Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кубинский зал

ModernLib.Net / Детективы / Харрисон Колин / Кубинский зал - Чтение (стр. 16)
Автор: Харрисон Колин
Жанр: Детективы

 

 


5

Утро следующего дня – ясное, солнечное – было просто отличным…

Было бы отличным, если бы не одно «но»: я был не на шутку испуган. У меня тряслись руки и урчало в животе, когда, сидя за рулем взятой напрокат развалюхи, я сломя голову мчался по шоссе, торопясь попасть на ферму Рейни. «Дело плохо, плохо дело, все очень плохо», – выстукивало мое бедное, измученное сердце. Как и подавляющее большинство людей, я предпочитал не помнить, что в конце концов все равно умру, и не любил, когда кто-то или что-то мне об этом напоминало. Собственная смерть представлялась мне событием достаточно отдаленным во времени – отдаленным на столько десятилетий, сколько понадобилось бы для разработки, клинического тестирования, официального одобрения и запуска в широкую продажу кардинально нового сильнодействующего лекарства. Дайте мне еще несколько десятилетий, дайте мне мощные «реактивные» таблетки, чтобы изредка прочищать мозги и восстанавливать межпозвоночные диски, и мне ничего больше не нужно! Когда я наконец умру, шумную, суетливую Америку будет не узнать. Но пока дни летят с угрожающей быстротой. Я чувствую, как прошлое все больше отдаляется, а злой ледяной ветер все громче свистит в ушах, теребит короткие волоски на затылке, бормочет и хрипит, как задыхающийся восьмилетний мальчуган. Вчерашний день перестает быть реальностью – он ушел навсегда, исчез, превратился в прах, в чуть слышное кладбищенское стенание. С каждым днем становится все очевиднее, что будущее обещает значительно меньше того, что уже осталось в прошлом – меньше чистых рубашек и свежих газет, меньше кусков шоколадного кекса, меньше чашек горячего кофе, в котором так красиво расходится налитое молоко. Да, теперь испугать меня гораздо легче, чем когда-то. И не просто испугать – достаточно любой малости, чтобы заставить меня буквально трястись от страха. Теперь я воспринимаю угрозы очень и очень серьезно. Я, например, уверен, что когда психованный черный парень без штанов выхватывает пистолет и палит из него в потолок – это вполне реальная угроза. Когда такое случается, любому нормальному человеку хочется только одного – бежать.

Вам хочется бежать, и вы бежите, спотыкаетесь, налетаете на людей, которые сердито кричат на вас, – и бежите еще быстрее. Вы видите питбуля, который все еще висит на зубах на завязанном канате, видите черных подростков, которые показывают на вас пальцем и кричат: «Эй ты, мистер!…» Бледный, мокрый от пота, вы вываливаетесь на улицу и, задыхаясь и с трудом переставляя непослушные ноги, бежите как можно быстрее и как можно дальше, пока вам не посчастливится поймать такси.

Так было и со мной в тот вечер. В конце концов я остановил машину и через десять минут был уже у подъезда своего дома. Взлетев в несколько прыжков по лестнице, я открыл дверь своей убогой квартирки с чувством невероятного облегчения и благодарности. В эти минуты я был рад и облупившейся краске, и вытертой дорожке, и наполовину засорившейся раковине, и продавленной сетке на кровати – всему, к чему я успел привыкнуть в своей трущобе люкс, в самом уютном и безопасном месте во всем долбаном мире.

Ночью я почти не спал, ворочаясь в темноте с боку на бок и размышляя, не заявить ли мне в полицию. В конце концов, меня похитили, а кроме того, Г. Д. угрожал мне оружием. С формальной точки зрения, имело место нарушение сразу нескольких прекрасных и справедливых, освященных временем законов. Но как доказать, что все это действительно со мной произошло? В конце концов, мне не было причинено никакого физического вреда, а Г. Д. всегда мог выставить любое количество свидетелей, готовых поклясться на Библии, что я никогда не переступал порога рэп-клуба «только для черных». Наконец, Г. Д. мог упомянуть о смерти своего «любимого дяди Хершела», что, в свою очередь, привлекло бы внимание копов к обстоятельствам этого происшествия. А мне хотелось этого меньше всего.

Была ли выходка Г. Д. как-то связана с претензиями Марсено? В конце концов, что бы ни делал Хершел на участке Джея, это вряд ли было напрямую связано с его смертью. Мне казалось, что гнев Г. Д. был вызван скорее самим фактом гибели любимого дядюшки; о том, почему Хершел отправился работать на ночь глядя, он, похоже, даже не задумывался. С этой точки зрения, две проблемы не имели друг к другу никакого отношения, и все же я продолжал беспокоиться. О глубине моего беспокойства можно судить хотя бы по тому, что в конце концов я не выдержал, включил дешевенький ночничок, сел на кровати и, грызя ногти, стал размышлять о том, почему миссис Джоунз не казалась абсолютно уверенной в причинах, заставивших ее покойного супруга сесть в тот день за рычаги трактора. Потом я вспомнил, как Г. Д. упомянул, что его люди ищут Поппи. Это показалось мне как минимум любопытным. С одной стороны – учитывая, что именно Поппи вызвал «скорую» после того, как «обнаружил» мертвое тело, – их интерес выглядел вполне логично. Но с другой стороны, миссис Джоунз сказала, что именно Поппи дал ей адрес приобретенного Джеем офисного здания. Как это могло быть? Откуда Поппи мог знать адрес, если не от самого Джея? И зачем Джею вообще понадобилось держать его в курсе своих дел? Насколько я понимал, Поппи с его больными руками был просто давнишним полевым работником семьи Рейни, и знать адрес некоего офисного здания в центральной части Манхэттена ему было совершенно ни к чему. Кстати, откуда Г. Д. вообще узнал, что ферма Рейни была продана? Конечно, об этом можно было догадаться, когда на участке появились Марсено и его сотрудники, однако Г. Д. отнюдь не производил впечатления человека, который станет торчать на старой ферме. У него был рэп-клуб, которым нужно было управлять и который требовал более или менее постоянного присутствия владельца, следовательно, кто-то – возможно, старая миссис Джоунз – сообщил ему об этом. Она, однако, приехала в город повидаться с Джеем, достаточно рано – что-то около десяти часов утра, и мне казалось маловероятным – не невозможным, но маловероятным, – чтобы миссис Джоунз успела своими глазами увидеть на участке новых владельцев, которые – несмотря на сжигавшее мистера Марсено нетерпение – вряд ли могли отправиться на Лонг-Айленд с первыми лучами рассвета. Скорее всего, решил я, миссис Джоунз позвонила Г. Д. после разговора с Джеем. Этот вариант казался мне наиболее правдоподобным – несомненно, именно после ее звонка Г. Д. и отправил за мной своих наемных головорезов, и несомненно, именно миссис Джоунз – сто фунтов праведного гнева – описала мою внешность своему «опасному» племянничку.

Но и это не снимало всех вопросов. Я понимал, что раздобыть мое фото в принципе не трудно – для этого достаточно лишь пролистать размещенные в Интернете электронные копии официальных публикаций, посвященных городской недвижимости, и найти в них мое скверное черно-белое фото пятилетней давности. Другое не давало мне покоя: как люди Г. Д. узнали, где я буду вечером?

Возможно, они следили за мной с того самого момента, когда, расставшись с Джеем у его нового дома, я отправился сначала в стейкхаус, потом – домой, потом – на встречу с Марсено, и наконец – в школу?… Возможно, но весьма сомнительно. Скорее всего, они следили за Джеем, но потеряли его – очень уж быстро он выскочил из спортзала. И тут, на беду, им попался я. Они узнали меня, когда я выходил из школы, и решили действовать.

Размышляя обо всем этом, я во второй раз за последние тридцать шесть часов промчался по скоростной эстакаде, соединявшей Манхэттен с Лонг-Айлендом, и свернул в лабиринт местных дорог, ведущих на Норт-Форк. Обогреватель в машине – побитом доставочном пикапе с трафаретными надписями на дверцах и наклейках с изображением Иисуса на фарах – еле тянул, и хотя в животе у меня по-прежнему неприятно бурлило, я поминутно прикладывался к термосу с горячим крепким кофе, выдавая «на-гора» новые и новые тревожные вопросы, которые… нет, не сводили меня с ума, а наоборот – превращали в холодного, расчетливого, сверхпредусмотрительного и циничного рационалиста, каким я был, когда работал в своей юридической фирме. Я начал понемногу понимать, что все происходящее с Марсено, Г. Д., Поппи, миссис Джоунз и Джеем, в совокупности представляло собой некое устройство наподобие большой шестерни, соединенное с шестерней меньшего размера, которая, в свою очередь, приводилась в движение все тем же Джеем Рейни и зданием на Рид-стрит, которое он так сильно хотел иметь, – зданием, где снимал офис Дэвид Коулз, дочь которого Салли настолько возбуждала Джея, что он тайно посещал баскетбольные матчи с ее участием. Понимал ли сам Джей, насколько сложна закрученная им механика? И какое место занимала в ней Элисон? Несмотря на то, что она очень настойчиво просила меня помочь Джею, у меня сложилось впечатление, что ей почти ничего не известно о сделке, которую он собирался заключить. Тот факт, что Джей не дал себе труда объяснить мне запутанную историю здания на Рид-стрит, буквально в считанные дни сменившего трех собственников, свидетельствовал – он отнюдь не стремился обнародовать тот факт, что хотел приобрести именно это здание, и никакое другое. Из того, что счел нужным рассказать мне Марсено, следовало, что Джей сначала решил купить дом и только потом выставил на продажу принадлежащую ему землю. Оглядываясь назад теперь – хотя и теперь моя перспектива не особенно прояснилась, – я понимал, что момент, когда Джей покинул школьный зал и растворился в темноте вечернего Манхэттена, был своего рода поворотным пунктом в истории его болезни или мании. Какие бы фантазии ни лелеял он в своем сердце, отныне он устремлялся вослед им с удвоенной скоростью. То, чего так жаждала его душа, теперь казалось Джею столь близким и доступным, что свойственная ему естественная осторожность стала сковывать его и оказалась отброшена. Если Джей заметил меня в баскетбольном зале, он мог догадаться, почему я ищу его, и понять, что его могут искать и другие. Если же Джей меня не видел, его внезапное исчезновение могло означать, что, глядя, как Салли Коулз носится по площадке, он почувствовал себя достаточно уязвимым и принял меры предосторожности, чтобы не испытывать судьбу. Но как бы ни обстояло дело в действительности, мое отношение к Джею претерпело существенные изменения. Я выслеживал его, а это значило, что он превратился в дичь, а я – в охотника.

За очередным поворотом извилистой сельской дороги, сбегавшей к побережью Атлантического океана, передо мной вдруг предстал очаровательный, типично американский пейзаж, каким его изображают в туристских проспектах. Поначалу я едва не принял его за обман зрения – настолько живописны были простоявшие здесь не меньше трехсот лет прибрежные коттеджи, островерхие церквушки, внакрой обшитые вагонкой фермы, серебристо-седые бревенчатые амбары и старые канадские клены с толстыми сучьями. Разглядывая это великолепие, я понял, что две ночи назад снег и темнота не позволили мне по достоинству оценить усилия природы, потрудившейся над Джеевым участком и придавшей ему его современную стоимость. Открывшийся передо мной вид подобно машине времени в одно ошеломляющее мгновение перенес меня в прошлое, в более простые, примитивные времена. Нашим издерганным и нервным современникам подобная первозданность кажется почти пугающей и в то же время – неотразимо притягательной, ибо только в таких нетронутых патриархальных уголках они могут позабыть о мировом терроризме, о глобальном потеплении и генетическом прогнозировании, о том, что время по-прежнему бежит только в одну сторону – во всяком случае для тех из нас, кто по-прежнему прикован цепями к грот-мачте западного рационализма. Для каждого среднего американца подобные уголки как бы хранят давно забытую духовную атмосферу дониксонианской эпохи, когда каждый «кадиллак» был похож на космическую ракету, а силикон использовался только для герметизации оконных стекол. Тогда – много лет назад – Америка была местом спокойным и мирным, и люди нынешние будут с радостью платить за прошлое – платить в ценах наступившего двадцать первого века. По дороге я обогнал трактор, тащивший за собой воз сена; навстречу ему промчались один за другим три белых лимузина, везущих – кого? высокопоставленных служащих крупных корпораций? профессиональных атлетов? звезд кино? Еще через несколько миль за окнами моего пикапа промелькнули две строящихся площадки для гольфа и с полдюжины винных заводов – вызывающе дорогих зданий из стекла и плитки, торчавших посреди протянувшихся от дороги до самого горизонта аккуратных (ровно четыре фута высотой) рядов уложенной на шпалеры лозы. Между виноградниками попадались иногда старые фермы или скромные сельские домики, выходившие фасадом к главной дороге, – эти подлежали покупке и скорому уничтожению.

Все увиденные мною крупные владения, несомненно, были созданы путем объединения нескольких мелких участков. Это способ получить большой земельный надел был весьма дорогостоящим, требующим значительного времени и усилий и к тому же целесообразным лишь в периоды, когда цены резко ползут вверх, но, как сказал мне Джей, ставка на виноградники и винные заводы мирового класса, да еще в двух шагах от Нью-Йорка, который – не забудьте! – все еще слывет самым богатым городом на земном шаре не исключая Лондона, Гонконга и даже Эль-Кувейта, была делом гарантированно верным. А если учесть и другие факторы, – такие, например, как неконтролируемый рост Хэмптонской курортной зоны, недавние законодательные ограничения в использовании земли, принятые именно для того, чтобы упомянутый рост предотвратить или хотя бы замедлить, а также продолжающееся увеличение удельного веса населения пенсионного возраста, известное также как «старение нации», – то «верное дело» и вовсе превращалось в подобие кинематографического ограбления, когда бандиты приходят за деньгами в банк словно к себе домой.

Еще одно доказательство ожидало меня, когда я остановился в небольшом экстравагантном поселке под названием Саутхолд и нашел агентство недвижимости «Хэллок пропертиз», название которого запомнил по плакату, валявшемуся теперь в кювете при въезде на бывший участок Джея. Окна агентства были сплошь завешаны списками крупных участков земли и сделанными с воздуха фотографиями зеленеющих лесов, полей и роскошной береговой линии мыса Норт-Форк. Все это размещалось под недвусмысленными заголовками: «ПОСЛЕДНИЙ НЕОГРА-НЕННЫЙ БРИЛЛИАНТ» и «ИСТОРИЯ НЕ ПОВТОРЯЕТСЯ».

Как и следовало ожидать, внутри агентство напоминало пчелиные соты, состоящие из крошечных застекленных кабинетов и кабинетиков, в каждом из которых кипела какая-то насекомая жизнь. На стенах – для сведения клиентов – висели прайс-листы, и я не удержался, чтобы не прицениться. Дом-прицеп на участке площадью пол-акра обошелся бы мне в сто девяносто пять тысяч. Развалюха с одной спальней на таком же участке стоила уже триста двадцать тысяч. Неосвоенные участки по пол-акра на океанском побережье оценивались в четыреста двадцать пять тысяч. Два акра заболоченного кустарника на берегу солоноватого заливчика продавались за девятьсот пятьдесят тысяч. Превосходный коттедж у побережья с современной кухней и пятью спальнями, с теннисным кортом, «крыльцом с качелями» и «вечным» видом стоил полтора миллиона. Что же касалось участков, пригодных для виноградарства, то цены стартовали с трех миллионов и взлетали до луны и выше. То, что случилось в Хэмптоне Мартас-Виньярде, Нантакете, Малибу, Пеббл-Бич, Корал-Гейблз [23], повторялось и здесь. Что ж, Америка – всегда Америка: что бы в ней ни происходило, кто-то непременно должен был на этом разбогатеть.

Агенты в кабинетах сидели и стояли, разговаривали с клиентами по переговорным устройствам, оставлявшим свободными руки, сверялись с записями в гроссбухах и экранами компьютеров. В основном это были женщины – привлекательные, очень деловые женщины лет тридцати – сорока, но среди них я заметил и нескольких мужчин. Эти были постарше, но вид у них был жалкий, словно они продолжали держаться за погубленную карьеру лишь в силу привычки.

– Чем я могу вам помочь? – спросила меня женщина, представившаяся Памелой. Ее прическа напомнила мне тарелку сухого завтрака «Фростед флейкс» – дробленой кукурузы в сахаре.

Я ответил, что мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь о большом участке земли в Джеймспорте, проданном буквально на днях.

– На берегу пролива, – уточнил я.

– Что-то не припомню такого… – сказала Памела, вежливо рассматривая мои ботинки.

– Его приобрела чилийская винодельческая компания.

Памела нахмурилась:

– Мы ничем таким не занимались.

– А я уверен, что это было именно ваше агентство. При въезде на участок стоял знак «Хэллок пропертиз».

– Нет, не может быть.

Я уставился на ее «кукурузу в сахаре». Почему-то она меня нервировала.

– Кто же в таком случае мог заниматься этим участком? Ведь он, кажется, находится на вашей территории.

– Этого я не знаю.

– Может быть, он продавался по частям разными агентами?

– Не могу вам сказать. – Даже для риелтора Памела была, пожалуй, чересчур скрытна. О продаже она не могла не знать – крупные участки на побережье были, несомненно, лакомым кусочком для любого агента.

– Покупатель сообщил мне со слов одного из ваших агентов, – сказал я, делая вид, будто заглядываю в какие-то записи, хотя в руке у меня был абсолютно чистый лист бумаги, – что на эту землю претендовал еще кто-то, так что если бы он отказался от сделки, участок был бы немедленно продан третьей стороне.

Памела, часто моргая, продолжала рассматривать мои ботинки.

– Возможно, – добавил я, – мне следует упомянуть о том, что я – адвокат из Нью-Йорка и специализируюсь на сделках с недвижимостью.

Наконец Памела подняла голову. Ее улыбка показалась мне заученной, будто приклеенной к лицу.

– В таком случае вам нужно поговорить с Мартой, – сказала она. – А для начала запомните следующее: этот участок – старая ферма Рейни – никогда не проходил через наше агентство. Официально не проходил. – Памела слегка понизила голос. – Я не знаю, что могла наболтать покупателю Марта, возможно, она даже поставила у фермы наш знак. Она могла даже сказать, будто… Впрочем, меня это не касается.

Я притворился, будто записываю ее слова.

– Простите, как, вы сказали, ваше имя? Мистер э-э-э…

– Билл Уайет.

Памела повела меня между разгороженными кабинетиками. Выйдя из этого лабиринта, мы оказались в отделанном дубовыми панелями коридоре, заканчивавшемся закрытой дверью.

– Марта? – позвала Памела.

Никто не откликнулся, и она толкнула дверь. Комната, куда мы попали, не могла, пожалуй, составлять больший контраст с тесными клетушками, мимо которых я только что проходил. Это был кабинет риелтора старой закваски; такими офисы агентов по продаже недвижимости были лет сорок – пятьдесят назад. Довольно просторный кабинет был битком набит толстыми картонными папками с подшитыми в них документами, пожелтевшими крупномасштабными картами местности, свернутыми в трубку геодезическими планами и кадастровыми таблицами пересчета налогов. Несмотря на ранний час, в кресле за столом крепко спала грузная пожилая женщина. Платье домашнего покроя слегка распахнулось на ее могучей груди; в руке женщина держала чайную ложечку. На столе перед ней стоял недопитый стакан чаю и лежала толстая биография герцога Виндзорского. К креслу была прислонена трость для ходьбы.

– Марта! – заорала у меня над ухом Памела. – Алло!!!

– А?! Что?! – Пожилая женщина заморгала и проснулась. – В чем дело, Пэм?

– Это мистер Уайет, – злорадно сказала Памела.

– Как поживаете, мистер Уайет? – невозмутимо поздоровалась Марта.

– Он хочет обсудить продажу старой фермы Рейни.

– Вот как?…

Две женщины с ненавистью разглядывали друг друга, потом Памела сказала:

– Пожалуй, я вас оставлю, чтобы окончательно не спятить.

И она ушла, громко стуча каблуками.

– Будьте добры, закройте дверь, пожалуйста, – сказала Марта, когда шаги Памелы затихли. Я повиновался, и она властным жестом указала мне на мягкое кресло по другую сторону стола. – Ужасная женщина эта Пэмми, – добавила Марта и вздохнула. – Дерзкая, развязная, грубая… Просто уличная девка, другого слова не подберешь.

– В самом деле?

– Да. Мы оказались в одной упряжке, и, поверьте, ни я, ни она не испытываем от этого никакого удовольствия. Я научила Пэмми всему, что знала, но благодарность и верность нынче не в почете.

– Это было ваше агентство? – догадался я.

– До сих пор мое, – Марта с вызовом кивнула. – Его основал мой отец еще в 1906 году. – Она поправила распахнувшийся ворот платья. – Я была единственным ребенком в семье, мистер Уайет. Сейчас мне восемьдесят три, и опыта мне не занимать.

– Да, – согласился я, – вы, наверное, многое повидали.

– Очень многое, – подтвердила она. – Я, например, еще помню времена, когда грузовики с картошкой шли по главной дороге потоком. У нас был один врач на всю округу; зимой мы платили ему дровами, а летом – продуктами с полей и огородов. Тогда про Норт-Форк еще никто и не слышал, но для меня он – самое красивое, самое лучшее место в мире. Теперь, конечно, многое изменилось, всего и не пересказать. Раньше, к примеру, все, кто здесь жил, пользовались только колодезной водой; устриц в сезон можно было есть хоть три раза на дню, и лангустов тоже. У нас был очаровательный приход…

Надо ей поддакивать, подумал я.

– Сколько в те времена стоила хорошая ферма, Марта?

– Примерно триста долларов за акр.

– А теперь?

– О, теперь все непременно хотят разводить виноград, так что участки идут по цене от семисот долларов и выше.

Я кивнул в сторону висевшей на стене карты:

– Ну а в будущем?

– В будущем?… – Марта вздохнула. – Это довольно легко себе представить, мистер Уайет. Дома за миллион на берегу, дома за миллион в глубине, виноградники состоятельных людей, винные заводы очень состоятельных… Все крупные фермы перейдут на виноград, помяните мое слово. Все так уперлись в этот виноград исключительно из-за проблем с водопользованием, понимаете? Виноград – культура, которая не оказывает вредного влияния на природу; она не требует частого полива и широкомасштабного использования пестицидов. Правительству такие вещи нравятся. Среди винозаводчиков тоже довольно много сторонников защиты окружающей среды… – Она положила ложку в стакан. – Удивительно, как много времени понадобилось миру, чтобы узнать о нашем тихом уголке!

Я почувствовал, что старая Марта Хэллок начинает мне нравиться.

– Я хотел бы знать весь расклад, – сказал я. – Не могли бы вы меня немного просветить?

– Тут и просвещать особенно нечего. Восемьдесят два участка с выходом к морю и виноградники… В долине Напа в Калифорнии ничего подобного нет. Плюс живописные бухточки и старые фермы, как в Новой Англии, плюс самый продолжительный для нашей широты вегетативный сезон, плюс два часа езды от Нью-Йорк-Сити… Еще два года назад здесь мог бы возникнуть еще один Хэмптон, но теперь – все, конец. Теперь у нас строгое зонирование, жесткие правила эксплуатации земельных участков.

– Мне кажется, люди вашей профессии не должны были от этого сильно пострадать.

– Если бы я была лет на тридцать моложе, я бы запросто продавала в год минимум полсотни домов. Что может быть выгоднее, чем сбывать королям капусту? Но я слишком стара, мистер Уайет, а люди почему-то боятся стариков. Очевидно, им кажется, что смерть – болезнь заразная. Впрочем, возможно, так оно и есть. Последний дом я продала три года назад, да и тот принадлежал моему соседу, так что это, наверное, не считается. Я потеряла хватку, и кроме меня в этом, наверное, никто не виноват. Сейчас я владею половиной агентства, но уже давно ничего не зарабатываю, так что теперь от меня могут избавиться каждую минуту. Пока меня но трогают – очевидно, дожидаются, что я сама умру. Тогда они положат меня в тачку и отвезут куда-нибудь с глаз долой.

Она говорила серьезно, но я ей не поверил. Для восьмидесятитрехлетней женщины Марта Хэллок казалась достаточно сообразительной и практичной особой.

– Как вам кажется, сколько вы еще продержитесь?

– Я-то? Может быть, минуту, может быть, две. Не могу сказать точно.

– Памела хочет выкупить вашу долю?

– Она хочет выжить меня, вот что!

– А вы?…

– У меня еще есть в рукаве козырной туз, как любил говаривать мой отец.

– Какой же, если не секрет?

– Я хорошо знаю эти места, – сказала Марта и, увидев, что я киваю, добавила: – Нет-нет, я действительно их знаю. Я исходила все окрестности с отцом и землемерами. Обычная топографическая карта мало что дает. Я хорошо представляю, где текут ручьи и какие районы затопляет во время паводков, я помню страшное наводнение 1957-го, помню, какими были раньше границы участков. – Она постучала себя согнутым пальцем по голове. – Это еще кой-чего стоит, мистер Уайет. Правда, с каждым днем все меньше и меньше, и все-таки…

– Кроме того, – сказал я, – мне кажется, что никто, кроме вас, не умеет разговаривать со вдовами старых фермеров.

– Да, – согласилась Марта Хэллок. – Они знают меня, и они мне доверяют – не то что этим вертихвосткам в модных машинах с откидывающимся верхом. Половина этих девчонок дружат с застройщиками и подрядчиками. Дружат, вы понимаете?… Подолгу ужинают с ними бог знает где, а утром приезжают в офис в таком виде, словно их сквозь кусты волочили! Памела принимает на работу только таких, кто на нее похож. – Она слегка пожала плечами. – С ее стороны это, конечно, правильно. Так ей проще держать своих девок под контролем.

– У вас есть дети, Марта?

Она резко подняла голову, и я понял, что мой вопрос попал в цель.

– В жизни я совершила немало ошибок, мистер Уайет. Некоторые из них были связаны с мужскими туфлями.

– Простите, с чем?

– С мужскими туфлями, мистер Уайет. Утром на коврике возле своей кровати я видела их много, много раз, если вы понимаете, что я хочу сказать. – Ее глаза озорно блеснули. – Я знаю, сейчас в это трудно поверить, но…

– Я уверен, Марта, что и сейчас…

– Нет, нет, мистер Уайет, сейчас я просто старая перечница, но когда-то я действительно… Я сожалею только о том, что когда пришло время остепениться, я не… Зато я ни для кого не стала обузой. – Она замолчала, внимательно разглядывая остатки чая в стакане. Я не сомневался, что каждое ее слово соответствует истине – как и в том, что все они были сказаны с вполне определенным расчетом. Марта Хэл-лок талантливо разыгрывала одинокую старую женщину, но ее игра меня не обманула. Тридцать лет назад она была крутой пятидесятилетней бизнесменшей – неуступчивой, находчивой, педантичной, агрессивной. Такой она и осталась, ничего не потеряв и лишь прибавив опыт еще трех десятилетий.

– Итак, – сказала Марта, – что я могу для вас сделать?

– Что вам известно о старой ферме Рейни?

– Участок неплохой, восемьдесят с чем-то акров. Он расположен между Северной дорогой и проливом, западный угол чуть приподнят, но низин почти нет. Возможно, местами его не мешало бы подровнять. Побережье обрывистое, песчаный склон подвержен эрозии: за последние сто лет участок Рейни стал короче футов на пятьдесят, так что лучше всего как-то его укрепить. В начале двадцатого века на этой земле сажали в основном картофель, но в шестьдесят шестом из-за фитофтороза владелец переключился на капусту и выращивание цветов, чередуя одно с другим. Какое-то время там был питомник фруктовых деревьев, потом еще что-то… Рассел Рейни был очень приятным мужчиной, я его хорошо знала. И земля у него была хорошая.

– Рассел Рейни – это, по-видимому, отец Джея Рейни?

– Нет, нет. – Она резко покачала головой. – Не отец – дед.

– А где же отец?

– Надеюсь, он сейчас там, где очень, очень жарко. – Она усмехнулась.

– Это вы занимались продажей земли Джея Рейни?

– Нет, участок был продан частным образом.

– Но по моим сведениям, у вас был договор с покупателем – неким мистером Марсено из Чили, – не сдавался я.

– Я старая женщина, мистер Уайет, я способна заснуть в собственном кресле, один глаз у меня практически ничего не видит. По ночам у меня затекают ноги, к тому же я принимаю много сердечных лекарств. И, честно говоря, мне иногда трудно припомнить, что я делала и чего не делала. – Она рассеянно помещала ложечкой чай. – И хотя я – обычная деревенская девчонка, которая с грехом пополам научилась продавать землю, на своем веку я встречала много разных людей – бизнесменов, киноактеров, двух сенаторов, трех губернаторов, кучу конгрессменов и других, кто приезжал на нага остров. Я встречалась с иранским шахом, когда он приезжал сюда на лечение. Я знала Джо Ди Маджио, генерала Уэстморленда и Джеки Глисона [24]. Как видите, мистер Уайет, я привыкла к тому, что люди, у которых есть ко мне какое-то дело, говорят без обиняков. Мы же с вами уже полчаса болтаем о всякой ерунде – вернее, я болтаю о всякой ерунде, а между тем я до сих пор не знаю, зачем вы ко мне пожаловали.

– Я адвокат Джея Рейни, Марта, и представляю его интересы. По его просьбе я ознакомился с контрактом на продажу земли, и – признаюсь откровенно – кое-что показалось мне странным. Я посоветовал Джею не подписывать его, но он меня не послушал. И вот теперь у Джея возникли проблемы, к тому же покупатель оказывает на него сильное давление.

– Покупатель хочет расторгнуть сделку? Бросьте, мистер Уайет! Зачем ему это? Он получил прекрасный участок, действительно прекрасный!

– Есть одна закавыка. Марсено уверен, что под землей что-то спрятано, и он очень хочет узнать, что именно.

– Ему небось не терпится начать вспашку под посадку?

– Совершенно верно. Он намерен посадить здесь виноград сорта мерло. По его словам, на урожай можно рассчитывать не раньше чем через три года, так что терять еще больше времени ему не хочется.

– Я знаю, – задумчиво проговорила Марта. – Лоза действительно начинает давать урожай на третий – пятый год.

– Может быть, вы и Марсено знаете?

Марта взяла со стола биографию герцога Виндзорского, рассеянно перелистнула страницу. При этом голова ее наклонилась, и я увидел, какие редкие у нее волосы на макушке.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35