Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Магазин грез (№1) - Школа обольщения

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Крэнц Джудит / Школа обольщения - Чтение (стр. 30)
Автор: Крэнц Джудит
Жанр: Современные любовные романы
Серия: Магазин грез

 

 


— Не хотела бы вторгаться… — извиняющимся тоном сказала Мэгги, — но Вито так настаивал, а вы знаете, что, если он чего-то хочет, сопротивляться бесполезно.

— О, никакое это не вторжение! Я очень рада, — поспешила заверить Билли, скрыв раздражение под любезной улыбкой, достойной тети Корнелии.

Женщины и впрямь были знакомы: Мэгги считалась одной из лучших клиенток «Магазина грез», но обычно обе дамы лишь обменивались приветствиями. Мэгги, по мнению Билли, напоминала крошечного задиристого пуделя, кусачего и опасного, если обращаться с ним неосторожно, и не скрывала своей застенчивой жажды власти и влияния и, похоже, нисколько не стыдилась этого. Билли, в душе не менее властная, сразу замечала это качество в других подобно тому, как один карьерист в любой толпе находит другого. В довершение ко всему Билли чувствовала себя неотесанной рядом с Мэгги. Макгрегор так увлеклась стилем, который она трактовала перед экраном, что начала скупать в «Магазине грез» все, чтобы составить еще и гардероб для частной жизни, да так ловко и незаметно, что благодаря советам Спайдера преобразилась в девственную куртизанку, маленькую непорочную проститутку, румяную красавицу с картин Фрагонара или Буше, только в современном платье. Мэгги, при всем своем уме, моментально слепла, когда дело касалось Билли. Она видела ее только с одной стороны: Женщина, у Которой Есть Все, женщина, которая наделена не только очевидными преимуществами, но еще и неоспоримым фамильным благородством Уинтропов, о чем Мэгги не могла забыть, возьмите в придачу этот чудесный рост, которому нельзя не позавидовать, и стройность, и даже, черт побери, Вито Орсини. Билли пугала ее, и от этого Мэгги становилась сама себе противна. Она понимала, что Мэгги Макгрегор не должна бояться, но Ширли Силверстейн в присутствии Уилхелмины Уинтроп превращалась в крем-брюле. В мороженое. Мэгги переключила внимание на Вито, который наконец покончил с заказом.

— Душечка, — проворковала она, — что за разговоры ходят о твоем новом фильме? Файфи говорит, вы уже едете на натуру. Я бы хотела навестить съемочную группу, можно будет состряпать еще одну неплохую историю.

Вито рукой сделал знак, отпугивающий дьявола.

— Боже, Мэгги, я не суеверен, но неужели ты и вправду считаешь, что это хорошая мысль? — Оба рассмеялись, и непонятный подтекст их шутки озадачил Билли и Герба Генри.

— Слушай, малыш, я считаю, что я твоя должница, понимаешь, о чем я? — спросила Мэгги.

Вито согласно кивнул. Он прекрасно понимал, что находчивость Мэгги в Мексике не была лишена карьерных соображений. На ее месте он тоже не упустил бы шанса.

— Когда прибудете на место съемок, — продолжала Мэгги, — дай мне знать, и мы все утрясем. Мне до того осточертело брать интервью у актеров, что плеваться хочется. Я хочу сделать передачу о продюсерах — день из жизни продюсера, и в виде исключения подать это в ракурсе «кое-что о настоящих мужчинах». Мне эта мысль нравится все больше — пора сменить тему. А ты из всех продюсеров больше всех похож на мужчину, — Она бросила на Вито целомудренный ностальгический взгляд и, довольно поздно вспомнив о хороших манерах, повернулась к Билли: — Как вы считаете, неплохая идея?

Не успела Билли ответить, как Вито перебил:

— Мы будем снимать в Мендосино, Мэгги. Начинаем пятого июня и пробудем там семь недель.

Билли почувствовала, что ее восковую улыбку стерло удивление и одновременное чувство обиды. Она знала, что Вито рассматривал варианты, подыскивая натуру на севере Калифорнии, но сейчас она впервые услышала, что все уже решено. Она привыкла прислушиваться к его телефонным разговорам, чтобы быть в курсе деталей, о которых он забывал ей рассказать, но эти сведения оказались для нее новостью.

— Так что, — продолжал Вито, — если ты всерьез хочешь приехать, заставь телепрограмму дернуть за веревочку и забронировать тебе место, потому что туристы займут все.

— Все лучше, чем мексиканский мотель, где мы жили в прошлый раз, — сказала Мэгги со смехом, которого не мог разделить никто, кроме Вито.

Все четверо налегли на макароны с корицей и маринованные креветки, и беседа пошла еще более озадачивающим путем. Вито начал дискуссию о том, что он называл «творческий подход к бухгалтерии». Это был его конек — разоблачение хитроумных способов, с помощью которых крупные студии Голливуда в финансовых отчетах занижали истинную прибыль, чтобы продюсеры, режиссеры, а зачастую и актеры, имевшие долю в прибыли, получали гораздо меньше, чем полагалось, если вообще что-то получали. Время от времени Билли улавливала отдельные реплики оживленной беседы, но потом снова теряла нить, а Вито, Мэгги и Герб Генри исследовали дьявольски сложные приемы и ходы, изобретаемые коммерческими отделами киностудий.

Билли почувствовала себя совершенно забытой. Невероятно, но, сидя в «Бутике» рядом с любимым мужем, она вспомнила трапезы в пансионате, где она, как в ловушке, томилась за столом среди пользовавшихся успехом девочек и была вынуждена слушать их болтовню об общих друзьях и вечеринках, никем не замечаемая, никому не нужная, а она словно тонула в густой жиже собственной обиды и ненависти к своему отчуждению.

Ужин еще не успел закончиться, а Билли с лихвой познала чувство, которого не испытывала всю жизнь: ревность — самое отвратительное, самое низкое из чувств.

Все болезненные переживания, которые она изведала в зрелом возрасте, сводились к разным формам зависти, к чувству, что у других есть то, чего ей ужасно хотелось бы, но невозможно получить. Но треугольников в ее жизни никогда не возникало, никто не угрожал ее любви, которой она хотела обладать целиком. Любовь, предназначенная Билли в детстве, то есть любовь отца, как бы мало она ни стоила, любовь Анны, кухарки и домработницы, заботившейся о ней, любовь тети Корнелии — вся ее любовь — были постоянны. Этой любви не хватало, чтобы перевесить неприязнь сверстниц, но предназначалась она только для Билли. Потом ее любил Эллис, одну во всем мире. Ни разу за всю их совместную жизнь она не была для него меньше, чем всем на свете. А тут вдруг Вито, всего три недели назад ставший ее мужем, сидит, полностью поглощенный разговором с женщиной, которая является частью его дела, с которой у него, несомненно, общие секреты. Он сидит себе, забыв о ее, Билли, присутствии, смачно радуясь, с аппетитом поедая макароны, а ее словно бы и нет. От ревности у нее засосало под ложечкой, но еще хуже ей стало от сознания того, что она, оказывается, может испытывать это мерзкое и унизительное чувство.

По дороге домой Билли небрежно поинтересовалась, но с осторожностью:

— Вито, ты знаком с Мэгги не один год, правда?

— Нет, дорогая, но всего пару лет. Она однажды приехала в Рим брать у меня интервью. Ну, ты помнишь тот фильм с Бель-мондо и Моро…

— И тогда же ты завел с ней интрижку? — ляпнула она весело, но неосторожно. Другой мужчина, может, и обманулся бы, но не Вито.

— Слушай, Билли, мы не дети. Мы не берегли девственность, ожидая встречи друг с другом, и перед свадьбой мы решили не обсуждать прошлое. Разве ты не помнишь наш разговор в самолете? — Он серьезно покачал головой. — Я не хочу ни единого слова знать о мужчинах, которые были у тебя до нашей женитьбы. Я ужасно ревнив. Я это за собой знаю и хотел бы, чтобы это было не так. Но я могу запретить себе думать и слышать о твоем прошлом. И надеюсь на то же с твоей стороны: ни слова о моей жизни до того, как я познакомился с тобой. — Он снял одну руку с руля и обнял ее. — Сегодня Мэгги ткнула тебя в это носом, и я тебя не виню. Да, у нас в Риме была небольшая интрижка, не такая уж серьезная, но мы остались добрыми друзьями.

— А ты не забыл про Мексику? — Билли почувствовала, что рот ее от этих слов кривится в уродливой гримасе отвращения к себе, но не смогла сдержаться.

Вито со смехом прорычал:

— Мексика! Глупышка, глупышка, милая моя идиотка! В том ужасном мотеле… Ты разве не помнишь историю с Беном Лоуэллом, о дублере, которого он ударил, и тот потом умер? Боже, где же ты была? Об этом весь мир говорил.

— Я смутно припоминаю. Я была занята «Магазином грез». Но ты… в Мексике… с Мэгги?

— Слушай, милая, ты заходишь слишком далеко. Это те самые грязные разговоры, которые мы обещали друг другу не вести. «Делал ли ты то, делал ли ты это, сколько раз, где, было ли тебе хорошо, чувствовал ли ты то или это?» — все это глупые и обидные вопросы. В Мексике у Мэгги в первую ночь расстроился желудок, если уж тебе так нужны сексуальные подробности, а потом настал сущий кошмар: мертвец у нас на руках, кругом ад кромешный. Итак, тема закрыта, отныне и навсегда. У тебя нет причин ревновать меня к какой бы то ни было женщине на свете, и я никогда не дам тебе повода. Я никого не люблю, кроме тебя. Никто с тобой не сравнится. Ты моя жена.

Билли почувствовала, что тошнотворная ревность в животе улеглась, но окончательно не побеждена. Она ревновала к Мэгги не как к другой женщине, а как к человеку, принадлежавшему к миру кино, которым Вито был одержим. У нее в мозгу словно вскрылся новый нарыв, гнойный и ноющий. Пока Вито влюблен в кино не меньше чем в нее, думала Билли, этот нарыв может лишь затянуться, но не зажить. От внезапно сделанного открытия она почувствовала себя несчастной и униженной.

Когда они поднимались в спальню, обняв друг друга за талию, Билли, сердясь на себя, опомнилась: единственный мужчина, которого она может уважать, это тот, который предан своему делу, страстно, отчаянно болеющий за него, целиком ему отдающийся. В тот день, когда она впервые попросила его жениться на ней, Вито сказал, что он не тот человек, которого можно приобрести, и она решила, что он подразумевает тот смысл, что его нельзя купить. Теперь она поняла, что он имел в виду: им нельзя завладеть всецело. Ее потрясла эта головоломка, поразил парадокс: она, стремясь к обладанию, всегда искала не что иное, кроме как человека, целиком обладать которым никогда не сможет. Приложив все силы к завоеванию, она ухитрилась саму себя отдать в плен.

13

В начале июля, в понедельник после ужина в «Бутике», Вито вместе с Файфи Хиллом и художественным директором «Зеркал» уехали на пять дней в Мендосино на предсъемочную разведку. После его отъезда на Билли пыльным покрывалом навалилось одиночество. Шесть недель со дня свадьбы Билли не появлялась в «Магазине грез». Она вошла в свой кабинет, единственное помещение, не подвергшееся переделке. Ей всегда нравилась эта фешенебельная комната, но теперь Билли нашла ее неожиданно скучной. На стенах, обтянутых серо-синим бархатом, коллекция акварелей Сесила Битона, мебель в стиле Людовика XV богато инкрустирована и украшена позолотой, круглое бюро, за которым она работала, достойно занять место в музее, но сейчас все, даже шкатулка для бумаг работы Фаберже, сделанная для царя Николая II, в которой Билли держала самые важные документы, казалась ей безжизненной, словно необходимые мелочи повседневности лишились своего глубинного смысла. Кабинет стал чужим. Она в нетерпении обошла универмаг сверху донизу, но не нашла ни одного упущения. Магазин в ее отсутствие бесстыдно процветал.

После обеда она встретилась с Вэлентайн, чтобы обсудить осенний гардероб. Ей показалось, что за то время, что они работают вместе, Вэлентайн в чем-то неуловимо изменилась, и Билли это заинтриговало. Похоже, за прошлый год девушка приобрела тот восхитительный налет, что отмечает всех знаменитостей. Словно на нее легкими касаниями, почти незаметными, слой за слоем наносили не блеск, не утонченность, не славу, а скорее, уверенность в себе. Вэл всегда была решительной, но ее задиристые манеры раньше казались несколько дерзкими, Вэл при малейшем сопротивлении готова была взорваться, будто хлопушка. Теперь она смягчилась, созрела, стала спокойней в общении. Она уже не подзадоривала Билли, подбивая ее на споры. В ее облике проступила спокойная, взрослая уверенность в своем деле, создававшая удивительный, странно впечатляющий контраст с энергичной, девчоночьей фигуркой, которую уже неоднократно фотографировали для вечности. Какие бы прибыли ни приносила ее мастерская, сама Вэл в качестве модели в газетах и журналах ценилась гораздо больше.

Да, переманить Вэлентайн в «Магазин грез» — великолепная идея, и Билли поздравила себя с ней. Однако интересно, как эта девочка развлекается? Не крутит ли она потихоньку со Спайдером Эллиотом?

Нет, вряд ли это Спайдер, если только у него нет брата-близнеца. Билли то и дело замечала, что Спайдер увлечен несколькими женщинами кряду, и удивлялась, как у него хватает сил приходить на работу. Однако по утрам он первым появлялся в магазине и по вечерам уходил последним. Они вместе обходили весь магазин, и Билли замечала, как от одного появления Спайдера меняется настроение во всех помещениях, исчезает напряжение, возникает атмосфера радостного волнения, как он заряжает продавщиц энергией, очаровывая скучных дам так, что те начинают сами себе казаться остроумными. Спайдер умел дать понять хорошеньким, что они умны, убеждал умных, которые, по мнению Билли, могли бы и сами это знать, что они красивы. Он являл в своем лице блестящий ансамбль разных мужчин, думала она, добрый, забавный и симпатичный. Каждой женщине хотелось предстать перед ним во всей красе.

Но и Спайдер изменился. Безбрежная улыбка, всегда готовая откликнуться на веселье и радость, потускнела. Теперь это была просто улыбка, лишенная восторженного ожидания.

Вэлентайн О'Нил и Спайдер Эллиот, столь бесценные для грандиозного каравана товаров, барочного базара, волшебной страны под названием «Магазин грез»… Билли поняла, что, хотя они ее партнеры и сотрудники, она их почти не знает. Несколько месяцев назад Билли не подозревала, что эти мысли могут прийти ей в голову. Она бы удивилась и возмутилась, если бы ей намекнули, что ее восприимчивость к переменам в Спайдере и Вэлентайн продиктована еще более значительными переменами в ней самой.

* * *

Мендосино — приморский городок, где Вито намеревался снимать «Зеркала», представлял собой настоящий калифорнийский Бригадун. От Сан-Франциско до него по побережью добрых две сотни извилистых километров к северу, и, выступив из тумана навстречу лишенному воображения путешественнику, он кажется только что возникшим из дымки веков, словно его не коснулось двадцатое столетие. Он стоит на обрывистом утесе, глубоко выдающемся в просторы Тихого океана, и официально считается исторической достопримечательностью. В черте города бесполезно искать «Макдоналдс», или «Бергер Кинг», или любой другой, пусть не столь яркий признак времени, уродующая рука которого коснулась бы этого зачарованно дремлющего поселения, старинного городка, построенного в начале 1850-х в простом викторианском стиле под названием «плотничная готика». Вопреки общепринятым представлениям о Калифорнии, дома здесь целиком деревянные, когда-то они были выкрашены в розовый, желтый и голубой цвета, но теперь полиняли до романтичной пастели; их окружали пустыри, заросшие розовыми кустами, шиповником и полевыми цветами. Любое современное строительство в Мендосино — при том, что не разрешалось почти никакое, — должно по архитектуре точно воспроизводить этот стиль мыса Код. Даже жалюзи на окнах единственного отеля, или банка, универмага и почтового отделения соответствуют эпохе. Выходя с трех сторон на Тихий океан, Мендосино с тыла открыт обширным лугам, голым, продуваемым всеми ветрами, словно шотландские пустоши, лугам, которые принадлежат национальному парку, навсегда остались в своем первозданном естественном виде.

Однако население Мендосино отнюдь не погружено в сны прошлого. Городок привлекает молодых художников и мастеровых, манит закоренелых индивидуалистов, которые живут с того, что продают свои работы ежегодно накатывающим полчищам туристов, сдают в передвижные лавки и картинные галереи или пристраивают в небольшие ресторанчики, притаившиеся среди старых домов в центре города. В общем, народ в Мендосино гордый и задиристый — за последние несколько лет жители несколько раз официально «отделялись» от штата Калифорния.

Вито выбрал Мендосино для съемок «Зеркал» по нескольким причинам. Приобретенный им французский роман нужно было переложить для американских условий. Действие романа происходит в Гонфлере, живописной рыбацкой деревушке в Нормандии, тоже притягивающей художников и туристов; погода в обоих местах схожая, даже в разгар лета часто выдаются прохладные дни и туманы. Правда, Гонфлер, бывший задолго до Герниха V ареной многочисленных вторжений, менее воинствен, чем калифорнийский городок, но так же не тронут временем.

До начала съемок Мендосино был тщательно обследован, аренда всех необходимых помещений согласована, юридические контракты подписаны, лицензии получены, кое-кого из местных жителей, живописных, как цыганский табор, наняли в статисты. Вито снял небольшой дом для себя и еще один для ФаЙфи Хилла, режиссера. Оператор Пер Свенберг остановился в отеле «Мендосино» вместе с тремя актерами — исполнителями главных ролей. Предполагалось, что актеры, занятые в небольших ролях, будут по мере необходимости прилетать из Сан-Франциско на маленьком самолете, приземляться которому предстояло в крошечном аэропорту Мендосино. Членов съемочной группы разместили в мотелях Форт-Брэгга, чрезвычайно заурядного города, раскинувшегося в нескольких километрах вдоль побережья.

Билли никогда не была в Мендосино. Хотя от расположенной поодаль долины Напа до городка всего несколько сот километров к северо-западу, добраться до побережья можно лишь по двум проселочным дорогам, змеящимся, как серпантин. Она давно слышала о живописной деревне, и теперь, предвкушая провести лето на съемках, очень радовалась предстоящей жизни в Мендосино.

Билли полагала, что теперь довольно много знает о кинопроизводстве, ведь она почти два месяца слушала телефонные разговоры Вито, где во всех подробностях расписывалась предпроизводственная деятельность, обсуждались детали и тонкости, которые она считала непременным скучным и раздражающим прологом к истинно волнующему творчеству. А оно вот-вот начнется, едва застрекочет камера. Она собрала простейший гардероб. Не хочется выглядеть разряженной, думала она, упаковывая самые скромные льняные брюки, самые старые шелковые и хлопчатобумажные блузки, самые классические свитера. По вечерам, предполагала она, они с Вито будут ужинать в каком-нибудь из ресторанчиков и сельских гостиницах где-нибудь в окрестностях Мендосино, и поэтому положила в чемодан несколько длинных юбок и простых, но элегантных топов, а для холодных вечеров — теплые жакеты. Обувь — о боже, как много обуви нужно женщине! Страсть Билли к одежде безуспешно боролась с раздражением по поводу того, что к каждому наряду приходится подбирать пару туфель. Проклятие, самый большой чемодан для обуви, без которого она надеялась обойтись, уже почти полон. Ей удастся уложить все в четыре чемодана, прикинула она, и взять только самые простые золотые серьги и цепочки. Практически ничего. Еще один чемодан в миг заполнили белье и пеньюары. По крайней мере дома, с Вито, она сможет выглядеть прелестной. Правда, он предупредил, что их домик, один из немногих, что удалось снять в разгар туристского сезона, очень прост и едва не готов развалиться. Но Билли полагала, что наверняка все не так плохо, да и, в конце концов, какая разница? Важно лишь, что они с Вито во время этого захватывающего приключения будут вместе. «Лето на съемках в Мендосино!» — слова эти восторженно звенели у нее в мозгу.

Вито беспокоился, что в течение съемочных недель Билли не сможет найти себе занятие. Он даже предложил на выходные улетать домой, но она от этой мысли пришла в ярость. Неужели он думает, что ее так мало интересует его работа? Совсем наоборот, она ждет не дождется, когда сможет участвовать в производстве фильма.

* * *

Съемки «Зеркал» начались во вторник, 5 июля. В четверг днем группа работала на лугу за мостом, ведущим в Мендосино, откуда открывалась панорама всего города. Операторская команда и осветители расположились на берегу идеально круглого пруда с лилиями, окруженного высокой девственной травой, скрывавшей водоем среди неровной, покрытой кустарниками пустоши, словно маленькое чудо. Если не знать, где он, можно ненароком свалиться прямо в пруд.

С Билли это и случилось. Обследуя окрестности в первый день съемок, когда пруд с лилиями еще не обставили телекамерами, она поскользнулась на крутом илистом берегу и до подмышек погрузилась в зацветшую воду. Белые льняные брюки и любимая сумочка от «Гермеса» из белого полотна и кожи погибли, но самый большой ущерб был нанесен ее самолюбию. Она закричала, пришлось вызывать двух ассистентов, чтобы вытащить ее из обманчиво глубокой лужи, а затем в сопровождении одного из них, мокрую насквозь, униженную, будто Офелию в исполнении бездарной актрисы, ее отвезли домой.

И все же, оглядываясь назад, она понимала, что эта бурлескная сценка сделала ее, хоть на мгновение, членом группы. В те несколько минут, что она оказалась в центре всеобщего внимания, Билли в первый и последний раз ощутила, как все в съемочной группе увидели в ней нечто большее, чем просто постороннюю, мешавшуюся под ногами. Потому что именно такой она и была — бесполезным сторонним наблюдателем. У всех, кто был связан со съемкой «Зеркал», нашлось свое дело в Мендосино, но только не у Билли. Она была самым бесполезным существом — Женой Продюсера. Никогда она не чувствовала себя такой незаметной и в то же время торчащей на виду, но не в лучшем смысле. Привезенные ею сшитые на заказ брюки и гладкие юбки выглядели неуместными, как платье времен короля Эдуарда для выездов в Аскот. Билли ничего не могла поделать с тем, что ее самые старые спортивные костюмы оказались всего лишь прошлогодними и притом сидели идеально, тоже сшитые на заказ из лучших тканей самых ярких летних расцветок. Она, как ни старалась, не могла выглядеть в этих костюмах без вошедшего в ее плоть и кровь изумительного шика, и простота нарядов лишь усугубляла его. Она была не виновата, что ее собственный стиль, рост, силуэт не позволяли ей слиться с рабочей группой, одетой в затасканную, пригодную для любой погоды униформу — джинсовые куртки и брюки. Их носили все, от Вито до последнего ассистента. Она понимала, что выглядит эксцентрично, словно англичанин в сердце Черной Африки надевший к ужину черный галстук и накрахмаленную сорочку. Однако в добрые старые времена эти смешные формальности были в порядке вещей, и Билли чувствовала себя отжившим раритетом.

Хотя, думала она, безуспешно прочесывая магазины Мендо-сино и Форт-Брэгга в поисках джинсов нужного размера и роста, дело не в том, как она выглядит. Это все пустяки по сравнению с ее застарелым врагом — отчуждением, с которым она вечно сражалась, окунаясь в страдания, выпавшие на долю отверженной, лишенной солнечного света в климате своей юности, когда ее не включали в бурную деятельность и сложные интриги ни одной компании. Даже среди кровных родственников ей казалось, что она стоит, прижавшись носом к витрине ресторана, и смотрит на посетителей, ужинающих в беспечном веселье и не вспоминающих о ней. Кто бы, будь он проклят, ни сказал «время лечит все раны», ни черта он в этом не понимает, с яростью думала она. Старые раны ничто не лечит. Они всегда здесь, внутри, готовы обессилить ее всякий раз, как только представится случай и оживет эмоциональная атмосфера прошлого. И тогда все, что пришло после восемнадцати лет — блеск, богатство, власть, — кажется лишь мишурой на витрине. Неужели старые раны будут донимать ее вечно? Нужно как-то выкарабкиваться из этого темного угла, решила она, и на ее лице появилось такое решительное выражение, что она стала казаться еще выше и уверенней в себе.

На съемочной площадке Билли сохраняла хорошую мину при плохой игре: кто-то нашел для нее складное брезентовое кресло и поставил рядом с креслом Вито. Теоретически у нее было место, чтобы сидеть и всегда находиться рядом с ним. Практически Вито пользовался своим креслом лишь для того, чтобы кидать на него куртку, свитер, а в полуденную жару — и рубашку. Подходя, чтобы сбросить очередной предмет одежды, он с отсутствующим видом ерошил ее волосы, интересуясь, все ли в порядке, хорошая ли у нее книжка, а затем исчезал раньше, чем она успевала ответить хоть на один его вопрос. Сжигаемая яростью, она чувствовала себя псом, лишенным хозяина.

На съемках он был вездесущ, как мальчик с пальчик, проверяя и перепроверяя все, следя, чтобы каждый делал свое дело с полной отдачей. Пока работала камера, он высказывал замечания, и у Файфи словно появлялась еще одна пара всевидящих глаз.

Пока фильм снимается, съемочная площадка находится во власти режиссера, но, если Файфи стал генералом, то Вито превратился в целую армию сержантов, которые в конечном счете всегда остаются главными командирами. Во время перерыва на обед Вито и Файфи всегда располагались вне пределов слышимости и сосредоточенно совещались. Часто они вызывали Свенберга или других членов съемочной группы, чтобы обсудить новые подходы к материалу.

Сила Файфи заключалась в его гибкости, стремлении использовать сценарий как стартовую площадку, а не как истину в последней инстанции. Как и Вито, он никогда не забывал, что, в сущности, они заняты тем, что играют, и помнил, что игра означает развлечение. Он не любил потакать своим желаниям, не воспевал страданий, был не из тех, что рыдают над разбитой мечтой. Он воплощал мечты в жизнь, и за эту черту Вито дал ему первую режиссерскую работу. Как режиссер он создавал атмосферу, при которой всем актерам и актрисам казалось, что они в него немножко влюблены, а он немножко влюблен в них. Впрочем, его вполне устраивало, если те, кому непременно нужно кого-то ненавидеть, находили себе для этого объект. А так как Вито прикрывал его фланги, готовый, как казалось Файфи, пнуть в зад всякого, кто покусится на его картину, он пребывал в лучшем из миров.

После падения в пруд с лилиями Билли чудилось, что ее чуть ли не гвоздями прибили к брезентовому креслу. Со всех сторон ее подкарауливали электрические кабели неизвестной, но, безусловно, зловещей реальности. Прогуливаясь вокруг, она рисковала оказаться на дороге у той или другой группы техников, и она поклялась себе больше ни на секунду не создавать людям хлопот. Но, даже наблюдая за всем с одной неподвижной точки, она через несколько дней твердо усвоила, что производство кино — это девяносто восемь процентов ожидания и всего два — действий. Ничто в ее жизни, в особенности из того, что она читала о кино, не обещало ей такой беспощадной скуки. Сначала она думала, что все идет так медленно, потому что съемки только начались, но вскоре поняла, что периоды бездействия являются естественным показателем ритмичности наблюдаемого процесса. Следить за последовательностью действий старого чудака, который трясущимися руками собирает модель бальсового плота в бутылке, и то занимательнее, обозленно думала она.

Неужели она — единственная на свете, кто считает, что провести полдня в ожидании, пока подготовят площадку, ради того чтобы обнаружить, что освещение надо менять, это скучное действо не похоже на вдохновенный жизненный театр? Она не осмеливалась кого-нибудь спросить. Лучше она сгниет заживо в своем кресле, чем хоть что-то скажет Вито, да и вместе они бывают лишь поздно ночью, после просмотра отснятого за день материала. Сидя в кресле, Билли улыбалась про себя и яростно покусывала нижнюю губу. Как бы Вито ни распылялся днем, общаясь с другими, ночью ей не в чем было его упрекнуть. Она с ним получала такое полное сексуальное удовлетворение, что чаще всего делала свои наблюдения об утомительности кинопостановки Сквозь дымку чувственного ожидания. Вот он, в тридцати метрах от нее, раздетый до пояса, жестикулирует с потрясающей энергией, словно вождь во главе войска верных соплеменников, и она чувствовала, что опять хочет его, прямо сейчас, черт возьми, а не через десять часов. Она представила, как идет с ним через поле, входит в фургон, стоящий здесь для его же нужд, запирает дверь и стягивает одежду, и ощутила, что все ее тело невыносимо напряглось. Она будет стоять, раздвинув ноги, абсолютно неподвижно, глядя, как растет и твердеет его член, а на лице появляется грубоватое, полуслепое выражение, — так всегда бывало у него при виде ее обнаженного тела. Он похож на священного быка, на лесного бога с рисунков Жана Кокто. Подумав о нем, вспомнив его запах, запах выступившего на солнце пота, Билли прикрыла затуманившиеся глаза и незаметно поежилась, поведя бедром.

— Обед, миссис Айкхорн! — крикнул кто-то ей в ухо. Она вскочила, чуть не перевернув кресло, но сообщивший, кто бы он ни был, уже исчез.

Обед, подумала она, зардевшись от возмущения. Как они смеют называть обедом эту гнусную стряпню? Ее ежедневно поставляла на съемочную площадку компания, специализировавшаяся на снабжении киносъемок продовольствием. По традиции трапеза была обильной: огромные подносы с ломтями жареной свинины, блюда жареных цыплят, кастрюли спагетти и фрикаделек, чаны картофельного салата, горы жаренных на решетке телячьих ребрышек, блестевших от жира, тарелки сосисок в тесте. Одно блюдо было тяжелей и неудобоваримей другого.

В этом изобилии, предназначенном скорее для водителей-дальнобойщиков, Билли удалось откопать немного желе из концентрата и — о, чудо! — тарелку прессованного творога, украшенного тертой морковью, еду, которую она ненавидела со школьных лет. Но это, по крайней мере, не жареное. Так как Вито уделял обеденные часы совещаниям, она уже два дня ела одна, ужасно стесняясь, а потом решила брать поднос и уходить в фургон.

Билли сидела в трейлере, мир для нее сжался до тарелки с творогом, и она до того разозлилась, что кусок не лез в горло. Гнев угнездился в животе, как твердый резиновый мяч, и она поняла, что он лишь отчасти вызван ее яростью из-за собственной закостенелой робости и болезненной подозрительности, ей казалось, что вся компания «Зеркал» считает ее чужой. Чужая или нет, она сознавала, что на деле люди совсем не так много внимания обращают друг на друга, как склонен думать каждый, и что, если она появится в украшенном цветами платье для пикников со шлейфом и с зонтиком, вряд ли кто-то это заметит.

В основном ярость ее была вызвана другой причиной. Она сердилась на Вито, который ради своей работы пренебрегал ею. Она злилась на его работу, в которой поневоле становилась посторонней.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39