчян снял кепку, и я увидел на его лбу большие цифры '603'. Цифры были похожи на родимые пятна - такие же тёмно-коричневые и неровные.
      - Что такое '603'? - завопил директор, дико вращая глазами.
      - Трёхзначная цифра! - невозмутимо ответил я.
      Директор подскочил аж до потолка.
      - Чорохчян, пошёл отсюда! - приказал он, и когда тот вышел, стал вопить не своим голосом. - Ты меня за кого считаешь, по-твоему я не знаю, что цифра '603' читается как слово 'боз', что по-армянски значит: 'Сука, проститутка?'
      - Сулико Ефремович (так звали нашего директора), а почему я должен знать по-армянски? Я - мегрел! - с гордостью произнёс я, - и армянского знать не обязан!
      Квилитая знал, что фамилия у меня мегрельская, часто мегрелы, долго живущие в Абхазии, начинают считать себя абхазами. Фамилия 'Гулиа' очень часто встречается в Мегрелии (Западная Грузия). Директор сам, по-видимому, недолюбливал армян и сейчас сидел, вытаращив глаза и недоумевая, ругать меня или хвалить.
      - Почему ты требовал, чтобы тебя называли 'батоно Нури'? - спросил он сначала тихо, а потом опять переходя на крик - господ у нас с 17-го года нет!
      - Прежде всего, Сулико Ефремович, 'батоно' - это общепринятое обращение у нас, грузин, а мы живём всё-таки в Грузии. А, кроме того, моё имя в переводе с турецкого означает 'Господин Нур'; 'бей' - это то же самое, что 'батоно' по-грузински - 'господин'. Я и хотел, чтобы они называли меня моим же именем, но на грузинский манер, - я смотрел на директора честными наивными глазами.
      - Чем ты писал цифры у них на лбу? - уже спокойно и даже с интересом спросил он.
      - Да не писал я ничего, весь класс свидетель. Я шлёпал их по лбу и называл цифру. А потом она уже сама появлялась у них на лбу. Я читал, что это может быть из-за внушения. Вот у Бехтерева:
      - Тави даманебе ('не морочь мне голову') со своим Бехтеревым, что я их родителям должен говорить?
      - Правду, только правду, - поспешно ответил я, - что это бывает от внушения, просто у меня большие способности к внушению!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62