Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Это было в Коканде

ModernLib.Net / Отечественная проза / Никитин Николай / Это было в Коканде - Чтение (стр. 19)
Автор: Никитин Николай
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Хамдаму сообщили, что хотя Бухара еще не взята, но возможно бегство эмира, и поэтому ему предлагается два эскадрона разместить в Якка-Тутском районе, в северном направлении, а третий послать к югу Хамдам заверил, что все приказания штаба будут исполнены в точности.
      Якка-Тут почти опустел. Лишь кое-где кучками толкались жители, но когда на коне появился Хамдам, растаяли и эти жалкие кучки. Рядом с Хамдамом ехал Сапар, за ними - личная охрана. Юсуп с первым эскадроном остался на станции, на случай экстренного вызова из Кагана.
      Пастухи повстречались с Хамдамом. Быстро, при помощи собак и палок, они очистили улицу. Стада знаменитых каракульских овец шли к загонам. Заметались между лошадьми курчавые ягнята на неуклюжих прямых ножках. Заблеяли овцы, тесно прижимаясь друг к другу. От стада шел теплый и острый запах. Уже смеркалось.
      У Сапара жадно поблескивали глаза. Он тихо нашептывал Хамдаму:
      - Хорошие бараны! Хороший скот! А шерсть какая! Здесь много богачей. А в древности было больше. Неподалеку отсюда был город, старинный. Древнее Бухары. Пайкан. В храмах там стояли золотые идолы с огромными жемчужными глазами, с голубиное яйцо. Арабы наворовали так много золота. Но осталось еще! Мне рассказывал отец, что один англичанин рыл землю и нашел золотого идола в полпуда весом...
      Хамдам невнимательно слушал командира. Он беспрестанно озирался, предчувствуя что-то. Он приучил себя к мысли о том, что на каждом шагу неизвестность ждет его, надо быть настороже. Днем, при солнце, уверенность не покидала его, но стоило спуститься сумеркам - он становился тревожным.
      Отряд проезжал мимо Ачильбая, отца Садихон. Старик съежился, подобрал ноги и рукавом закрыл лицо. Лошадь Хамдама, почувствовав какой-то живой комок на дороге, испугалась и дернула головой. Хамдам тоже насторожился, но ничего не увидел в темноте. Прижавшись к стенке, Ачильбай пропустил отряд. Вот уже два года, как, потеряв все и дойдя до нищенства, Ачильбай очутился в Бухаре. Там его нашли агенты Джемса и пристроили к Джемсу на службу.
      Сегодня старик выполнял одно из ответственнейших поручений Джемса, даже и не догадываясь о том, что он делает.
      Когда всадники свернули в переулок, за их спиной вдруг защелкал соловей.
      Хамдам остановился. "Соловей в сентябре? - подумал он. - Это знак".
      Сапар бросился назад. Улица была пуста.
      - Никого? - спросил Хамдам, дождавшись Сапара.
      - Никого, - ответил Сапар. - Я все обыскал. Никого.
      - Хоп, хоп! - сказал Хамдам. - Поедем дальше!
      Сапар, по приказу Хамдама, выставил кругом дома усиленный караул.
      Хамдам беспокоился. Несколько дней тому назад он получил из Беш-Арыка письмо. Верный Насыров писал ему, что Садихон ночью бежала из кишлака, идут поиски, но сбежавшую еще не нашли. Хамдам знал, что ее не найдут. Это письмо было только условным сигналом. Он знал все. По его поручению, через неделю после отъезда полка из Коканда Насыров, оставшийся в Беш-Арыке, устроил мнимый побег Садихон. Два басмача за плату похитили ее и увезли в горный кишлак, в место, назначенное Хамдамом, к одному из его старых знакомцев, богачу Баймуратову. "Теперь она сидит на цепи, - думал он. - И никто не услышит ее голоса..."
      Это письмо Хамдам, конечно, скрыл от всех, и в первую очередь от Юсупа.
      Поужинав и выйдя на улицу, он отослал от себя джигитов, сказав им, что хочет прогуляться один.
      В узком переулке среди стен воняло отбросами, конской мочой и горькой пылью. Тут Хамдам натолкнулся на Ачильбая. Старик окликнул его. Они обнялись.
      - Я знал, что ты выйдешь, я понял, что это ты свистишь соловьем... сказал старику Хамдам. - Ты откуда?
      - Я из Бухары.
      - Эмир еще не убежал?
      - Нет еще. Замир-паша послал меня.
      - Кто? Какой Замир-паша? В первый раз слышу, - недовольно сказал Хамдам, хотя он уже сразу понял, от кого пришел этот вестник.
      - Замир-паша тоже не знает тебя, - проговорил старик. - Но он предупредил меня. Он сказал: "Назови Хамдаму имя торговки-еврейки! Хамдам поймет. Агарь ее зовут".
      - Не знаю такой, - на всякий случай отрекся Хамдам. - А что? Зачем тебя сюда послали?
      - Сегодня ночью на Якка-Тут нападет Исламкул. Ты не окажешь ему сопротивления.
      - Сдамся?
      - Да.
      - Румяному паршивцу?
      - Так сказал Замир-паша.
      - Это все?
      - Да.
      - Прощай, отец!
      Старик вдруг схватил Хамдама за рукав, удерживая его:
      - А как живет Садихон? Ты счастлив с ней?
      - Да.
      - Дети у вас есть? - жалким и несчастным голосом спросил старик.
      - Нет. Некогда, отец! Прощай! - Оборвав разговор, Хамдам ушел.
      Рваный, несчастный старик не посмел его удерживать.
      "Конечно, я нищий, - подумал он. - А Хамдам в чести и у нас и у красных. Но все-таки я не собака, а человек. Зачем же со мной так говорить? Да, как переменится судьба, так и все переменится", - с горечью решил Ачильбай.
      Обиднее всего ему было, что Хамдам презирает его. Он пожевал на деснах корку, напился воды из арыка и, подобрав полы халата, побрел по проселку в сторону Бухары. "Да, - думал он, вздыхая, - когда у меня были зубы, была улыбка, был голос, было богатство - тогда и Хамдам был другой..."
      Этот артист, певец и танцор, привыкший к толпе и восторгам, тащился сейчас по дороге, как старая, ненужная даже живодеру кляча.
      А когда-то Ачильбай был недосягаем и в то же время доступен всем, как солнце. Он приносил с собой вино, песни, счастье. В короткие дни его гастролей по городам и кишлакам жизнь становилась веселей. Когда он уходил, точно саранча съедала поле: так он опустошал кошельки и сердца.
      Ачильбай-бача мог бы стать богатейшим человеком, если бы не азартные игры, свита и роскошь. Чем больше расшвыривал он свое состояние, тем больше притекало к нему. Он любил пышность, шум, суету. Разные подозрительные люди, авантюристы, разорившиеся богачи, музыканты окружали его. Он содержал всю эту ораву, кочуя вместе с ней с места на место.
      Певец Ачильбай был соловьем оазисов. Его загорающийся взгляд расценивался на чистое золото. Он был жаден, и он же был расточителен, когда страсть овладевала им.
      Хамдам впервые познакомился с Ачильбаем в юности, года за три до андижанского восстания. Это случилось в Андижане, в доме известного купца Сеид-Абдул-Ахадова. На всю жизнь запомнились Хамдаму эти волшебные времена.
      Шли праздники. Широкий двор купца был покрыт коврами, камышом и кошмами. В гостях, на представлении, которое обещало быть долгим, на несколько ночей, находились люди богатые, знатные, уважаемые. Все они вносили свою долю в расходы. Кроме гостей, - а их набралось человек пятьдесят, - возле стен двора стояли толпы зрителей. Ревел карнай**, играли мальчики на сурпаях**, ухал чильманды - бубен с погремушками, и дрожал барабан. Гостей обносили всевозможными сладостями, фисташками, фруктами, пили шур-чай**, бузу и вино.
      Ачильбай вышел к гостям в роскошном халате, раскрашенный, как персиянка, легкий и тонкий, точно розовый куст. Его окружали хор мальчиков, певцы, танцоры и музыканты. Он никогда не ездил один. На празднике певец увидал юношу Хамдама. На третий день к его ногам он бросил кожаный мешок, наполненный золотыми монетами, и пел ему всю ночь. Двор был освещен огнями. Триста человек были свидетелями этой соловьиной песни. Хамдам ушел за Ачильбаем. Он бродил с ним недели три, до тех пор, пока отец не вырвал его из рук Ачильбая.
      В шестнадцатом году, уже вернувшись из Сибири и женившись, Хамдам встретил Ачильбая в Ташкенте. Он пришел к нему, будто в свой дом.
      Ачильбай был давно женат, дети его стали взрослыми. Вторая половина жизни певца оказалась менее блистательной. Ачильбай теперь уже не пел, он держал школу бачей-плясунов. Деньги кончались. Он проживал их, а школа рассыпалась с начала войны. Только три-четыре мальчика остались у него.
      Вечером старик пригласил Хамдама к себе в гости: он воспользовался тем, что женщины праздновали весну, варили сумаляк - жидкий кисель из пшеничного солода. В этот день, в случае прихода постороннего мужчины, женщинам разрешалось не прятаться.
      Ачильбай появился так же торжественно и спокойно, как в старину, прямой и сильный. На нем был истрепанный парчовый халат. Парча потускнела, но Хамдам заметил, что старик подчернил себе брови и наложил румяна на щеки. Ачильбай поклонился Хамдаму:
      - Ас-салям-алейкум! Окажи милость и займи место среди нас, дорогой гость!
      Хамдам сел рядом с дочкой Ачильбая, Садихон. Она понравилась ему.
      Около арычка рос миндаль. Под его кустами на глиняной широкой софе, покрытой ковром, лежал жирный сын Хамдама, Абдулла.
      Хамдам приехал в Ташкент с Абдуллой. Абдулла не понимал: зачем кривляется этот старик, приятель отца? Абдулла-джан любил фокусников, плясунов, движущихся кукол. "Что может показать эта обезьяна? Зачем отец привел меня сюда?" - думал он.
      Ачильбай поднял руку.
      Хамдам, вдруг ставший ловким и молодым, словно юноша, подбежал к певцу, подавая ему дутар. У Хамдама вспыхнуло сердце, когда он увидал пальцы своего друга.
      Старик улыбнулся и нежно дотронулся до его руки, потом протянул пальцы к струнам, уверенно оглядел своих немногочисленных слушателей, сидевших у огня, и начал песню:
      Любимый мой! Я рад тебе,
      Из-за тебя меня постигла печаль.
      И год, и десять, и двадцать лет разлуки
      Я не забыл тебя.
      Я рад, что ты пришел.
      Неужели тебе не жаль меня?
      Я устал от базара жизни,
      Я поседел на дорогах греха,
      Но, если хочешь, возьми мою душу
      Это все, что я могу подарить тебе.
      Напой меня, о виночерпий!
      Дай мне лекарство!
      Я ранен тобой навек...
      Хамдам сидел на галерейке, за столиком, глотал водку и плакал. В тот же вечер Ачильбай привел к нему Садихон...
      ...Сейчас, после встречи со стариком, трудно было освободиться от всех этих воспоминаний. Они невольно приходили в голову. Поэтому Хамдам вернулся к себе на квартиру злым и раздраженным. Сам прикрыл ставни, запер в своей комнате дверь и зажег свечу.
      "Старость - плохая пора, - подумал он. - Как запаршивел старик! Неужели и я буду таким же, как Ачильбай?"
      12
      Но надо было думать о другом, более существенном, надо было торопиться. "Значит, этот Джемс принял имя Замир-паши, - думал Хамдам. Неужели эмир сегодня проходит здесь? Никто ничего не знает. Но есть вещи, которые лучше не знать... Откуда я знаю, что его зовут Джемс? Не помню".
      Но потом он вспомнил. Это сказал ему однорукий киргиз, с которым он встретился на съезде курбаши.
      Хамдам отлично понимал, что, разбив Исламкула, он приобретет полное доверие. "Надо сейчас же решить, - думал он, - что делать? Перейти окончательно на сторону красных или..."
      Внезапное желание все изменило в нем. Снова он вздумал сыграть в обе стороны и послал ординарца за Юсупом.
      Когда Юсуп пришел, он спросил его:
      - Как ты думаешь, какой эскадрон послать на юг?
      Задавая этот вопрос, Хамдам угадывал совершенно правильное желание Юсупа. Юсупу хотелось, чтобы в погоню за эмиром послали первый эскадрон. На этот эскадрон Юсуп больше всего надеялся. Естественнее всего было предположить, что эмир побежит к югу или к юго-западу, и поэтому Юсуп желал, чтобы его эскадрон отправился на поиски в этом направлении. Он был убежден в том, что его джигиты найдут и поймают эмира.
      - Ты спрашиваешь моего совета? - сказал Юсуп и взглянул в глаза Хамдаму.
      В глубине души он не собирался даже спрашивать Хамдама. Он намеревался на свой риск и страх отправить первый эскадрон. И если бы Хамдам его не вызвал, он так бы и сделал. Но сейчас этот вопрос Хамдама заставил его задуматься. Он не хотел прямо высказывать свое желание и поэтому на вопрос Хамдама ответил тоже вопросом.
      Хамдам щурился, глаза у него были серьезные и немножко испуганные.
      - Ведь кто-то должен остаться здесь, - сказал он. - Мы ведь не можем обнажить линию, а в твоем эскадроне более свежие лошади. Значит, ты и отправишься на юг!
      Юсуп покраснел. Хамдам увидел, что Юсупу самому хочется кинуться в погоню за эмиром.
      - Мне трудно отказываться от этой чести - поймать эмира, - будто нехотя проговорил Хамдам. - Мне кажется, что если эмир побежит - так на юг. Куда же ему бежать, если не к афганской границе? Ведь правда?
      - Да, я тоже думаю так, - сказал Юсуп.
      Хамдам встал и обнял Юсупа.
      - Ну, ты молод! Тебе и честь! Желаю тебе счастья. Но если ты не хочешь, оставайся здесь, - прибавил Хамдам. - Тогда я с твоим эскадроном пойду на юг.
      Хотя Юсуп был уже комиссаром, но Хамдам еще по привычке называл первый эскадрон эскадроном Юсупа.
      На лице у Юсупа невольно отразилась радость. Все, что говорил Хамдам, было правильно. Отказаться от поимки эмира, от такого знаменитого дела, он не мог, он честно признался в этом Хамдаму.
      - Спасибо, что ты мне уступил эту честь! - задыхаясь от волнения, сказал Юсуп.
      Хамдам протянул ему руку и, ласково посмотрев, обратился к нему:
      - Я понимаю тебя. Это действительно большая честь. - Хамдам важно кивнул головой. - Отличайся!
      Юсуп, волнуясь, готов был благодарить Хамдама без конца, готов был простить ему все прегрешения. В эту минуту он забыл о всяком недоверии к Хамдаму. "Он благородный человек, а я нехорошо о нем думаю, я плохой", решил Юсуп.
      Эту перемену к себе сразу почувствовал Хамдам. Ему стало стыдно. Он затеребил свою бородку, засунул ее в рот, пожевал.
      - Так. Торопись! Мешкать нечего, - проговорил Хамдам.
      - Все готово. Я могу отправиться хоть сейчас, - сказал Юсуп.
      - Хоп, хоп! Помолись аллаху, и эмир попадет в твои руки!
      Юсуп вышел из комнаты. Хамдам проводил его. У ворот они расстались. "Да, и я был когда-то таким же..." - подумал Хамдам о себе, и ему стало жаль свою погубленную чистую молодость. И лишь для того, чтобы опровергнуть самого себя, из стыда перед самим собой, когда Юсуп скрылся из глаз, он обозвал его дураком.
      Через несколько минут Хамдам услышал крики джигитов и команду. Он разделся и лег в постель.
      Первый эскадрон ушел, включенные в полк коммунисты уговорили Юсупа взять их с собой. Второй и третий эскадроны, по распоряжению Хамдама, отправились на линию железной дороги. А в кишлаке расположился на ночлег личный отряд Хамдама из тридцати джигитов. Хамдам снял караул, приказав спать всем джигитам.
      Комната была пуста, как белый гроб, известковые стены сверкали от сияния свечки. Хамдам лег на грязное ватное одеяло, разложенное на полу, прикрылся другим, почище. Потушил свечу и уснул.
      Около трех часов ночи басмачи Исламкула налетели на Якка-Тут, зарезав двоих сопротивлявшихся джигитов. Хамдам крепко спал. Все джигиты, оставшиеся с ним, и сам Хамдам были взяты в плен и обезоружены.
      13
      Несколько ослабевший за 31 августа бой в ночь на 1 сентября разгорелся, и военные действия закипели по всей линии. Все бойцы чувствовали, что если теперь их постигнет поражение, вопрос бухарской революции может быть отсрочен на долгие годы, а восстание будет подавлено эмиром с неслыханной жестокостью.
      Сарбазы упорно и отчаянно сражались. В особенности у Каршинских ворот. Там был их главный опорный пункт.
      Красная артиллерия стреляла по городу. Над густой рощей, сверкая своей оболочкой, взвился аэростат с наблюдателями. Он корректировал стрельбу. Летчикам была поставлена задача - долбануть бомбами дворец эмира и наблюдать за окрестностями Бухары.
      Усиленный расход огнеприпасов уже истощил наши орудийные парки, и артиллеристы стали жаловаться на недостаток снарядов. Положение осложнялось еще тем, что и Чарджуй и Карши не давали о себе никаких известий, - таким образом, трудно было рассчитывать на их помощь. Иссякающий артиллерийский запас очень беспокоил командование. Дороги были сильно разрушены, и на быстрый подвоз и пополнение этого запаса невозможно было надеяться. Когда воздушная разведка сообщила, что Карши занят нами почти без боя, а первая армия, взяв Новый Чарджуй, подходит к Бухаре, тревога рассеялась. Участь Бухары решалась с приходом этих сил...
      Утром 1 сентября Сашка, сбежав из госпиталя, попал в первую штурмовую группу. Лошади и люди, раскиданные по полю, ожидали сигнала; шла орудийная стрельба. Орудия стреляли сейчас уже прямой наводкой по стенам города и по Каршинским воротам.
      Был пятый час утра. Сашке стало жарко. Решив прохладиться, он улегся прямо в арык. Вода в арыке едва достигала трех сантиметров. Она струилась вокруг Сашкиной спины, облизывая ему затылок и коричневые, ссохшиеся сапоги. Вместе с Жарковским появился на позиции комиссар бригады Блинов. Увидав забинтованного Сашку, он крикнул:
      - Что с головой? Почему оставил госпиталь?
      - Поправился, - ответил Сашка, встав как по команде "смирно", и вытянул руки по швам.
      - Через двадцать минут наступление. Приготовиться! - сказал торжественно Блинов.
      - Есть через двадцать! - повторил Сашка.
      Блинов прорысил дальше, сопровождаемый Жарковским и двумя порученцами. Он уже был в том предбоевом настроении, когда некогда ни останавливаться, ни расспрашивать, ни интересоваться мелочами.
      ...Жарковский только вчера устроился в штаб. Это было давнишнее его желание. Он стремился туда не из трусости. Будучи в штабе, сегодня он уже по личному желанию шел в бой. Это выдвигало его. Умный и самолюбивый парень, бывший гимназист, недоучка, таким путем он надеялся быстрее сделать карьеру. Гордо гарцуя на коне, Жарковский подскакал к Сашке и сказал ему:
      - Я пристану к твоей колонне. Идет?
      - А ты разве тоже входишь в нее? - спросил его Сашка с недоумением.
      - Да. Если ты ничего не имеешь против... - весело ответил Жарковский, похлестывая сапог тонким стеком из кизила.
      - Приставай! - сказал Сашка. Он не терпел самодовольного тона, но противиться было нечему. Он разрешил Оське пристать к своей колонне.
      Жарковский закурил папиросу, повернул коня и поскакал за Блиновым.
      "Все чудно, - подумал он. - А дальше будет еще лучше. Немногие в мои годы могут похвастать таким положением, как я. Я здоров. Бухара будет взята, и я буду участвовать в деле. Именно в первой группе. Весьма шикарно!"
      Среди всех этих мыслей ему ни разу не пришло в голову, что через полчаса одна из пуль или один крошечный осколок снаряда может ухлопать его и прекратить его великолепное существование.
      ...В разных концах степи горнисты пропели атаку.
      - По коням! - пронеслась команда.
      Взводные прокричали о том же.
      Дымные облака, будто испугавшись боя, прижались к горизонту. Пылью пахла земля.
      Всадники строились поэскадронно. Фыркали и толкались лошади.
      Сашка посмотрел вдаль.
      Противник стоял в километре. Сашка видел в утренней дымке его цветные халаты, кушаки, пики, яркие красные шаровары, пестрые куртки.
      Подготовка кончилась. Орудия замолчали. Эскадроны противника строились возле Каршинских ворот; ворота были уже разбиты. Наши строились в степи.
      Сашка потуже стянул свои бинты, принял повод от Куличка и вскочил на кобылу. Он поскакал галопом вдоль колонны, выкрикивая на ходу каждому взводу одни и те же слова:
      - Бойцы, товарищи коммунисты! Бухара будет красной. Бойцы, товарищи коммунисты! Бухара будет красной.
      Вдали шумела Бухара.
      В разных концах поля горнисты пропели второй сигнал. Колонна пошла в атаку, и через минуту возле ворот уже сшиблись с врагом первые взводы.
      14
      Ни конница эмира, ни сарбазы не сумели долго выдержать этого сумасшедшего натиска. После нескольких атак их смяли, и как огонь бросается в цель - так бросились красные всадники в образовавшийся от артиллерийской стрельбы пролом. Всё новые и новые силы вливались в город, не давая опомниться врагу.
      Неприятель, изнемогая от непрерывного трехсуточного боя, не выдержал, подался, погнулся, основные силы его, состоявшие из наемников, ослабли, напряжение у сарбазов упало, и они стали разбегаться, как работники от невыгодной и непосильной работы. Сейчас они стремились только сохранить свою жизнь, как бы предчувствуя, что дни эмира все равно сочтены.
      Эмира уже не было, он бежал в ночь на 31 августа, но в Бухаре мало кто знал об этом, так же как не знало об этом и наше командование. Несмотря на то, что бегство было обставлено величайшей таинственностью, все-таки кое-что о бегстве должно было просочиться в народ. Никому не было известно ничего достоверного. Люди в городе питались слухами, слухи эти разъедали их, как ржавчина. Это еще более ослабило сопротивление эмирских войск. Только отчаяние придавало им силы. Но что может дать отчаяние, когда дух наступающих революционных отрядов возрастал с каждым часом. Казалось, что затруднения и опасность только увеличивают их решимость твердо и до конца выполнить свой долг.
      Красные шли на штурм эмирата с полной уверенностью в победе. С возгласами торжества ворвались в город первые смельчаки. Успех был тотчас подхвачен остальными. Бой завязался на улицах. Осыпаемые со всех сторон пулями и ручными гранатами, ошпариваемые кипятком из окон, с крыш, продираясь сквозь пламя, ворвались в Бухару красногвардейцы, партизаны красных бухарских частей, кавалерия и пехота.
      Узкие, кривые улицы, толстые глинобитные стены создавали естественные препятствия на каждом шагу. Штурмующим пришлось отвоевывать дом за домом, квартал за кварталом.
      Отступая, враг зажигал город. Горели дворцы, богатейшие базары и амбары, в огне погибали хлеб, сотни тысяч пудов сахара, чай, краски, ковры и шелка. Купцы хотели уничтожить все, что они не успели вывезти.
      Каждый квартал закреплялся пехотой. Только к пяти часам вечера, то есть после двенадцатичасовой атаки, наши передовые отряды добрались до центра Старой Бухары.
      Сашка с разведкой пролетел за дозоры и очутился на площади перед цитаделью, окружавшей дворец эмира. К цитадели вела широкая дорога. Она подымалась вверх и замыкалась воротами с двумя башнями. Подножия башен были залиты кровью: еще вчера на этом месте эмир казнил большевиков.
      Разведчики, разбив ворота, вбежали в крепость. Их встретили залпами. Ранило одного разведчика и двух лошадей. Сашка приказал разведчикам спешиться и открыть ружейный огонь. Но продвинуться дальше было невозможно, так как всех их непрерывно обстреливали какие-то люди, засевшие в одной из придворных построек. Капля и Спирин вошли в первый попавшийся им на пути дом и пробрались на крышу, а отсюда уже по крышам дворцовых строений доползли до засады и забросали ее ручными гранатами. После этого выстрелы смолкли.
      Сашка тоже поднялся на крышу.
      Жирный фиолетовый дым повис над Бухарой. Оглядывая желтое скопище плоских крыш, круглых куполов, высоких минаретов, башен и арок, Сашка сказал:
      - Пойдем, ребята, во дворец!
      Оставив на крыше наблюдателей, он спустился вниз.
      На площади около него собрались бойцы, пыльные, с воспаленными глазами, в разорванных рубахах и штанах. Каждый, сжимая карабин, ожидал нападения из десятка узких закоулков, расползавшихся, точно черви, в разные стороны.
      Кровли дворца сверкали от солнца. Заглядываясь на них, Сашка таил тщеславную мысль, что ему удастся поймать здесь, в этом дворце, самого эмира. Но он никому не говорил об этом. "Еще сглазят", - подумал он.
      Жарковский вынул из кармана чистый носовой платок и вытер лицо. Платок сразу стал черным. Жарковский поглядел на него и протянул Федотке:
      - Возьми. Выстираешь. Пригодится тебе.
      - Не брать! - крикнул Сашка и прибавил, с озлоблением глядя на Жарковского: - Тоже новоявленный барич... Паренек обойдется и без твоего носового платка: он еще в пальцы сморкается. И не смотри ты на меня с презрением. Хоть ты и храбрый, а все равно грош тебе цена... Гимназист!
      Сашка выразился крепче. Жарковский вспыхнул и смолчал.
      Мальчишка ничего не понял, удивленно посмотрел на командира и отошел от Жарковского.
      Бухара ему нравилась. Атаку он провел как во сне, будто с закрытыми глазами. И если бы его спросить, что он видел: "Да ничего, - ответил бы Федотка. - Чего видеть? Ворвались - и все!"
      Жарковский мечтательно глядел в небо.
      - О чем думаешь? - спросил его Сашка.
      - Орденок заработали.
      - Эх! - с жалостью в голосе произнес Сашка. - На орден ты работаешь или на совесть?
      - Одно другому не мешает, - ответил весело Жарковский.
      В эту минуту их опять обстреляли.
      Жарковский и Сашка бросились в переулок, швыряя по сторонам гранаты, и выбежали на маленькую площадь. Здесь опять сходились какие-то другие переулки, в глубине их пылал огонь и валил дым.
      Через несколько минут оттуда, из дыма, послышался многоголосый вой, плач и странный металлический звон. Огромная толпа полуголых кандальников выползла к разведчикам, протягивая худые руки. Арестанты хохотали и плакали, падая к ногам бойцов и целуя землю. Бойцы подымали их. Кандальники прижимались и терлись около ног, точно собаки. Спины их были исполосованы кнутом, изъедены лишаями. Многие из них свыше двадцати лет просидели в ямах бухарской тюрьмы. Многие не верили своему освобождению, слепли сейчас от солнца и тряслись, точно в лихорадке.
      - Вот зрелище! Хоть поливай их из кишки! - ужаснулся Сашка. - Что мы будем делать, ребята? - сказал он бойцам.
      Сашка растерялся. Арестантская толпа забила все проходы, не давая возможности отряду двинуться вперед. Сарбазы, оставляя цитадель, с умыслом освободили казематы. Арестованные невольно задерживали наступление разведчиков. Сашка стал кричать по-узбекски. Разведчики попробовали протиснуться сквозь толпу. Ничего не удавалось. Только случай помог им выбраться.
      В одном из тупичков разведчики поймали старого длинного человека в дорогом шелковом халате. Не успели они подвести его к Сашке, как толпа, точно зверь, набросилась на старика, готовая его растерзать.
      - Кушбеги... Кушбеги... - завопили арестанты.
      Старик спрятался за спины бойцов и, умоляя их, прикладывал руки к сердцу. Чалма у него распустилась, он держал ее в руке, как полотенце. Губы кушбеги были серыми, и лицо серое, неживое, будто ему впрыснули под кожу ртуть. Увидав Сашку, он упал перед ним на колени, решив, что от этого командира он должен добиться спасения, и целовал пыльные, рваные сапоги Сашки. Лихолетов брезгливо отдернул ногу.
      - Ты что же? Арестантам своим подражаешь? - сказал он.
      - Милости, милости! - шептал старик.
      Освобожденные узники, отпихивая бойцов, плевали ему в лицо. Кто-то из них схватил его за крашеную красную бороду и вырвал клок.
      - Отдай его нам! Это первый друг эмира и враг народа! Это Усман-бек! - кричали люди в толпе, окружавшей Сашку.
      Сашка велел бойцам арестовать старика. Взяв карабины на изготовку, бойцы заслонили кушбеги от нападения.
      - Он будет расстрелян здесь же, в Регистане, - пообещал толпе Сашка. - Но сперва советская власть снимет с него допрос. Разобраться надо. Может, он тайны расскажет. Понятно вам? - спросил Сашка толпу.
      Старик кивал головой и целовал в плечи бойцов.
      - Все расскажу. Все. Я приведу вас к подвалам эмира, - забормотал кушбеги. - Идем скорее, идем!
      Отряд вместе с толпой двинулся к южной части цитадели.
      Там, под покоями эмира, на большом четырехугольном дворе тянулась двухэтажная галерея, застланная коврами. Огромные замки висели на дверях галереи. Переводчик из освобожденных, бывший раньше придворным служителем эмира, рассказал Сашке, что в этих амбарах хранятся ценности, золото и серебро. Сашка расставил часовых.
      - Ломайте замки! Там богатство, - сказал кушбеги.
      Он думал, что раскрытые кладовые могут свести с ума людей и благодаря этому он спасется. Он обвел рукой галерею, точно хозяин, приглашающий гостей.
      - Теперь все ваше, - добавил он. - Берите!
      Сашка мигнул бойцам.
      - Вести его? - спросил Капля.
      - Веди скорей! - шепнул Сашка.
      - Ну, иди! - сказал Капля старику. - Ну, ну... трогай, почтенный!
      Кушбеги помигал глазами, как будто не понимая, что ему говорят.
      - Мы вас сведем к высшему начальству, в штаб группы. Оружия при вас нет? - спросил его Жарковский и своими маленькими, ловкими руками быстро обшарил халат старика.
      Старик простер руки к небу и заплакал.
      Конвой тронулся. Толпа расступилась.
      Когда конвойные вместе с кушбеги исчезли за углом, Сашка крикнул:
      - Курить, бойцы!
      Куличок, свернув цигарку, обратился к Сашке за огнем.
      - А дипломат хотел купить вас, - сказал он Сашке.
      - Какой дипломат? - спросил Сашка.
      - Старче преподобный, - ответил босой ординарец, всем раздавая огонь. - Сам, поди, ворюга и нас почитает за воров. Кабы не вы, товарищ Лихолетов, я бы этого министра карабином треснул по башке.
      - А ты успокойся! Что у тебя руки-то трясутся?
      - Затрясутся! На богатства зол я. Запалил бы все богатства сразу с четырех концов!
      - Зачем добро палить? Народу отдадим, - сказал Лихолетов.
      - Народу, конечно, хорошо. Да ведь на всех его не хватит!
      - Конечно, не раздавать его, - сказал Сашка. - Но на эти богатства можно сделать какое-нибудь хорошее дело, в общую пользу.
      - Так-то оно так. Да я боюсь, - спорил Куличок, - как бы вместе с общей пользой к рукам бы кое-кому не прилипло. Золотишко-то само прилипает. И не хочешь, а возьмешь.
      Бойцы засмеялись.
      ...Через полчаса подошла пехота. Цитадель занял 3-й Казанский стрелковый полк, все посты были переданы ему, а Сашка с разведчиками отправился во дворец искать эмира. Но его нигде не было.
      - Тю-тю эмир-то! - бормотал Сашка. Он совсем расстроился.
      - Плохой хозяин, гостей не дождался! - шутили бойцы.
      В одном из внутренних помещений они наткнулись на группу испуганных женщин. Женщины были с открытыми лицами и, перешептываясь, глядели на бойцов. Грязные всадники, обвешанные оружием, внушали страх этим гаремным затворницам, привыкшим к благочинию шпорами. Потом махнул рукой сперва в сторону эскадронцев, потом в сторону женщин и весело сказал:
      Сашка немного приосанился, стряхнул с коленок пыль, выбрал одну из бухарских дам повидней и помоложе и, подойдя к ней, ловко откозырнул и щелкнул шпорами. Потом махнул рукой сперва в сторону женщин и весело сказал:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38